Глава 24
Сгорбившись над листком бумаги, он продолжал писать о своей жизни здесь, где все дни похожи один на другой до тошноты.
«У меня всё нормально, даже неплохо, насколько это возможно в таких условиях. Но, по дому очень скучаю, очень не хватает вашего тепла, советов и возможности просто вас обнять. Скоро мне должны дать разрешение на длительную свиданку. Буду ждать вас с нетерпением. Много продуктов сюда не тащите, не тратьтесь, с голоду я не помираю.
Мамочка, милая моя, береги себя. Не изводи себя мыслями и переживаниями за меня, пожалуйста. Я сам виноват и сам должен пройти этот путь, чтобы всё искупить и измениться. И папу тоже прошу сильно не расстраиваться. Напишите, как ваше здоровье? Как дома дела? Пишите обо всём, мне все новости вашей жизни интересны, даже самые простые. Берегите себя, мои родные. Люблю вас, целую. Ваш сын».
Евгений последнее время часто думал о своём маленьком сыночке, которого видел только один раз. «Уже много прошло времени. Люба не получает от меня никакой помощи, что она думает обо мне? Ведь она тоже мать, Мать моего маленького сына. А я даже не могу ему помочь. Скорее всего проклинают там меня непутёвого. Да разве в этом дело? Главное, что даже не могу сказать родителям, что у них есть внук. А сказать надо…»
Прошло совсем немного времени, и Женьке подписали разрешение на длительное, трёхдневное свидание. Приехали оба, и мама, и папа.
Мама плакала все три дня длительного свидания и никак не могла успокоиться. Женька увидел, как она сразу вдруг постарела, как часто пила таблетки от давления. «А ведь ей нет ещё и пятидесяти. Ещё до пенсии шесть лет работать. А она уже сейчас, как старушка выглядит: седина появилась, глаза выцвели. Отец-то правду писал, что она всё время плачет и сердце своё сильно «посадила».
Что они уже давно стали бабушкой и дедушкой, он им так и не сказал, не смог ещё больше расстроить маму. А в том, что она расстроится, он даже не сомневался. Родители пробыли с сыном трое суток и уехали.
Снова потянулись будни. Женьке и в самом деле жилось неплохо. За ним убирали, стирали его одежду, не нагружали работой, тем паче тяжёлой. Главной его работой, по-прежнему, была игра, добывание денег. В общем, жизнь была сытой, но она ежедневно была сопряжена с колоссальным риском. «Последняя игра неплохо прошла, а что будет в следующий раз? Постояльцы хат всё время меняются. Вдруг нарвусь на более удачливого оппонента, проиграюсь в пух, а отдавать чем? Тогда всё потеряю, все привилегии и авторитет. Жуть. Снова я чувствую себя канатоходцем, идущим над пропастью с завязанными глазами и без страховки. И так каждый день в ожидании и напряжении», – думал он.
Мучила его ещё одна мысль: как там живётся его маленькому сыночку? И Евгений, собравшись с духом, написал маме письмо, в котором и сообщил ей, что уже почти четыре года, как у них с отцом в Сочи растёт внучок, маленький Женечка. Сообщил адрес Любы. «Дорогая, любимая моя мамочка! Я понимаю, что я негодяй и подлец. Прости меня хоть чуточку. Я уже много времени не имею возможности помогать своему ребёнку, да и когда в бегах был, редко деньги отправлял. Я вам с папой сберегательные книжки оформлял и деньги на них перечислял. Если у вас там что-то осталось, пошлите немного Любе на тот адрес, что я написал. Освобожусь, непременно рассчитаюсь с вами». В этот раз ответ из дома пришёл не скоро, писал папа.
«Что же ты делаешь с нами, сын? – писал отец, – Мама после твоего письма сразу слегла, попала в больницу. Сколько страшных дней я провёл с ней, пока, наконец, ей лучше стало. А как только полегчало, сразу же собралась в Сочи. Ну, ты маму знаешь, если что решила – не остановишь. Вот и мы на море побывали, нежданно-негаданно. Только там пока тоже холодно, даже снег есть. Были по тому адресу, что ты нам дал. Почему ты не сообщил об этом раньше, неужели хотел лишить нас и этой радости? За что, сын? Мама и бабушка Любы очень хорошие люди. Приняли нас, хоть наша мама опасалась, что они нам даже дверь не захотят открыть. Мы долго с ними говорили, они нам фотографии внука показали и даже подарили одну, мама очень просила. Пятый год ему. До чего же он на тебя маленького похож, просто копия твоя. Самого Женечку мы не увидели и теперь уже, наверное, никогда не увидим. Любе год оставался до окончания учёбы, так она институт экстерном закончила, замуж вышла и теперь живёт в Чехословакии. Муж у неё оттуда, он старше неё, раньше отучился и увёз их в свою страну. Они оба детские хирурги. Денег твоих мама Любы не взяла, сказала, что теперь эти деньги не нужны Женечке, так как Вацлав (зять их) его усыновил. Вот и счастья побыть бабушкой и дедушкой ты нас лишил. Испоганил ты свою жизнь картами, сын, очень сильно испоганил. У тебя сейчас достаточно времени, чтобы хорошо подумать над этим и сделать правильные выводы».
Женьку ошарашило это письмо. Выходит, что сыночка своего и он теперь не увидит никогда. Жизнь его словно потеряла один из своих ярких, радующих цветов и стала не такой привлекательной. Несколько ночей он почти не спал, ворочался на своей шконке, переживая новость, но повседневные дела и вопросы, которые ему приходилось решать отвлекли его и вскоре он уже всё реже вспоминал об этом.
Женьку в зоне уважали. Вообще, все шулеры входили в высшую тюремную касту, а Бес был опытным каталой, он умел играть тонко и великолепно манипулировал колодой. Решал крупные финансовые вопросы и регулярно пополнял общак. К нему обращались многие, желающие научиться играть в карты, но это стоило немалых денег, а деньги были не у всех. Некоторых зеков он обучал за небольшую мзду, тех кто вызывал в нём уважение. Ибо за проигрыш в тюрьме спрашивали очень строго. Достаточно сказать, что одним из условий принятия в воры в законе числилось умение играть в карты и это условие стояло в воровском кодексе, имеющем большой вес в криминальном мире. Во всех камерах упоминали имя Николая Зыкова, известного в воровском мире «Якутёнка», которого боялись все катраны и казино крупных городов. Где бы он ни играл, он уносил с собой самый большой куш. Легендарный вор был и отменный катала.
Случилось Евгению с такими же, как он, каталами за один общий игровой стол сесть. Игра была «на шанс» (в этом случае на престиж). Договорились играть один на один, по очереди по десять партий. Каждый следующий играл с победителем предыдущих партий. Разрешалось использовать любые шулерские приёмы и техники обмана: краплёные карты, фальшивые тусовки и снимание колоды. Это была своеобразная дуэль на профессионализм, тренировка навыков и способ заявить о своем высоком статусе в криминальной иерархии. Бес прекрасно знал, что его визави – такой же профессионал, который будет крутить колоду, сдавать карты снизу, использовать «маяки», подтасовывать карты и применять любые другие технические уловки. К тому же у него наверняка есть помощники, которых в такой игре разрешено использовать. Самое главное в такой игре, её стержень – надо заметить шулерский приём, поймать противника на этом и грамотно обосновать. В этот момент можно остановить игру без последствий для себя. Но это ещё не всё. Чётко надо объяснить, а лучше в точности повторить тот самый приём, что применил соперник. Игра шла очень быстро, отрывисто и предельно рационально. Партнёры понимали расклад практически на интуитивном уровне и буквально по двум словам или жестам. Многие партии даже не доигрывались до конца, так как ещё до финального хода обоим становилось кристально ясно, кто заберёт взятки.
Женька прикладывал все свои силы, все умения рук, пальцев, всего своего самообладания, внимательности, владения знаниями психологии и отточенность трюков. Работа была просто ювелирной точности. Никто из, сидящих за столом, профессионалов не смог заметить промахов в его технике. Всё было сыграно безукоризненно. Он был признан победителем и лучшим каталой, его техника была признана самой чистой, а зрение и бдительность самыми острыми. Евгений стал известен всей тюрьме, теперь он прослыл очень популярным и уважаемым зэком.
Осенью в камере дышать стало чуть легче, чем летом, когда жара плавила всё вокруг. Женька ждал длительного свидания с родителями. Ему пришло письмо, подписанное каким-то корявым почерком. Женька крутил его в руках, не решаясь распечатать. Прочитав несколько строк, он судорожно схватился за край стола и осел на лавку, ноги вдруг стали «ватными». Остановившийся его взгляд направлен был куда-то сквозь дверь камеры. Неожиданно для него самого из груди вырвался сдавленный хрип. Все обитатели хаты устремили взоры на Беса, в руках и ногах которого появилась дрожь, усиливающаяся с каждой секундой. А глаза его вновь и вновь скользили по одним строкам, где было написано «…твои родители Вера и Георгий погибли, на машине разбились…»
Смотрящий подошёл к Бесу.
– Случилось чего? Расскажи, если можешь.
– Родители разбились, – ответил тихо Женька, но все услышали его слова.
– Мои соболезнования. Земля пухом твоим родителям. Держись, здесь такое горе в два раза тяжелее, чем на воле. Держись. Может, помощь какая…
– Нет, ничего не надо.
Сокамерники подходили, коротко выражали своё соболезнование, старались дать понять, что не оставят своего «семьянина»* один на один с горем. Потом в камере повисла тишина. Это и нужно было в тот момент Женьке больше всего. Он сидел в почти бессознательном состоянии и не мог до конца осмыслить то, что прочитал только что. Ему хотелось закричать во всё горло от боли, переполнявшей его голову и тело, но он только крепче сжимал зубы, до онемения челюсти. Через некоторое время его одолели сомнения: действительно ли ему было это письмо? И кто его написал?
Он резко сел на шконке, разгладил смятое письмо и стал читать. Оказалось, письмо написала соседка тётя Нина. Оно было написано тем же корявым почерком и содержало множество ошибок.
«Здравствуй, Женя. Это пишит тебе соседка ваша по площадки, тётя Нина. Пишу тибе с болью в серце, не знаю, как и сказать. Твое родители, Вера и Георгий погибли, на машине разбилися. Случилося это с ими 21 сентября. Оне чё-то в сад собралися отвезти. А на дороге та страшная авария и произошла. Кака - то большая машина на их наехала. Сказали, всё быстро случилося, не мучалися оне дажа, сразу померли. Хоть такую милость Бог им дал, без мучениев путь свой завершить. Их уж похоронили, всё как положено. С организации ихней позаботилися и мы с соседями немного деньжат собрали. Народищу собралося страсть сколь, и то сказать, люди оне хорошие были. Венками и цветами все могилки завалили. И лежат оне теперя тожа рядом. А я им свечку от тебя на могилки зажгла, прощения за тебя попросила, что не можешь ты их в последний путь проводить. Теперя молиться за их надо, если умешь. А не умешь, научися и молитву кажин день твори за покойных своих родителев. Держися тама, духом ни падай, уповай на Божью милость и молись. Прости меня за плохую весть, сынок. Написала, как смогла, боле то некому. Соседка ваша, тётя Нина».
Женька дважды перечитал этот клочок бумаги, исписанный незнакомым почерком. Молча лёг на свою постель и затих так на двое суток. В камере стояла тишина, никто не беспокоил его. Приглашали к столу, но видя в ответ полную безучастность, не настаивали.
А он вспоминал своих родителей, их лица во время различных жизненных перипетий, радостных и грустных. Вспоминал их улыбки и гримасы огорчения. Их смех и совместные хлопоты. Он даже не представлял, что потеря родителей – это прощание с целой Вселенной. Слёз не показывал. Здесь, в этой обстановке, они не приветствовались даже в такой ситуации. Плакал ночью, под одеялом, беззвучно, внутрь себя. Теперь он остро ощутил своё сиротство. Нет у него больше ни стены, ни даже хлипкого заборчика, за которым он мог бы укрыться от жизненных неприятностей, от людских обид и осуждения и никто уже не будет любить его просто так и никто не обрадуется ему, как мама и папа. Душу словно проморозило насквозь.
Долго приходил в себя Женька после пережитой им трагедии. И характер у него стал более жёстким. Боль стала утихать в нём только спустя несколько месяцев, может, через четыре или пять.
Минула календарная осень, а за ней и зима. Робко ступала по земле весна. И хотя уже на исходе был март, за окном лежал снег. Первого апреля по всей тюрьме прокатилась радостная весть.
– Фартануло тебе, Бес. Скоро воздух с воли хавать будешь, суши сухари обратно. – весело сияя прищуренным глазом, сказал Чичер.
Его как раз завели в камеру после вызова к начальнику колонии.
– Воля? – ёкнуло в груди Евгения, – От кого слышал? Ты не шутишь?
– Малява куму пришла, что с тебя статью скинули. Совсем. Ты теперь чистый, как слеза младенца. На днях откинешься. Так что готовься выходить с вещами. Ну, век воли не видать, – щёлкнул он ногтем по зубу, встретив недоверчивый, с укором взгляд Евгения, – рад?
– Боюсь радоваться, вдруг пурга голимая? –недоверчиво произнёс Бес.
– Сам бугор сказал. Падлой* буду! Отвечаю! – обнадёжил его Чичер.
Камера наполнилась радостью, а на Женьку посыпались шутки и подколы, каждый старался выразить свою долю радости за «семьянина»:
– Собирай манатки, кореш, статья твоя в тираж вышла.
– Отзвонился звонарь. Статью твою сбрили. Ну всё, прощай, кум королю, теперь на воле коровам хвосты крутить будешь.
– Государство решило, что кормить тебя слишком дорого, брезгуют. Статью сняли. Ты давай не расслабляйся, мы тебе быстро новую нарисуем, чтоб не скучал.
Женька только улыбался в ответ, сдерживая слёзы радости, он понимал, что сокамерники уважают его, ведь всё время отсидки именно он «грел»* всю свою «семью»*. В хате всегда был чифирь и продукты к столу.
Прощаясь с Женькой Седой тоже сказал ему несколько напутственных слов.
– Ровный ты пацан, Бес. Золотой воли тебе, крепкого здоровья. И чтобы твоя профессия кормила тебя на воле, а не возвращала на нары. Пусть фортуна крутится в твою сторону, а воровской фарт никогда не покидает. Главное – вольной жизни.
Через пару дней Бес покинул стены тюрьмы. Одежда, в которой его брали, стала ему свободна, но это не смутило его. Куртку дали со склада, что нашлась по его росту. На улице ещё было морозно, снег таял очень медленно. В кармане лежал маленький клочок бумаги с адресом, где его смогут приютить на какое-то время. Право на свою жилплощадь он потерял, согласно действующему в те годы закону. Теперь в квартире, где он прожил вместе с папой и мамой много лет с самого своего рождения, жили чужие люди. Невесёлые мысли бродили в голове бывшего арестанта. «Один я, совершенно один, как листок осенний на ветру. Что со мной теперь будет? Куда кинет меня судьба. Никого у меня не осталось – ни родителей, ни друга, ни сына. Никого и ничего, даже жилья нет, некуда голову приклонить», – печально размышлял Жека, стоя на пустынной остановке автобуса за воротами тюрьмы. Он решил поехать по тому адресу, что дал ему Седой.
Маленький, кургузый автобус пыхтя подкатил к остановке. Из него вывалилось несколько пассажиров, обременённых множеством сумок и пакетов. Был день передач. Женька приехал в город и добрался до места, указанного в записке. Это был небольшой частный дом, стоящий среди таких же домишек, утопающих среди деревьев и высоких кустов. «Летом, наверное, его и не разглядишь среди зелени, – подумал Женька, – ещё и выкрашен в зелёный цвет и забор тоже зелёный». Из будки вылезла большая собака, загремев цепью, зычно тявкнула несколько раз. На крыльце появилась пожилая женщина.
– Толька в магазин ушёл, – громко сказала она, не спросив ни о чём, и повернула обратно в дом.
Женька кивнул ей в ответ и отошёл от калитки. «А если не вернётся этот Толька из магазина сегодня, что тогда?» – думал он, вспоминая, как однажды ещё в юности пришли они к дружку одному, хотели позвать его в футбол поиграть. Его старшая сестра, открыв дверь, сказала, что Игоря дома нет, что за хлебом он ушёл.
– Можно мы его подождём? –спросил старший из ребят, глядя на сестру влюблёнными глазами.
–Ждите, – равнодушно пожала она плечами и ушла на кухню.
Ребята ждали долго, почти три часа. Измучились от ожидания, все байки и анекдоты друг другу рассказали. Наконец, не выдержали.
– Ну, когда же он придёт? Где этот магазин? – взбунтовался один.
– А я знаю? – спросила в ответ сестра, – Он ещё позавчера ушёл.
Жека, улыбнувшись своему воспоминанию, снова подумал, что он будет делать в незнакомом городе один, если Толька из магазина не вернётся. Но тут, подняв голову, он увидел крупного парня, чем-то отдалённо похожего на Седого, широко шагавшего в сторону дома, покрашенного в зелёный цвет.
Парень подошёл и сразу протянул руку Женьке.
– Толян, – представился он, – оттуда?
– Жека я, да, оттуда, – откликнулся Евгений пожимая руку Толяну и протягивая ему записку Седого.
– Дядька мой, раз послал тебя к нам, значит ты правильный пацан. Он плохих не присылает. Как он там? Здоров?
;
– Да, ничего. Дышит. Его там уважают. Смотрящим в нашей камере был. Хороший человек, справедливый.
– А сам, отмотал срок?
– Статью отменили.
– Это как же?
– Так. Я за тунеядство чалился, а статью с первого числа сбрили. Чист я теперь. Да тут, понимаешь, родителей потерял, авария, – перехватило дыхание у Женьки, – один остался, и ни кола, ни двора. Да я к вам совсем ненадолго, оглядеться немного, чуть деньжат заработать. Потом домой поеду, к родительским могилам, а дальше - как Бог даст.
*семьянин – сокамерник
*семья – все заключённые одной камеры.
*греть – снабжать продуктами, куревом и всем необходимым в тюрьме.
*падлой буду – (арготический) вариант клятвы, уверения в абсолютной правдивости своих слов.
Продолжение:
Свидетельство о публикации №226110600781
Трогательная глава.
Всего доброго, Милочка.
Валентина Гишаева 14.11.2026 16:04 Заявить о нарушении
Благодарю Вас за отзыв на главу. Всё так, редко
у кого из игроков жизнь складывается нормально.
С теплом и добрыми пожеланиями,
Мила Стояновская 14.11.2026 17:47 Заявить о нарушении