Про Пармёна и коня. 2026

Рассказ из книги «Про Пармёна и прочие обстоятельства»


Листал Пармён Савелич альбом с породами лошадей СССР и его осенило – коня надо завести! А что, благородное ведь занятие - коневодство!

Непременно! Жеребца хороших кровей, статного, черного и с гривой. Фыркал он чтобы, значится, и подковами изящными пылил по чернозему! И слухи о ценности и силе его племенных кровей по всей области чтобы молнией неслись!

И вот уже к дому Пармёна очередь из хозяев мясозадых кобылиц через все село! И подношения с подарками: кто щенка брыластого, кто меха сибирской лисицы на серебряном блюде внесет в избу, кто сахару пуд, кланяясь. А еще, чтобы барышню с кружевными бантами на интересных местах прикатили в повозочке с резиновыми шинами… И томность у ней во взгляде будет такая, что захочется пригладить ее, и усами да бородой пощекотать!

А наутро на своем Ибрагиме, – такое будет у коня название, – скакать неистово по росистому лугу за речкой, да орать куда-то в небо, высоко парящей пустельге. А по возвращению заглянет Пармён в погреб, где дарёные штофы с вином хлебным на палатях многоярусных, и заколки видные с брошками прямо на полу валяются и блестят алмазами!

Чудеса сплошные, в общем, неминуемо начнутся!

Привиднелось ему все это, когда он в своей мокрой осени сидел и пил холодный чай на низенькой дойной табуреточке, подкидывая последние дровишки в печурку. Чай на вкус был странный: будто бабкин половичок с дождя домой занёс, и посасываешь уголок. Ежился Пармён, мечтая о приличной жизни и своей роли в ней. Все сходилось как надо: кобыл разного возрасту на три деревни вокруг – штук двадцать, а жеребцов племенных ни одного!

Для начала место под проживание Ибрагиму решил определить. Сарайка старый для этого подходил как нельзя кстати. Просторное помещение и вширь и вглубь. Можно сказать вольготный загон и стойло, особенно для жеребенка. Ну пусть пока хоть такой, только низковат он был. Решил Пармён часть крыши убрать, а стены оставить. Чтобы и воздух свежий закалял младого жеребчика, но и от дождей чтобы укрытие было.

Разбирая всякий полезный хлам в сарае он нашел любимую в детстве солонку и ложицу серебряную, с которой материнскими руками питался во младенчестве. Посидел на перевернутом ведерке без днища, взгрустнул, вспомнив голозадое свое детство, мамку строгую с папкой усатым, от которого всегда пахло как от ватки после укола… А в расчищенном полу меж досок Пармён обнаружил еще и тайничок! Батюшки святы, жестяная коробочка, а в ней гремит чевой-то! Вскрыл, ногтищем грязным крышку подцепив, а там… пуговицы от дедовского кителя! Тьфу ты! Братец что ли в детстве припрятал, пралик его расшиби! Сердцебиение вот теперь…

Пол подмёл хвойной метелкой, вымыл его начисто футболкой старой. Дверь скрипучую подладил да смазал, у магазина всепогодный светильник скрутил, над входом приколотил к угловому столбу для уюта. Красота! И работая, все представлял, как в райцентр будет мчать против ветра, пуская слюни и смахивая счастливые слезинки... И популярный, как сын председателя.

– Так, стоп! А как же я скакать буду, коли не пробовал ни разу? – спросил сам себя Пармён Савелич, мочалясь и мылясь после тяжкого труда. – Попробовать бы надо, для началу. Накой мне конь, если ездить на нем не смогу?.. Коню выгон нужен! Конь без выгона коровой станет. Так в книге умный человек написал – профессор С.В. Афанасьев.

Решил сходить на тот конец деревни к Лидии. У ней кобыла была, Малахой звали. Кобыла старая, хоть и крутолобая еще. Полукровка без особого норову, с бельмом на левом глазу, вечно шепчущими что-то губищами и смешными волосками на подбородке, как у хозяйки. Обозная кляча, можно сказать. Всю жизнь тихим шагом Малаха возила в бочке на колесах горячую воду от бани на дойку, и Лидию на ней же. Двенадцатый год этих катаний прошел. Такая работа – доставлять необходимый кипяток для чистоты и стерильности коровьих выменей и доярских рук. В общем вариант для скаковой пробы был более чем подходящий.

Сама Лидия довольно печная была бабища. Вся неповоротливая она была и хрома на левую руку: та висела у ней плетью, и только пальцы шевелились сами по себе безо всякого порядку круглосуточно. От этого казалось, что она всякого с ней беседующего мужика то ли к себе манит, то ли пощекотать на уровне уда норовит! А еще Лидия пила. Именно поэтому Пармён Савелич кроме короткого кнутика для Малахи взял с собой около семисот миллилитров полезной браги для Лидии.

Зашел на двор. Лидия сидела врастопырку и грызла семечки. В ее пустых глазах отражалось серое небо, такое же холодное, безбрежное и бессмысленное. Она плевалась шелухой на дальность, соревнуясь сама с собой. В этом ей успешно помогал ветер. Торжественно вручив склянку с мутным содержимым Пармён в двух словах обсказал суть дела. Лидия кивнула щерясь, сунула бутыль промеж грудей, в теплое, и молча пошла за двор на выгон.

Кобыла оказалась несколько крупней, чем Пармён себе помнил. У нее была какая-то невозможно большая голова и чуткие подвижные уши, торчащие из спутанной в колтуны гривы. Однако, не сдрейфил. План его был прост, как очередь к дерматологу: разбежаться сзади и наскоком, по-ковбойски, оседлать седоглазую кобылу!

Пармён повесил душегрейку на колышек загончика, перекрестился и выдохнул с шумом. Заморосил дождь, словно пытаясь смыть остатки его сомнений. Обойдя лошадь с тылу и похлопав себя по бокам кнутиком Пармён Савелич встал на изготовку. Внезапно даже для себя самого, он сделал несколько быстрых шагов по-олимпийски ускоряясь, оттолкнулся от земли и… взлетел! Но почему-то в обратном направлении! Кобылица с визгом подпрыгнула, высоко вздернув заднюю часть. Синхронно и неизящно задними ножищами попала аккурат промеж расставленных рук Пармёновых, сразу под крестиком православным. Хрустнуло звучно человечье тело в осенней тишине. Зачастила-затопала на месте Малаха по утоптанному навозу и палым осиновым листам. Пармён Савелич только ветер в ушах услышал.

Приходить в себя начал молясь беззвучно. Лежал в пяти-шести шагах от лошади, раскинув в сторону руки, и дышал часто, как лишайный заяц. Все больше выдыхал. На вздохе тревожно кололо под ребром. Безо всякого рентгена было ясно, что оно сломалось, как надысь яблоня на ветру. Кнутик, однако, Пармён продолжал держать крепко – рука привычная. Им он стал себя лёжа охаживать, чтобы проверить чувствительность конечностей. Со стороны казалось, что он отпугивает мух. Ноги ощущались, живот цел, кишки наружу не торчат… второй рукой голову потрогал, ища маслянистую кровавую юшку. Не нашел. Цел вроде весь, хотя минуту назад казалось, что надвое развалился.

Охнул громко. Крякнул, откашливаясь. Сел и огляделся. Лидия стояла молча, оперевшись правой рукой на столбик загона, и шевеля пальцами левой руки словно кальмар. Она тягуче вздохнула, запрятала поглубже бутыль промеж мешковатых грудей и ушла во двор.

Пармён встал, отер о жухлую траву конский навоз, узорно прилипший к локтю, швырнул в вялые лопухи кнутик и отправился домой восвояси. Ибрагима себе заводить раздумал еще по дороге домой – осознал, вдруг, что коневодство это не его конёк. "Энциклопедию пород лошадей СССР" выставил на Авито без всякого сожаления, а вот браги было жаль. Последняя бутылка была.

С тех самых пор лошадей Пармён Савелич сильно боятся стал. Обходил их, крестясь, добрыми пятью аршинами, а в шапито с джигитовкой совсем ходить перестал.