Чужие законы

Глава первая

  Дядя Гриша был человеком правильным. Настолько правильным, что аж скулы сводило у всех, кто имел несчастье с ним породниться.

  Жил он в частном доме на окраине райцентра, держал пасеку, двух коз и жену Раису Петровну, которая за тридцать лет совместной жизни научилась молчать так выразительно, что это молчание орало громче любого скандала. Дядя Гриша любил порядок. Не то чтобы он был злым — нет, он был убеждённым. А убеждённость, как известно, страшнее злобы, потому что злоба хоть иногда устаёт.

  Правила у дяди Гриши были свои. Не Божьи, не людские, не государственные — гришины. Он их сам придумал, сам утвердил и сам же назначил себя единственным судьёй и исполнителем. Правила эти он нигде не записывал, потому что записанное можно оспорить, а вот сказанное в лицо тоном, не терпящим возражений, — попробуй оспорь.

  Первое правило: в его доме деньги считаются только его. Второе: чужое мнение выслушивается ровно две минуты, потом прерывается фразой «ну это ты брось». Третье: родственник, пришедший без предупреждения, — не родственник, а нахлебник. Четвёртое: если дядя Гриша сказал «надо», значит, надо, а если кто-то думает иначе, значит, он дурак или враг, или, что хуже всего, дурак и враг одновременно.

  И было ещё одно правило, главное, о котором дядя Гриша никогда не говорил вслух, но которое пронизывало всё его существо: с родных спрашивать можно строго. Потому что родные — они никуда не денутся. С чужими-то разговор короткий, а вот с роднёй — тут тебе и власть, и суд, и удовольствие от собственной правоты. Родня — она как глина под рукой: лепи что хочешь, всё стерпит, всё простятся, потому что кровь.

  Дядя Гриша не понимал одной простой вещи, о которой старики в деревне говорили шёпотом, крестясь на образа: за всё, что ты требуешь с родных по своим законам, спросят с тебя. И спросят не по-людски, не по-божески, а по той самой строгости, которую ты сам в мир запустил. Только развернётся она к тебе другой стороной, и будет тебе тошно так, что чертям в аду и то икаться станет от зависти.

  Но дядя Гриша в это не верил. Он вообще мало во что верил, кроме собственной правоты.


Глава вторая

  Племянник Колька, сын покойной Гришиной сестры, появился на пороге в мае, с рюкзаком за плечами и надеждой в глазах. Парню было двадцать три, он только что вернулся из армии, работу в городе не нашёл, а тут как раз тётка Раиса написала: приезжай, мол, дядька твой поможет, у него хозяйство, руки нужны.

  Колька был парнем простодушным. Не глупым — простодушным. Он искренне верил, что родственники — это такие люди, которые всегда за тебя. Он вырос без отца, мать умерла рано, и дядя Гриша был для него последней ниточкой, связывающей с семьёй. Колька ехал в райцентр с чувством, которое потом будет вспоминать с горькой усмешкой: он ехал домой.

  Дядя Гриша встретил племянника на крыльце. Оглядел с головы до ног — оценивающе, как барышник лошадь на ярмарке. Потом сказал:

— Ну, заходи. Только сразу уговор: у меня в доме свои порядки. Не понравится — скатертью дорога, не держу. Понял?

— Понял, дядь Гриш, — кивнул Колька. — Спасибо, что приютили.

— Приютил, — усмехнулся дядя Гриша. — Я не приютил, я работу дал. За работу — кров и харчи. А дальше как себя покажешь. У меня, знаешь, разговор короткий: кто работает — тот ест, кто не работает — тот скатертью идёт. Правило такое.

  Колька снова кивнул. Правило было справедливое. Разве ж это плохо — работать за кров и еду? По-честному же.

  Он ещё не знал, что «работа» в понимании дяди Гриши означала всё, что дяде Грише в голову взбредёт, в любое время суток, без выходных и без права на «нет». Он ещё не знал, что «харчи» — это суп из того, что Раиса Петровна приготовит, а Раиса Петровна готовила то, что дядя Гриша разрешит, а разрешал он ровно столько, сколько сам считал нужным. Он ещё не знал, что «кров» — это летняя кухня с раскладушкой, где зимой минус пятнадцать, а летом комары размером с воробья.

  Но самое главное — Колька ещё не знал, что дядя Гриша придумал для него особый свод законов. Персональный. Потому что племянник — это же не просто работник, это родная кровь, с которой можно строго. С которой даже нужно строго. Для его же, Кольки, пользы.


Глава третья

  Первый конфликт случился на второй неделе. Дядя Гриша велел Кольке чинить забор с северной стороны — там столбы подгнили. Колька посмотрел, почесал затылок и сказал:

— Дядь Гриш, а может, сначала крышу на сарае подлатать? Дожди пойдут — сено подмокнет. А забор-то постоит ещё, он же не падает.

  Дядя Гриша побагровел так, что Колька испугался — не удар бы хватил.

— Ты кто такой, — тихо спросил дядя Гриша, — чтобы мне указывать? Я сказал — забор. Значит, забор. А про сарай я сам знаю. Я тут тридцать лет живу, а ты три дня. Понял?

— Да я не в том смысле, дядь Гриш...

— В том, в том. Я слышал, в каком. Я, Колька, людей насквозь вижу. Ты думаешь, ты умнее меня? Думаешь, дядька тёмный, дядька не понимает? А я понимаю. Я всё понимаю. И запомни: в моём доме моё слово — закон. Не нравится — собирай рюкзак.

  Колька забор починил. Вечером пошёл дождь, сено в сарае подмокло наполовину. Дядя Гриша вышел утром, посмотрел на мокрое сено, покачал головой и сказал:

— Вот что значит неправильно работу планировать. Надо было забор раньше начинать, тогда бы успели. Эх, молодёжь, молодёжь. Учить вас, учить.

  Колька молчал. Он тогда ещё думал, что это он в чём-то виноват. Что надо было иначе, умнее, ловчее. Он же не знал, что при любом раскладе виноват был бы он, потому что дяде Грише нужен был виноватый. Не конкретно Колька — вообще виноватый. Дядя Гриша всю жизнь искал того, кого можно наставить на путь истинный, потому что без этого его собственный путь казался ему недостаточно прямым.


Глава четвёртая

  Дальше пошло веселее. Колька нашёл подработку в соседнем селе — мужики попросили помочь баню срубить. Заплатили, не поскупились. Колька пришёл домой довольный, деньги на стол положил — думал, в общий котёл, по-честному.

  Дядя Гриша посмотрел на деньги и сказал:

— Это что?

— Заработал, дядь Гриш. Вам на хозяйство.

— Мне? — Дядя Гриша прищурился. — А ты, значит, решил, что ты мне должен? С чего вдруг? Ты мне не сын, чтобы долги возвращать. Ты мне племянник. Племянник мне ничего не должен. У меня к тебе разговор другой: ты живёшь за мой счёт, ешь мой хлеб, спишь под моей крышей. И вот эти твои деньги — они куда должны идти? В общий котёл? А котёл-то мой. Или ты думаешь, что ты уже в доле?

  Колька растерялся:

— Да нет, я думал...

— Ты думал. Опять думал. А думать надо не тебе, а мне. Я тут хозяин. И деньги твои — не мои, я их не возьму. Себе оставь. Только тогда и расходы свои сам неси: за свет, за воду, за то, что в доме живёшь, — с этих денег платить будешь. А то ишь — заработал он. Заработал — так трать. А я посмотрю, какой ты самостоятельный.

  Колька деньги оставил, но радость от них пропала. Он тогда первый раз почувствовал что-то нехорошее — не обиду даже, а тоскливое недоумение. Как будто его поставили на шахматную доску пешкой и объявили, что он может двигаться только вперёд, но при этом каждый шаг назад будет считаться предательством.

  А через день дядя Гриша при всех — при Раисе Петровне, при соседе, приехавшем за мёдом, — сказал:

— Вот, Колька у нас заработал. Молодец. Только вот беда: не понимает пока, что в семье деньги — общее дело, а не личное. Ничего, научится. Я его научу. Я из него человека сделаю.

  Колька стоял и слушал, как его «делают человеком», и молчал. Потому что возразить дяде Грише было нельзя — это было бы «хамство», «неблагодарность» и «неуважение к старшим». Все три обвинения дядя Гриша придумал давно и выдвигал по любому поводу.


Глава пятая

  К осени Колька познакомился с девушкой. Обычная история: местная, работает в магазине, зовут Настя, глаза весёлые, смеётся часто. Колька начал с ней гулять — сначала просто провожал до дома, потом стали вместе в кино ездить в райцентр.

  Дядя Гриша узнал об этом через неделю. Как узнал — неважно, в райцентре слухи летят быстро, а у дяди Гриши были глаза и уши везде, где ему хотелось иметь глаза и уши.

— Колька, — сказал он вечером, усаживаясь напротив и складывая руки на столе, — мне тут доложили, что ты с девкой связался. С Настей этой. Из магазина.

— Ну да, — Колька удивился. — А что такого? Она хорошая.

— Хорошая, — повторил дядя Гриша. — А ты знаешь, что у неё мать разведёнка? А отец пьёт? А сама она в этом магазине копейки получает, замуж выскочить хочет — и всё? Ты думаешь, она тебя любит? Она твоего мужика в тебе любит. Чтоб кормил. Чтоб крышу дал. Я этих баб знаю.

— Дядь Гриш, вы её совсем не знаете...

— Я-то знаю, а ты нет. Молодой ещё. И вообще: я тебе не для того работу дал, чтобы ты по вечерам на свиданки бегал. У тебя забор недоделан, крыша на сарае течёт — а он по кино ходит. Ну-ка, расскажи мне, что у тебя с этой Настей. Ну? Доложи по всей форме.

  Колька попробовал сказать, что это его личное дело, и это была его ошибка. Потому что дядя Гриша от слова «личное» приходил в состояние, близкое к священному ужасу, и начинал уже не кричать, а говорить тихо, ровно и страшно:

— Личное? — переспросил он. — Ну-ка, пойдём, посмотрим на твоё личное.

  Он взял Кольку за локоть и повёл к сараю. Там показал на крышу — течёт. Потом на забор — покосился. Потом на дом — я его, между прочим, в девяносто первом году строил, когда ты ещё под стол пешком ходил. И вот теперь ты мне говоришь «личное»? Да у тебя всё личное — за мой счёт! Ты в моём доме живёшь, моей едой питаешься, а туда же — «личное дело»!

  Колька той ночью не спал. Лежал на раскладушке в летней кухне и смотрел в потолок. И думал: почему дядька не может просто порадоваться, что я с девушкой познакомился? Почему всё в этом доме превращается в долг, в обязанность, в вину?

  Он тогда ещё не знал ответа. А ответ был прост: потому что дядя Гриша не умел любить. Он умел только считать. А считать он умел хорошо — особенно чужое несоответствие своим правилам. Особенно родное. Особенно то, которое никуда не денется.


Глава шестая

  Зимой Колька сломал ногу. Упал на гололёде, когда дрова таскал. Дядя Гриша отвёз его в больницу, заплатил за гипс, привёз домой и сказал:

— Вот. Видишь? Кто о тебе позаботился? Я. Не Настя твоя, не дружки-собутыльники, а я. Запомни это, Колька. Я тебе не просто дядя — я тебе вместо отца. А в долгу, знаешь, что делают? В долгу благодарят. Всю жизнь благодарят. Понял?

  Колька не понял. Он лежал с гипсом и думал: за что благодарить? За то, что он теперь вообще не может ходить, а дядя Гриша считает это своей заслугой? За то, что всю зиму он просидит без работы и без денег, а дядя Гриша будет ему напоминать, кто его кормит? За то, что он, Колька, теперь навсегда — должник?

  Но вслух сказал:

— Спасибо, дядь Гриш.

  Потому что не сказать было нельзя. Потому что дядя Гриша ждал. И если бы Колька не сказал — началось бы такое, что лучше уж с гипсом и с благодарностью.

  А благодарность дядя Гриша требовал по-особому. Не просто «спасибо» — а с подтверждением. С признанием его правоты. С тем, чтобы Колька повторял за ним: «Да, дядь Гриш, вы правы. Да, вы лучше знаете. Да, я дурак, что спорил».

  Колька повторял. Он тогда ещё верил, что это временно. Что он поправится, встанет на ноги, найдёт работу, съедет. Что это всё — трудный период, а потом будет нормально.

  Он не понимал, что для дяди Гриши не существует «потом». Для дяди Гриши существует только «всегда». Он придумал свои законы, чтобы держать всех на коротком поводке, и поводок этот не отпускал никогда. Особенно с теми, кто не мог уйти. Особенно с родными.


Глава седьмая

  К весне Колька поправился, но что-то в нём сломалось окончательно. Он стал молчаливым, послушным, безразличным. Работал, ел, спал. С Настей больше не гулял — она сама перестала приходить, потому что Колька её отталкивал: боялся, что дядя Гриша снова вмешается, снова будет «докладывать по всей форме», снова сделает ему больно через неё.

  Дядя Гриша был доволен. Он говорил Раисе Петровне:

— Видишь? Вот так и надо. Человек должен понимать, где его место. А то распустились все, понимаешь, права качают. А прав никаких нет. Есть обязанности. И у меня, и у тебя, и у Кольки. Пока обязанности выполняешь — живёшь. Не выполняешь — сам виноват.

  Раиса Петровна молчала. Она всю жизнь молчала и уже, кажется, забыла, что бывает иначе. Хотя однажды, когда Колька пришёл к ней за советом — как быть, куда деваться, — она посмотрела на него долгим взглядом и тихо сказала:

— Беги, Колька. Пока можешь.

  Но Колька уже не мог. То есть мог — ноги ходили, руки работали. Не мог другого: понять, что можно просто взять и уйти. Дядя Гриша так долго объяснял ему, что он никому не нужен, что он никчёмный, что он без дяди Гриши пропадёт, что Колька поверил. Поверил, потому что это говорилось так часто и так уверенно, а уверенность, как известно, заразительна.

  И тогда дядя Гриша сделал последний шаг. Тот самый, о котором потом сам же и пожалел, но понял это слишком поздно.


Глава восьмая

  В апреле дядя Гриша решил женить племянника. То есть не то чтобы женить — он решил, что Колька должен «остепениться», а остепенение в его понимании означало жену из «правильной» семьи, по его выбору, по его расчёту.

  Кандидатуру он подобрал сам: дочка его старого приятеля, Танька. Девка тихая, работящая, из тех, кто не перечит.

— Вот, — объявил дядя Гриша за ужином. — Танька — это тебе не Настя. Танька — из хорошей семьи. Отец её — мой друг, человек правильный. И я уже с ним переговорил. Осенью свадьба. Точка.

  Колька сидел и смотрел на него. И впервые за год с лишним — а может, и за всю жизнь — в нём что-то щёлкнуло. Он не закричал. Не вскочил. Он просто спросил, очень тихо:

— Дядь Гриш. А вы меня спросили?

  Дядя Гриша поперхнулся.

— Что?

— Вы меня спросили, хочу ли я жениться на Таньке? Спросили, люблю ли я её? Спросили, нужна ли мне вообще эта ваша свадьба?

  Дядя Гриша медленно поставил ложку. Лицо его пошло пятнами.

— Ты что, — сказал он, — опять мне условия ставишь? Ты кто такой, чтобы у меня что-то спрашивать? Я тебя, мальчишку сопливого, в дом взял. Я тебя кормил-поил. Я тебе ногу лечил. Я тебе жизнь дал — понял?! А ты мне — «спросили ли»? Ты в моём доме живёшь, ты ешь мой хлеб — и ты мне будешь «вы» говорить с такой наглостью?!

  И тут произошло то, чего дядя Гриша не ждал. Колька встал. Не резко — спокойно. И сказал:

— Я уезжаю. Завтра. Спасибо за всё, дядь Гриш. Денег я вам должен — я верну. Но я не останусь.

  Дядя Гриша заорал. По-настоящему заорал — так, что соседская собака залаяла. Про неблагодарность, про свинью, которую он пригрел, про то, что Колька без него сдохнет под забором, про то, что он, дядя Гриша, всё предвидел, всё знал, всегда знал, что этим кончится.

  Колька ушёл утром. С тем же рюкзаком, с каким приехал. Раиса Петровна сунула ему в карман три тысячи — свои, заначенные. Перекрестила в спину.

  Дядя Гриша смотрел из окна, как племянник идёт по улице, и говорил себе: ничего, вернётся. Куда он денется. Никому он не нужен, кроме меня. Вернётся, ещё и прощения просить будет.

  Колька не вернулся.


Глава девятая

  Первые месяцы дядя Гриша злорадствовал. Рассказывал всем, какой Колька неблагодарный. Ждал, что тот приползёт.

  Потом злорадство сменилось глухим раздражением. Потом — беспокойством. Потом — чем-то, что дядя Гриша сам себе не мог назвать. Он начал плохо спать. Ему снился Колька — молчащий, смотрящий. Просто смотрящий, без укора даже, и от этого взгляда дядя Гриша просыпался в поту.

  А в сентябре началось.

  Сначала у дяди Гриши сдохли пчёлы. Все, разом. Пасечник с соседнего района, которого он вызвал, посмотрел, понюхал и развёл руками: никогда такого не видел, будто разом все ушли, как будто их кто позвал.

  Потом козы перестали доиться. Потом в доме начал протекать потолок — именно над кроватью дяди Гриши, хотя крыша была новая. Потом его старый друг, тот самый, с которым он свадьбу Колькину сговаривал, вдруг перестал с ним здороваться — из-за какого-то пустяка, каких раньше было сотни, а тут — надулся и всё.

  Мелочи. Вроде мелочи. Но их было много. Слишком много. Они шли одна за другой, и каждая словно говорила: а вот это тебе. И вот это. И вот это.

  Дядя Гриша начал подозревать соседей. Потом Раису Петровну. Потом вообще всё пошло наперекосяк: в райцентре на него написали жалобу — вроде бы ни за что, вроде бы он всегда был уважаемым человеком, а тут вдруг налоговая заинтересовалась его пасекой, и пошло-поехало.

  Он ещё не понимал, что это не проклятие, не сглаз и не злой умысел. Это просто мир начал отвечать ему его же меркой. Той самой, которой он всю жизнь мерил родных. Той самой, по которой он придумывал законы для других и считал, что сам он их не касается.

  Мир — он как зеркало, только с задержкой. Долго терпит. Долго молчит. А потом разворачивается — и бьёт с той самой строгостью, которую ты в него запустил.


Глава десятая

  Всё случилось в ноябре.

  Дядя Гриша поехал в райцентр за кормом для коз. Дорога была мокрая, скользкая. Он всегда ездил быстро — считал, что правила дорожного движения писаны для дураков, а он человек правильный, ему можно.

  На повороте машину занесло. Не сильно. Но достаточно, чтобы дядя Гриша, выйдя из кабины, поскользнулся, упал и сломал бедро — то самое, опорное, на котором держался всю жизнь.

  В больнице ему сказали: лежать три месяца. Потом — ходить заново учиться. Может быть. Если повезёт.

  Дядя Гриша лежал в палате и смотрел в потолок. Тот самый потолок, который теперь, наверное, совсем протёк дома. Рядом никого не было. Раиса Петровна приезжала раз в неделю — передать продукты и выслушать, какая она нерадивая жена. Соседи не пришли. Друзья — тем более. Тот самый друг, с которым он свадьбу сговаривал, не пришёл. Настя — та, которую он когда-то назвал «девкой из магазина», — пришла один раз. Принесла апельсины. Постояла у двери. Сказала: «Поправляйтесь, дядя Гриша». И ушла.

  Он ждал, что придёт Колька. Он был уверен, что придёт. Потому что Колька же должен, Колька же виноват, Колька же должен прощения просить. Пусть приходит, дядя Гриша готов его простить. Великодушно. Сверху вниз. Как всегда.

  Колька не пришёл.

  Зато пришёл другой человек. Незнакомый. Молодой, в сером пальто, с папкой. Сказал: «Здравствуйте, Григорий Васильевич. Я по поводу вашего хозяйства. Есть вопросы».

  И тут дядя Гриша понял: мир пришёл спрашивать. По всей строгости. По всей форме. Той самой, которую он сам придумал и запустил в родных.

  Вопросов было много. Про пасеку без документов. Про коз, которых он держал, не оформив. Про землю, которую он «сам себе определил» тридцать лет назад. Про то, как он в девяносто девятом году «по-родственному» решил вопрос с покойной сестрой, матерью Кольки, — да так решил, что Кольке ничего не осталось.

  Дядя Гриша лежал, слушал и чувствовал, как что-то в нём обрывается. Как развязывается тот самый узел, который он завязывал всю жизнь. И как мир, который он всю жизнь считал своей вотчиной, оказался вовсе не его.

  Его спросили. Строго. По своим законам. Тем самым, которые он сам придумал для других. И оказалось, что эти законы — они не только для родных. Они для всех. И для него тоже.


Глава одиннадцатая

  Дядя Гриша выписался из больницы в феврале. Ходил он плохо — с палочкой, медленно, зло. Дом стоял запущенный, козы были проданы за долги, пасека заброшена. Раиса Петровна встретила его на крыльце — молча, как всегда.

— Ну что, — сказал он, — дожили. Всё из-за тебя.

  Она посмотрела на него долгим взглядом. Тем самым, который тридцать лет копила. И сказала:

— Нет, Гриша. Не из-за меня. И не из-за Кольки. А из-за тебя. Ты всю жизнь всех строил. Всех учил. Всем законы придумывал. А по своим законам жить не умел. И не будет тебе прощения, потому что ты его не просишь. Ты его требуешь. А требуют только у рабов. А рабы разбегаются. Вот и всё.

  Она повернулась и ушла в дом. Дверь закрыла — не хлопнула, а просто закрыла. И от этого тихого звука дяде Грише стало страшнее, чем от любого крика.

  Он остался стоять на крыльце. С палочкой. Один. Посреди двора, который сам же и построил, сам же и запустил, сам же и потерял.

  И тут произошло то, о чём старики шептались и чего он никогда не слушал.

  Пришёл Колька.

  Не так, как дядя Гриша ждал. Не с покаянием. Не с прощением. Колька пришёл с сумкой, где лежали документы. Спокойный, повзрослевший, чужой. Он приехал не к дяде — он приехал за матерью. За Раисой Петровной, которую в свои последние годы жизни та самая «разведёнка», мать Насти, приютила у себя в городе. За той самой Раисой Петровной, которая, оказывается, давно уже всё решила и всё подготовила, пока дядя Гриша «строил» племянника.

— Здравствуй, дядь Гриш, — сказал Колька. — Я за тёткой Раей. Она поедет со мной. И ещё — вот.

  Он положил на крыльцо папку.

— Это тебе. Тут всё, что ты с матерью моей сделал в девяносто девятом. Я три года собирал. Юристы сказали: дело — верное. Я мог бы подать. Но не подам. Знаешь почему?

  Дядя Гриша молчал.

— Потому что ты уже наказан. Не мной. Не судом. А тем, что у тебя осталось. Пустой дом. Больная нога. Никто не придёт. Никто не позвонит. И вот это, — Колька обвёл рукой двор, дом, запустение, — это не я тебе сделал. И не мир даже. Это ты сам. Ты всю жизнь спрашивал с других по своим законам. А когда спросили с тебя — не выдержал. Так вот: законы-то твои, дядь Гриш. И отвечать по ним тебе. До конца.

  Он помог Раисе Петровне сесть в машину. Уехали.

  Дядя Гриша стоял на крыльце и смотрел вслед. И тогда — впервые за всю жизнь — он заплакал. Не от жалости к себе. От понимания. От того самого страшного понимания, которое приходит слишком поздно: он всю жизнь требовал любви, а получал только страх. Он всю жизнь строил порядок, а построил пустоту. Он всю жизнь считал, что он — центр вселенной, а вселенная оказалась не про него.

  А в это время — далеко-далеко, там, где, говорят, чертям тошно становится от человеческой глупости, — кто-то очень старый и очень уставший от людских законов посмотрел на этот двор, на этого человека с палочкой, на его слёзы, и тихо сказал:

— Ну вот. Спросили. По всей строгости. По его же мерке. И тошно, конечно. Но справедливо.

  И добавил, помолчав:

— А ведь мог бы просто любить. Без законов. Без правил. Без «я сказал — значит, так». Мог бы. Да кто ж ему объяснит теперь.


Эпилог

  Через год Колька с Настей поженились. Скромно, в городе, без дяди Гриши. Раиса Петровна сидела на почётном месте и впервые за тридцать лет улыбалась — по-настоящему, не через силу.

  А дядя Гриша так и жил в своём доме. Один. Иногда к нему заходила Настина мать — та самая «разведёнка» — приносила суп и молча уходила. Дядя Гриша сначала ворчал, потом перестал. Потом начал говорить ей «спасибо». Потом — «простите». Она не отвечала. Просто приходила снова.

  Говорят, перед смертью он позвал священника. Исповедовался долго. Священник вышел от него задумчивый и сказал только:

— Тяжёлый человек. Но, кажется, понял. Под конец — понял.

  Понял ли он на самом деле — никто не знает. Но старики в деревне говорят: с тех пор как дядя Гриша умер, в его доме по ночам горит свет. Никто не зажигает — а горит. И те, кто проходил мимо, слышали, как будто кто-то внутри разговаривает сам с собой. Тихо так. И всё повторяет:

— Спросили. По всей строгости. По моим законам. Спросили...

  А потом — тишина. И свет гаснет. До следующей ночи.


  P.S. А мораль, как всегда, проста и стара, как мир: если ты придумываешь законы для других — будь готов, что однажды по ним спросят с тебя. И спросят так, что чертям тошно станет. Поэтому — думай. Думай, прежде чем требовать. Думай, прежде чем судить. Думай, прежде чем говорить «я сказал — значит, так». Потому что родные — они не глина. Они люди. А люди — они уходят. И остаётся только пустой дом, больная нога и свет, который горит по ночам — не для тебя, а для тех, кто ещё способен понять.

  Понять, что единственный закон, который стоит придумывать, — это закон любви. Всё остальное — от лукавого. И от собственной глупости.