Слабое звено Часть 4 Что впереди Глава 4

4. Санаторий со скромным названием «Заря», которое больше подошло бы пионерскому лагерю, прятался в сосновом бору между двумя войсковыми частями. Главное здание представляло собой типичный санаторный корпус советских времён: сталинский «ампир», «подуставший» от времени и перемен, но смотревшийся ещё бодро. От кирпичного КПП с военизированной охраной к зданию вела широкая аллея, обрамлённая серебристыми елями. Клумбы пестрели цветами всех мыслимых форм и оттенков.

Кот вошёл в стеклянные двери, и представил, что он оказался в доме отдыха для высокопоставленных чиновников. Большой зал с окнами в пол, белоснежные шторы, за стеклом рыжие сосны. Кадки с розанами, пальмами и фикусами. Розаны алели огромными цветами, казавшимися ненастоящими, фикусы жирно блестели толстыми листьями. Пол выложен плиткой в чёрно-белую шашечку – узором, который называют то ли шахматным, то ли масонским. Мраморная лестница с фигурными перилами вела на второй этаж.

Поднявшись, Терентьев оказался в коридоре гостиничного типа. Он быстро нашёл нужный номер и, деликатно постучав, открыл дверь. Сначала ему показалось, что в помещении никого нет. Однако присмотревшись, он заметил интеллигентного вида мужчину средних лет в очках, сидевшего за маленьким столиком у окна. Мужчина казался совершенно неприметным до тех пор, пока не поднял на Терентьева внимательные глаза и не спросил:
– Кирилл Олегович?

– Точно так, – ответил Кот. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и огляделся. На стенах скромно меблированной комнаты висели фотографии и офорты – в основном, подмосковные виды, какие показывают в туристических справочниках: церковь на холме, излучина реки в высоких берегах, ивы, склоняющиеся к воде. Помещение напоминало провинциальное турбюро, рекламирующее поездки по ближнему Подмосковью. Мужчина представился Сергеем Александровичем и предложил Терентьеву присесть на стул напротив.

– Перед входом в спецблок будет досмотр, – сообщил он, – как в аэропорту. Поэтому я попрошу вас оставить личные вещи здесь. Абсолютно всё: ручку, телефон, таблетки, ключи, деньги, чеки, любые бумажки – всё, что есть, выложите на стол. Я уберу в сейф. Ремень тоже снимите, чтобы потом не тратить время.
Тон у него был увещевательный, даже слегка убаюкивающий, но при этом строгий – так разговаривают с детьми и с больными.

– Я буду вас сопровождать, – добавил Сергей Александрович. – Пусть это вас не смущает и никоим образом не ограничивает.

Вышли на улицу. Миновав теннисный корт, где кто-то вяло перебрасывал через сетку мячик, пересекли пожарный проезд и остановились перед небольшим зданием, выглядевшим как перестроенный дореволюционный особняк. У добротной деревянной двери Сергей Александрович нажал на кнопку звонка. Щёлкнул замок, и они прошли внутрь, остановившись перед ещё одной, металлической, дверью.

Досмотр занял ровно минуту. Терентьева провели в просторный холл с мягкими креслами, большим диваном и журнальным столиком. У стены напротив окон располагались два книжных шкафа, а между ними виднелась ещё одна, почти незаметная, дверь. Под потолком висел большой телевизионный экран. У окна же стоял стильный, хоть и изрядно потрёпанный, кабинетный рояль. Кондиционеры работали практически бесшумно, и в тишине еле слышно, словно рождаясь из воздуха, звучала классическая музыка.

– Ваша встреча будет проходить здесь, – сказал Сергей Александрович, жестом предложив Терентьеву присесть на диван.
– Позвольте короткий инструктаж. Больной находится не в самой лучшей форме, но в состоянии достаточном для того, чтобы контролировать своё поведение. Поэтому, когда вы будете разговаривать, всегда имейте в виду: он понимает, о чем говорит. Это важно.

Сергей Александрович произносил слова монотонно, лицо его оставалось бесстрастным. Своим видом он демонстрировал, что тема ему неприятна, но должность обязывает:
– Возможны эмоциональные всплески, вплоть до оскорблений, или даже попыток ударить. Вы должны быть к этому готовы. Я, естественно, тоже. Подчёркиваю: никакой преграды между вами не будет. Сядете напротив друг друга и будете разговаривать. По времени: обычно хватает двадцати минут, потом больной устаёт. Я буду вон за тем столиком у окна. Ваш разговор меня не интересует и мне не слышен, если, конечно, вы не начнёте кричать. Такое бывает. Моё присутствие – в интересах здоровья больного и вашей безопасности. Да, избегайте касаний: руку не пожимать, по плечу не хлопать.

– Скажите, вы врач? – выслушав, спросил Терентьев.
– Да.
– Он действительно болен? Ситуация серьёзная?
– Достаточно. Во всяком случае, пока он не выйдет на ремиссию, эта ситуация будет рассматриваться как опасная для его здоровья. Именно поэтому он и находится здесь на реабилитации. Добровольной реабилитации.
– Я понял, спасибо.

Сергей Александрович исчез за дверью, расположенной между книжными шкафами. Прошло несколько минут. Дверь открылась, и в холл вошёл худой узкоплечий человек в джинсах и белой рубашке с широкими короткими рукавами, из которых торчали тонкие, словно детские, руки. Голова его казалась непомерно большой, на бескровном лице выделялись резко очерченные широкие скулы, и над ними – большие, отмеченные синими тенями, глаза.

– Здравствуйте, Генерал, – произнёс Терентьев, стараясь не показать охватившего его замешательства. Он чуть было не протянул руку, но, вспомнив наставление, быстро убрал её за спину.

Генерал не ответил. Неслышной походкой он прошёл к креслу и сел напротив. Теперь их разделял только журнальный столик. Терентьев тактично молчал, давая возможность бывшему шефу начать разговор. Генерал положил худые руки на мягкие подлокотники, слегка подвигал головой, словно воротник просторной рубашки стал ему тесен. Казалось, он был не здесь. Так прошло около минуты. Потом он вдруг встрепенулся, кинул на Терентьева знакомый острый взгляд и с лёгкой усмешкой произнёс:
– Ну что, выгнали из Европы, или сами уехали?

– А как вы думаете? – вопросом на вопрос ответил Терентьев.
– И правильно, – Генерал слегка откинулся назад, словно собираясь рассмеяться. – Молодец, что не последовал за нашей говёной интеллигенцией, которая сдристнула, лишь только слегка заштормило.

В его глазах зародился блеск, худые длинные пальцы задвигались, и он заговорил хриплым незнакомым голосом:
– Они привыкли, что корабль всегда на рейде, весь в разноцветных флагах и с пушками для салютов. А он взял и отправился в поход. В шторм.
Генерал нахмурился.
– Крысы заметались, почувствовав влагу в трюме и брызги на палубе. Им ничего не сказали, они ничего не поняли, им страшно: берег удаляется, скрываясь в тумане. Куда деваться? Я вас спрашиваю?

Терентьев тактично промолчал.
– Вот, и вы молчите. А ведь мы все – свидетели и участники великих событий. И это только первые схватки. Мучения и роды – впереди. Но вы не скажете этого слова: великий. Правда?
– Почему же?
Генерал не обратил внимание на реплику.
– Вы, интеллигенция, стесняетесь, более того – боитесь всего великого. Вы не строили великих цивилизаций, не побеждали в великих войнах и не лелеяли великой мечты. Вы зашли в цивилизацию с чёрного хода и расселись вокруг барского стола, ожидая и требуя подачек. Ваше кредо: дают – бери, бьют – беги. Вы не скажете: Великая Россия, Великий народ. А побеждает тот, кто великого не стесняется…

Генерал замолчал, чтобы отдышаться. Потом, словно вспомнив, указал пальцем на Терентьева:
– А я ведь говорил, что мы с вами встретимся. Не думал только, что на войне. Засуньте в задницу ваши конфликты низкой интенсивности, поздно. Сколько мог, держал. Ушёл – вот и началось.

– В Тайницком саду вы сказали, что мы сможем ещё поработать вместе, – стараясь поддерживать позитивный настрой и не вступать в рискованную дискуссию, сказал Кот. – Это ещё актуально?
– Поработать вместе! – Генерал засмеялся, как закашлялся. – Жить не хочется, не то что поработать. Но надо… – Помолчав, он кинул мрачный взгляд на Терентьева и спросил: – Как я вам?
– Бывали и лучше, – ровным голосом произнёс Кот.
– Хоть честно… Ладно. Вы тоже не молодеете. Жизнь тяжёлая, да?

– Да, – ответил Терентьев. – Вас тут лечат?
– Ага, – уже спокойно и даже слегка рассеянно ответил Генерал, – сейчас послушают, о чём мы здесь беседуем, а потом будут лечить… И вас тоже.
– Чем я могу быть вам полезен, Генерал?
– Вы? – он поднял брови. – Спросите лучше, могу ли я быть вам полезен. А я могу. И знаете, чем? Больше ко мне не приходите. Это будет самым полезным для вас. Всё.
– Мне говорили об этом.
Генерал замолчал, отвернувшись.
– Сказать, кто? – попытался расшевелить его Кот.
– Полагаю, все. Они правы.
– Скажите, лечение здесь эффективно? Помогает?
– Лечение от чего?
–  От этого самого, – Терентьев показал рукой на пространство вокруг. – Простите за прямоту, мы давно знакомы.

– Да пошёл ты, – махнув рукой, чуть ли не добродушно ответствовал Генерал. Он снова помолчал, отвернувшись и, видимо, решая. Потом произнёс:
– Аудиенция окончена.
– Вы знаете, как это произошло и почему? – осторожно, но настойчиво спросил Терентьев, – Что делается в штабах и на фронте?
– Знаю, – голос Генерала неожиданно снова стал жёстким. – Не пытайтесь читать мне мораль. И вообще, идите вон.
– Не вежливо, Генерал, – упрямо произнёс Кот.

– Вежливость осталась в позапрошлом веке. Дверь туда закрыта. – Он посмотрел на Терентьева холодным взглядом. – А я остался здесь – пришельцем, никому не нужным.
Потом заглянул за спину Коту – туда, где сидел Сергей Александрович, и громко произнёс:
– Вон! Уберите его, – и уже тише, обращаясь к Терентьеву, добавил:
– Никому не нужный, представьте себе… Вы напрасно улыбаетесь (Терентьев не улыбался) … Вам не понять… Всё.

– Я вас очень даже понимаю, – ответил Терентьев и встал. Генерал поднялся следом. Сергей Александрович, несмотря на плотную комплекцию, проскользнул между диваном и креслом и в одно мгновение оказался рядом. Генерал, не поднимая глаз и не попрощавшись, быстрыми шагами прошёл к двери и скрылся за ней.

– Коротко у вас получилось, – сочувственно произнёс Сергей Александрович по дороге обратно к главному корпусу
– Да, – рассеянно ответил Терентьев, думая о своём.
– За всё время, – учтиво продолжил врач, – он в первый раз согласился поговорить с посетителем не из ближнего круга. Стало быть, уважал вас.
– Это ломка? – спросил Кот.
– В любом случае, не лучшее время для встречи. Но от вас, видимо, решили не скрывать. А может быть, и специально продемонстрировать.

– Давно он здесь?
– Почти месяц. Уже второй раз. Как только эта свистопляска началась, он и вдарился в «запой», как говорится. Может быть, уже и не хочет выходить. Пересидеть хочет. И носят ему. Так что это не ломка. Долго в таком режиме, сами понимаете…
Терентьев кивнул головой.

– Но как же быстро молодёжь ломается, – сказал врач, не то себе, не то Терентьеву. – Высоко забраться умеют, удержаться – уже единицы. А как падать, так ой, больно. По шее ему вовремя не надавали. Такие вот нами и правят…
Им навстречу из главного корпуса выбежал майор, встречавший Терентьева на КПП.
– Уже закончили? – с лёгким удивлением спросил он. – Всё хорошо?
– Да, – ответил Терентьев.
– Отлично. Я через пять минут подойду, подпишу пропуск.

*   *   *
Встреча с генералом сняла с Терентьева тяжкий, гнетущий груз. Он сделал всё, что было в его силах. Теперь следовало идти дальше. На дворе – макушка лета. Земля дышит теплом, цветут цветы, наливаются плоды. В природном цикле всё своим чередом: ливни сделались регулярными, дни, как оладья из печи, одинаково жарки и полновесны, ночи почернели и стали нежнее. 

Не то в цикле человеческом. Новости с Украины не просто не радовали, они обескураживали. Расслабленная, раскалённая Москва за фасадом благополучия прятала растерянность и тяжесть ожидания: что-то вот-вот должно произойти, но что? Что-то должно измениться, но когда?

На этом фоне единственной живой струёй, пока малозаметной, но крепнущей с каждым днём, оказалось волонтёрство. Ручейки самодеятельной помощи ещё не бросались в глаза, но постепенно сливались в потоки, приобретая черты новой субкультуры – со своим языком, знаковой системой, внутренними связями. Это не было ни протестом, ни укором или моральным императивом, оно словно вообще не видело государства, сосредоточившись на текущем, важном и насущном.

Состояние профессионального сообщества не внушало Терентьеву оптимизма: там также царили растерянность и тревожное ожидание. Пытаясь зацепиться за что-то, точнее, за кого-то, кто указал бы ему направление, Терентьев обзванивал друзей-политологов, встречался с коллегами из Института Европы, с сослуживцами, ставшими начальниками. К нему относились настороженно, порой с подозрением. Все понимали, что первоначальный замысел военной операции не сработал, инициатива упущена, и Россия теперь играет по чужим правилам на чужом поле.

По косвенным признакам Терентьев видел: идёт внутренняя консолидация, наверху готовятся важные решения. Но что именно происходит и где его место – этого он не знал. Лишь в недрах военной разведки да у друзей из МИДа он почувствовал некоторый интерес к себе как к профессионалу. Предложений, однако, не поступало. Оставалось повторять слова Пейгина: выдержка и ещё раз выдержка.
В середине августа позвонил Илья. Он сообщил, что Пётр Булочников с марта месяца – в России, воюет в Донбассе. А накануне Илья получил известие о том, что тот лежит в госпитале в Ростове-на-Дону. Ранение тяжёлое, но дело идёт на поправку, настроение – бодрое.

Илья говорил спокойно, как будто события в России не трогали его. На вопросы о здоровье Саввы и о собственной жизни сын отвечал уклончиво и коротко: «всё хорошо, пап, не волнуйся». Спросил Терентьева о планах.
– Пока не знаю, – честно ответил Кирилл Олегович, – с Петей обязательно свяжусь, помогу, чем могу.
– Давай, – в голосе Ильи неожиданно послышалось волнение, – и себя береги.
– Обязательно, – пообещал Кот. – Ты-то сам не один там?
– Нет, конечно. У меня коллектив, и работы невпроворот.

Последняя реплика Ильи не успокоила Терентьева. Наоборот, он вдруг почувствовал необязательную обиду за сына. В самом деле, Илья старался организовать жизнь и работу так, чтобы всем было хорошо. А в результате, похоже, остался в одиночестве. Отцовское чутьё подсказывало, что в личных отношениях у сына явный кризис, и, кроме нескольких коллег-приятелей и папы в России, у него никого нет.
Известие о Булочникове, о том, что он ранен, лежит в госпитале, Терентьев воспринял как пинок, напомнивший, что пора заняться конкретными делами.

Он набрал номер, полученный от сына:
– Алло, Петя?
На той стороне некоторое время дышали в трубку, потом голос Булочникова осторожно спросил:
– Кирилл Олегович? Вы? Чудеса… – голос был хрипловатый, но живой. – Вы где?
– Я в Москве. А ты в Ростове-на-Дону, как я понимаю?
– Да, я Илье Кирилловичу писал.

– Он мне сообщил. Послушай, Петя, – Терентьев торопился, опасаясь, что прервётся связь, – скажи мне чётко, что случилось, и чем я могу тебе помочь.
– Что случилось: ну, ранили меня. Ранили, эвакуировали, теперь лечат.
– Понял. Ранение тяжёлое?
– Одно – тяжёлое. Осколок попал под броник и пробил лёгкое. Сейчас уже легче, кажется, выздоравливаю. Второе – нога, колено. Оно тяжёлым не считается, но напрягает больше, потому что ходить я могу только с костылями.

– Понял, Петя. Скажи, пожалуйста, чем я могу быть тебе полезен? Вот прямо сейчас.
– Чем полезен... – Булочников слегка запнулся, но тут же продолжил: – Госпиталь переполнен, везут много раненых со всех фронтов. Нас, кто уже получил помощь, отправляют в другие госпитали и больницы, даже за Урал. А мне нужно попасть в Петербург, к родным. Я же у мамы остановился, отчим меня принял. Если зашлют в Иркутск, да хоть и в Москву, что я там буду делать один с такой ногой? А в Питере есть, где жить и кому помочь. Как-то так. Это моя главная проблема сейчас.

– Понял, Петя, – ответил Кот, – я свяжусь с питерской медициной. Посоветуюсь, что можно сделать. Допустим, если из военно-медицинской академии будет бумага о том, что тебя примут на лечение или что-то такое, это поможет?
– Должно помочь. Какой-то системы здесь ещё не выстроилось. Честно говоря, пока полный бардак, так что любая бумага может помочь.
– Хорошо. Скажи, пожалуйста, если я к тебе приеду с такой бумагой, что ещё я могу сделать?

– Ну, только если вас не затруднит… – Булочников слегка помялся. – Если соберётесь ехать, хорошо бы предварительно связаться с волонтёрами. Тут у нас многого не хватает. Знаете, что я вам порекомендую? У меня есть очень хороший друг, который меня в госпитале спас. Зовут его Николай Лагутин. Он местный, из Ростова. Я вам пришлю телефон. Поговорите с ним, он скажет, что нужно и где достать, даст необходимые контакты. Это самый лучший вариант… Если приедете – я буду очень рад, честное слово.

– Хорошо, Петя, задание понял, приступаю.
– Спасибо, что не забыли.
– Да как тебя забудешь. До связи.
Николай Лагутин, судя по уверенному южнорусскому говору и   властной интонации, был человеком волевым и конкретным. Два слова определяли его характер: «давайте так» и «погнали». Он представился руководителем волонтёрской организации «Сила духа».

На вопрос Терентьева, что нужно привезти, ответил вопросом:
– У вас паркетник? Универсал? Седан? 
– Седан, – ответил Кот.
– Значит будем наполнять седан. В основном везём медицину: лекарства и оборудование. Список пришлю. Большую часть знаю, где взять. Нужны только деньги: предоплата или наличные. Телефоны, адреса баз и контакты – всё получите. Кое-что нужно будет забрать по пути с адреса в Воронеже. Что-то поискать самому, но немного.

– По деньгам… – Лагутин назвал сумму, которая не показалась Терентьеву неподъёмной.
– По времени: когда деньги собраны, на всё про всё уходит дня три-четыре. В противном случае – как пойдёт сбор. Лето, люди отдыхают, тратят на себя.
– Понятно, – ответил Терентьев. – С деньгами я вопрос решу, жду список. Подскажите, где лучше остановиться: в отеле или снять квартиру? В каком районе? Я никогда не был в Ростове.
– Давайте так: я живу в частном секторе недалеко от госпиталя. Приезжайте, а дальше поглядим. Если гайцы на трассе придерутся, говорите им пароль: «сила духа». В крайнем случае, звоните.
– Ладно.
– Ну, тогда погнали, день короткий.

Как и предсказывал Лагутин, на сборы ушло три дня. От военно-медицинской академии Кот через знакомых получил две бумаги.  Юридической силы они, скорее всего, не имели, но выглядели солидно: бланк, подпись, печать.

По наработанной привычке Терентьев выехал из Москвы ночью и в десять утра уже стоял у окошка экспедиции фармацевтической базы с нежным названием «Василёк». Подготовил документы и услышал певучий женский голос:
– Ждите, вас вызовут.
За спиной возник юркий мужчина. Заглянул через плечо Терентьеву и спросил:
– Вы, часом, не на юг?
– Ага, давно на море не был, – ответил Кот.
– Да ладно. Номенклатура знакомая. Для фронта, для победы?
– Для госпиталя.
– Ну? А я о чём? – мужчина засмеялся. – Мы уже вторую ходку делаем. Пойдёмте на воздух, они по трансляции вызывают.

Во дворе он оглядел покрытый пылью «Мерседес» Терентьева.
– Непрактичная машинка. Как и моя, – он кивнул на стоявшую рядом белую «Тойоту Камри». – Но я свою довожу до ума. Хотите посмотреть?
Они подошли к «Тойоте». Мужчина открыл водительскую дверь:
– Коврики заменил на резиновые с высокими бортами. У вас-то небось мягкие. Чехлы пошил специальные, двуслойные. Мало ли, что возить придётся. Или кого: раненого, например. Практичность – на первом месте.

Он открыл багажник:
– Аптечку укомплектовал – троих можно реанимировать.
– Да, всё продумано, – одобрил Терентьев.
– В планах шины поменять, – продолжал мужик, – это осенью. Нужно будет, сетку сверху смонтирую. От дронов. Вот тогда будет настоящий танк для проезда в боевую зону. – Он засмеялся. – А вы не планируете? Могу дать адрес мастера, который чехлы шьёт. Это здесь недалеко.

– Нет, спасибо. Но идея хорошая, – тактично отказался Терентьев.
– Как знаете. Война ведь не так далеко, как кажется.
Трасса М4 от Воронежа до Ростова была знакома Терентьеву и почти не изменилась. Разве что по железной дороге тянулись составы с цистернами, а иногда с боевой техникой, почти без маскировки. На постах и при въездах в населённые пункты стояли люди в полевой форме, иногда в полном облачении: шлемы, бронежилеты, автоматы. Время от времени приходилось обгонять колонны огромных, похожих на динозавров, «Уралов».

Ростов встретил жёсткой жарой, градусов под тридцать семь. Кот решил сначала подъехать к госпиталю, главный корпус которого доминировал над окружавшей застройкой, но удалось лишь прокатиться вдоль длинного бетонного забора, да поплутать среди соседних пятиэтажек. Частный сектор вокруг был пёстрым – от крепких домов до покосившихся сараев; пыльные проезды чередовались с мощёными, но давно не латанными, а то и просто богом забытыми улочками.

Дом Лагутина нашёлся быстро: двухэтажный, из красного кирпича, за добротным забором – живая демонстрация крепкого достатка южанина, относящего себя к среднему классу. Терентьев остановился у деревянных ворот на кирпичных столбах. Позвонил. Из калитки вышел мужчина средних лет – невысокий, очень плотный, с квадратными плечами, короткой мощной шеей и ёжиком тёмных волос.

– Здравствуйте, я – Терентьев! – приветствовал его Кот.
– Лагутин, – коротко ответил он, протянув руку.
– «Мерина» во двор надо загонять, – сказал он, с интересом оглядев автомобиль. – Такого коня цыгане и прибрать могут. – Таня, приди, – крикнул он в калитку. 
Вышла женщина – симпатичная и стройная, но словно стесняющаяся своей молодой свежести. На ней была простая юбка и цветная кофточка, волосы убраны назад.

– Супруга моя, – представил Лагутин. Есть ещё дети, но в отъезде, так что место для вас освободилось.
Он распахнул ворота, и они втроём споро разгрузили автомобиль, а потом Терентьев загнал его между грузовым микроавтобусом «Сузуки» и пыльным рабочим «Фокусом».
– Пойдёмте, я вас покормлю, – захлопотала жена, когда они вошли в дом, – с дороги ведь.
– Самое время, – отозвался Лагутин, обращаясь к Терентьеву, – сейчас покушаем и обсудим проблемы, которые ставит перед нами жизнь. Вечером баньку растопим, как жара отпустит. А завтра в бой. Идёт?
– Идёт.
– Тогда погнали, день короткий, – весело произнёс Лагутин, доставая из холодильника бутылку водки.
– Погнали так погнали, – в тон ему ответил Кот, вынимая из сумки свою бутылку.

Николай Лагутин оказался человеком разносторонним: был мастером в судоремонтном цехе, потом учителем труда в средней школе, кроме того, занимался мелким предпринимательством – ремонтировал в собственной мастерской бытовую технику соседей и их друзей. Жена преподавала в школе физику. Имелось небольшое хозяйство, излишки с которого шли на продажу. Словом, классический средний класс российского юга.

У Лагутина были мягкие щёки, мощные мягкие руки, но совсем не мягкий характер. В каждом слове, в каждом движении угадывался хозяин: дома, семьи, собственной жизни, города, и далее без ограничений. Строгость и даже авторитарность парадоксальным образом сочетались в нём с тем, что Кот назвал бы деятельным состраданием – без дешёвой сентиментальности шансона или панибратства бывших «братков». Когда весной в госпиталь потекли потоки раненых, днём и ночью завыли сиренами скорые, когда из разных городов стали приезжать родственники и снимать в округе квартиры, комнаты, углы, он понял, что просто сидеть и наблюдать, выращивая огурцы с помидорами, нельзя.

Практически сразу вокруг госпиталя развернулась стихийная волонтёрская деятельность, привлекавшая в основном молодёжь – воодушевлённую, но неорганизованную.

– Пришлось возглавить, – с напускным ворчанием признался Лагутин. – Сейчас дело наладил, ищу, на кого свалить из молодых. Думал про Петьку, но не срастается…
– Вы на Донбассе были? – мимоходом спросил он Терентьева.
– Только в советское время, – ответил Кот.

– Я мотался туда на прошлой неделе. По Петькиной наводке заказы его командиру подвозил. Есть там такой Ковтун: то ли фамилия то ли позывной, а может, то и другое вместе. Боевой командир… Но это потом, сначала разрулим дела в госпитале.
Булочникова Лагутин в первый раз увидел в госпитальном коридоре. Его доставили прямо из медбата, располагавшегося в десятке километрах от линии боевого соприкосновения, по существу, с передовой.

Он лежал – длинный, вытянувшийся на коротких носилках, обмотанный задубевшими от крови бинтами, в порванной футболке с чужого плеча с надписью «California» и в обрезанных выше колен грязных джинсах. На правую ногу была наложена самодельная шина из старой лыжи. Он был в сознании, но не реагировал на окружающее. Что-то подтолкнуло Лагутина подойти. Наклонился, заговорил. Ловил блуждающий, тусклый взгляд. Помог довезти до операционной. Потом навещал в реанимации. Потом – в палате. Словом, взял шефство.

Характерами сошлись не сразу. Но что-то главное в этом парне он разглядел: скрывавшиеся за буйным темпераментом внутреннюю силу и выдержку, порой доходившую чуть ли не до смирения. О первом Лагутин говорил с уважением и даже с завистью, второе упоминал с лёгким недоумением. Когда Булочникову полегчало, Лагутин раздобыл кресло-каталку и начал вывозить его на улицу. Много говорили, спорили, даже ругались. На передовой у Булочникова был смешной позывной «Батон», но Лагутин с уважением звал своего подшефного «философ».

*   *   *
На следующее утро проехали по городским универсамам, закупили продукты. Город оказался живым, шумным, утопал в зелени и цветах. Обстановка – спокойная, чуть ли не праздная. На рынках Терентьеву улыбались. Заехали на пригородную базу, забрали несколько тюков с одеждой. Хозяин-армянин с уважением и некоторой тревогой наблюдал, как под потолок загружают престижную иномарку.

Дома разгрузили «Мерседес» и начали загружать «Фокус».
– Медицину располовиним и повезём в две ходки, – делился стратегией Лагутин. – Пусть сначала это распределят. Продукты и одежду грузим по максимуму, сколько вынесет. Мы ведь тоже кое-что весим. Так что двинем в объезд, только по хорошим дорогам. Оставьте мне одну бумагу из Питера, я найду, кому передать. Вторую отдадите Булочникову.  Пусть сам помашет ей перед начальством.

Он выдал Терентьеву футболку и бейсболку с принтом «Сила духа».
– Это пароль и отзыв одновременно, – усмехнулся Лагутин. – В этой футболке ты – невидимка. Проникнешь, куда захочешь.
Перегруженный «Фокус», напоминавший теперь заниженную «приору», крякая подвеской и шаркая подкрылками по колёсам, отчалил от дома.

Госпиталь в первый день предстал перед Терентьевым местом почти библейским: ступени храма, паперть, куда привозят больных, увечных, калек, обиженных, немощных. Утром поступило большое количество раненых, и скорые подъезжали почти непрерывным потоком, оставляя на пандусах носилки, тележки, кресла-каталки с измученными молодыми телами. Их подхватывали медсёстры, волонтёры и увозили внутрь, освобождая пространство для вновь прибывающих. Всё находилось в непрерывном движении. Ощущение хаоса добавляли выздоравливающие, которые группками тусовались у входов в отделения: разговаривали, смеялись, ругались.

Врачи, медсёстры, волонтёры не ходили – летали. Сначала казалось, что всё это происходит само по себе, не впритык, вразнобой. Однако постепенно становилось заметно, что работает, хоть и со скрипом, один огромный организм – тяжёлый, перегруженный, но живой. Как выброшенный на отмель кит: дышит с трудом, но борется. Здесь не признавали пауз. Ключевое слово – «действуй», крайний срок – «сейчас».

Терентьев невольно включился в ритм. Они с Лагутиным быстро разгрузили «Фокус». Одежду сдали в приёмный покой. Один мешок тут же открыли и стали формировать комплекты для вновь прибывающих. Лекарства и средства ухода передали на отделения. Несколько коробок с особо ценными препаратами забрал начальник хирургии – спустился сам, в сопровождении двух медсестёр. Долго благодарил Лагутина. Тот вручил ему бумагу из военно-медицинской академии.

Пока Лагутин улаживал дела с администрацией, Терентьев с рюкзаком за плечами поднялся на нужный этаж. В коридоре он прошёл мимо нескольких только что прибывших раненых, которыми занималась усталая немолодая медсестра и на подхвате остролицая девчонка, почти школьница, в футболке какого-то волонтёрского объединения.
Палата Булочникова, прозванная «автобусом», представляла собой отгороженный тупик коридора с окном в торце. Вдоль стен впритык стояли шесть коек. У окна – массивный стол. Когда Терентьев, предварительно постучав, вошёл, в палате находились трое: немолодой, судя по седому ёжику, мужчина, лежавший лицом к стене на крайней койке; другой – помоложе – с перевязанной головой и наполовину скрытым под бинтами круглым лицом. Он первый увидел Терентьева и больше не спускал с него единственного здорового глаза. На кровати у окна сидел черноволосый жилистый парнишка с мобильником в руках. Сначала он показался Терентьеву совершенно невредимым, и лишь потом он заметил послеоперационный бандаж внизу живота.

– Привет, мужики, – обратился Терентьев к присутствующим. – Пётр Булочников здесь обитает?
– Здесь, – отозвался парнишка, кинув острый взгляд на вошедшего. – Его в травму увезли. Когда Батона забрали? – спросил он соседа с перевязанной головой.
– Где-то час назад. Раньше пяти не ждите. У него там колено ковыряют.
– Он говорил, что вы придёте, – опять вступил в разговор парнишка. – Вы ему кто? Папа?
– Дядя, – ответил Кот. Он скорчил смешную физиономию, но глаза остались серьёзными. – Для вас – дядя Кира. Я служу почтальоном: развожу посылки и заказы.
Он подошёл к столу и стал вынимать из рюкзака целлофановые пакеты, на каждом из которых был наклеен кусок пластыря с фамилией. Следом пошли соки, фрукты, сладости. Всё аккуратно расставил на столе.
– Пока меня не выгнали, говорите, что ещё нужно, – обратился он к присутствующим. – Завтра заеду, довезу.

В это время снаружи послышался шум. Дверь открылась, и в палату спиной вплыла полная и мягкая как облако медсестра в коротком белоснежном халатике, двигая за собой две стойки на колёсиках, увешанные пластиковыми ёмкостями.
– Осипов, – позвала она.
 На крайней койке зашевелился седой мужчина.
– Вам, как старшему, – самую большую порцию здоровья.
– А вы кто? – спросила она у Терентьева, которому, чтобы пропустить медицинский кортеж, пришлось присесть на свободную кровать. – Выйдите, не мешайте. Гуманитарную помощь принимают внизу.

– Уже ухожу, – примирительно поднял руки Кот. – Мужики, визитка на столе. Звоните, пишите, завтра всё доставлю.
– Смотрю, контакт налажен? — одобрил Лагутин, когда они вернулись домой и устроились на веранде. Терентьев уже строчил в телефоне новый список покупок. – Ну, как вам первый день?

– Под впечатлением, – честно признался Кот. – Любой нормальный человек после увиденного посчитает долгом помочь. Там каждый метр коридора кричит о помощи.
На следующий день «автобус» был полон: все больные находились на своих местах, и в палате, несмотря на приоткрытое окно, стояла духота. Постучав, Терентьев отворил дверь и увидел Булочникова. Тот стоял посреди палаты спиной ко входу, опираясь на костыли. На нём была белая футболка, словно нарочно подчёркивавшая болезненную худобу, и синие шорты. Терентьев понял: своим появлением он прервал эмоциональный разговор.

– Здравствуйте, товарищи бойцы и командиры! – миролюбиво поприветствовал он постояльцев. – Не помешал?
– Нет, заходите! – оживился чернявый парень у окна. – У нас тут дискуссия. Ну-ка, Батон, повтори для гостя.
– Дайте поздоровкаться, не виделись несколько лет, – сказал Терентьев и, подойдя, обнял долговязого Булочникова, уткнувшись носом ему в шею. Тот всхлипнул и крепко прижал Кота свободной рукой.

Публика тактично ждала, когда кончатся «телячьи нежности» и можно будет говорить по существу.
– Ну так что, Батон? – напомнил сосед.
– Я сказал, что презираю операторов дронов, которые, сидя в безопасности, охотятся на передке на живых людей, как в компьютерной игре. Ни тебе крови, ни запаха, ни крика. Дрон – это не слепой снаряд. Это протянутая за сотни метров рука убийцы
– Батон, ты сам птичек запускал, чего ты несёшь? – возмутился чернявый.
– В штурмах дроны жизни спасают, а не отнимают, – запальчиво отрезал Булочников. – Это разведка.
– Да ты, я смотрю, пацифистом вернулся, – подал голос смуглый крепыш с соседней койки. – Ты на чьей стороне воевал вообще?

— Я бы этих операторов сначала в штурм отправлял. Хоть раз. Выживет – пусть садится за пульт. Тогда у него другое отношение к человеку на том конце экрана будет.
– Нельзя так, – покачал головой крепыш. – Если они будут каждого врага как человека воспринимать, они работать не смогут. Мой кореш-оператор нас из такого ада вытащил... Нельзя небо отдавать, Батон.

– Да я же не про то… – попытался оправдаться Булочников, но его перебил весёлый женский голос из-за распахнувшейся двери:
– Булочников, Кравченко, Карпин – готовим ягодицы.
– Сейчас, – Пётр повернулся к Терентьеву, – один укол и всё. Пять минут.
– Не торопись, я подожду в коридоре, – ответил Терентьев. Он выложил на стол пакеты с заказами и пошёл к выходу, но его остановил седой боец, который, кряхтя, спустил ноги и начал протирать серым полотенцем вспотевшее лицо.
– Вы из Москвы приехали?  – спросил он, впервые подняв на Терентьева запавшие воспалённые глаза. Кот кивнул головой.

– Племянник у вас шибко умный. Будет вас философией грузить. Расскажет, как классно на передовой…
Терентьев молча слушал, замерев у двери.
Мужик отложил полотенце и стал долго кашлять в салфетку. Потом, будто с неохотой, произнёс:
– Может быть, он и правильно говорит. Только слушать это почему-то… – он замолчал, подбирая слово, – противно.

*   *   *
По лестнице Булочников спустился сам, Терентьев лишь страховал. Когда они вышли во двор, там уже было тихо: медицинские машины разъехались, все события, счастливые и трагичные, происходили теперь внутри здания из красного кирпича и окружавших его корпусов. На небе появились пухлые полуденные облака, дул слабый ветерок, но он не справлялся с тяжёлой, давящей жарой.

– Хочу сказать вам спасибо за помощь, – сказал Булочников, слегка задыхаясь, но споро орудуя костылями, – утром приходил мой врач, спрашивал про Питер. А вашу бумагу я завтра начальнику отделения отнесу.
– Ну и отлично.
– А вы куда теперь, Кирилл Олегович, обратно в Москву?
– Задержусь ненадолго. У Николая есть идея подогнать ещё немножко помощи твоему Ковтуну. Я, наверное, тоже поучаствую, потом вернусь к своим профессиональным делам.

– Обязательно. Ковтун – классный командир, у него потерь почти совсем нет. При мне потеряли двух парней, там ничего нельзя было сделать, ну и десяток трёхсотыми, включая меня.
– Расскажи про себя.
– Да что рассказывать? Мне было легче оформляться: рабочее место сохранять не надо, семьи нет. Андрея Петровича Финикова только жалко. По существу, бросил я его. Илья Кириллович обещал поддержать.

Они дошли до небольшого скверика с отцветающими акациями, где Булочников с облегчением опустился на разложенный Котом походный стул.
– Мне было всё равно, в каких частях воевать. Попал в штурмовой отряд. Говорили, что это самоубийство с моим ростом. На самом деле, всё зависит от командира и от везенья. У нас была жёсткая специализация: я отвечал за наблюдение, в моём распоряжении были два дрона. Запустишь, осмотришь местность, потом уже идёшь. Не во всех штурмовых отрядах имелась такая роскошь, особенно в начале.
Терентьев, не перебивая, слушал.

– Всё, что хотел и должен был, – я сделал. Вперёд ленточку мы, сколько могли, двигали и позиций своих не сдавали. В госпитале появилось время подумать. Я ведь в Германии потерял желание философствовать. Мне казалось: не о чем и незачем. Андрея Петровича разве что поддерживал, он организовал в интернете философский портал. Но здесь понял, что философия не кончилась. Я вам сейчас расскажу, хотя Николай этого не любит. Да и пацаны в палате злятся. Но вы поймёте.

Он помолчал немного, вздохнул и продолжил чуть хрипловатым голосом:
 – У меня теперь появился опыт ухода от длинных целей. Выполняя боевую задачу, ты не знаешь ни общего замысла, ни контекста, ни последующих шагов. Всё, что ты знаешь, происходит здесь и сейчас. Время спрессовывается и обретает почти физический вес. Твои цели и задачи измеряются в минутах и часах. День – это уже прерогатива командира, да и то не всякого. Но цена этих минут и часов – жизнь.
 
Булочников раскраснелся и всё время поднимал глаза на Терентьева, стоявшего рядом:
– Горизонт планирования сокращается до нуля. Горизонт мысли – до минимума, когда в минуты укладываются: замысел, подготовка, действие, оценка результата и исправление ошибки. С опытом время начинает немного растягиваться: приходят расчёт, интуиция, выдержка. Однако суть остаётся прежней. Говорят: химия, адреналин. Пусть. С философской точки зрения это чистое, дистиллированное бытие. То, что позволяет сущему быть, понимаете? Более того, концентрированное бытие. Приеду домой, повнимательнее вчитаюсь в Хайдеггера.

Терентьев вынул из рюкзака термос и налил в стаканчик тёплого чаю. Булочников выпил и стал подниматься со стула. Терентьев подал ему костыли.
– Вообще, это важная проблема: что считать венцом жизни, за что можно умереть, – снова заговорил Булочников, когда шли обратно. – Каждый, наверное, задавал себе вопрос: как люди выдерживали пытки, шли на эшафот, бросались на амбразуры. И сейчас ребята идут на смерть. А я скажу: в этот момент человеку дано обрести цельность. Прошлое, настоящее и будущее – всё при нём. В этом моменте – смысл бытия… Не все это понимают… Это всегда очень личный вопрос…

Булочников замолчал, и Терентьеву показалось, что он дрожит. Кот дотронулся до его холодной руки, и он прижался, как ребёнок, переросший отца – взрослый умный уставший ребёнок…

*   *   *
Вернувшись домой, Терентьев чувствовал себя опустошённым. Лагутин заметил это и предложил съездить в центр развеяться.
– По Большой Садовой пройдёмся, на набережной зависнем, – бодрым голосом предложил он.  – Вы гуляли по городу-то?
– Когда? – резонно ответил Кот.
– Ну так погнали. Буду вашим личным гидом. Вы ведь москвич?
– Родился в Ленинграде. Стало быть, питерский я.
– Ах, даже так. Ну тем более. Питер – это серьёзно. Был у вас несколько раз. Очень системный город, и люди у вас системные. А здесь рулит темперамент. Знаете, как у нас шутят:
– Мы с Ростова.
Он сделал страшные глаза:
– Вы мне что, угрожаете?

Лагутин заразительно засмеялся, увлекая за собой Терентьева. Тот тоже не сдержал улыбки и почувствовал, что напряжение начинает отпускать.
Город встретил их южной истомой, которая наступает, когда спала дневная жара, но воздух ещё не остыл, а сделался осязаемым, густым, как тёплый кисель. Центр города наполнялся людьми. Лагутин в белой хлопковой рубахе навыпуск «чтоб ветерок гулял и солнце не жарило» по-хозяйски осматривал и демонстрировал Терентьеву свои любимые места.

– Московский Храм Христа Спасителя помните? – словно невзначай спросил он.
– Конечно, – удивился Кот.
– Теперь вы имеете возможность созерцать его уменьшенную копию, – торжественно произнёс Лагутин, заворачивая на пешеходную улицу: –Городской кафедральный собор. Архитектор тот же – Константин Тон. Это, знаете, как в Гаване есть уменьшенная копия вашингтонского Капитолия.

– Бывали в Гаване? — поинтересовался Кот, любуясь открывшимся видом на храм и высокую колокольню рядом.
– Читал, – на секунду смутился Лагутин.
– Информацию подтверждаю. Мини-Капитолий – это здание кубинского парламента.
– Так вот, – голос Лагутина снова обрёл твёрдость, – московский собор на народные деньги строили, а наш чисто купцы потянули. Ростов ведь купеческий город. Это важно.
Они прошли центральными улицами, останавливаясь у исторических зданий, преимущественно купеческих особнячков, заглядывали в зелёные дворики, пока не вышли на набережную. У ног Терентьева плескался коричневой водой Тихий Дон.

– Нет, вы посмотрите, – Лагутин широким жестом обвёл пространство, – гранит, чугун, ажурные мосты, фонари в стиле модерн. Не Питер, конечно, но тоже достойно. А дух другой. Ростов – это воля. Питер – порядок. Две стороны одной России.
Они устроились в ресторанчике над водой, и Терентьев впервые за последние дни позволил себе расслабиться. Лагутин не отставал. Быстро стемнело, зажглись огни, на другом берегу замигала иллюминация. Камень ещё хранил дневное тепло, а от воды уже поднималась влажная свежесть. По реке сновали быстрые теплоходики. Время от времени проходил сухогруз или проплывала баржа, уныло толкая перед собой тёмную воду. Поговорили об истории, политике и войне, вспомнили лучшие времена, счастливую молодость, путешествия, женщин и детей.

Уже в конце, когда принесли кофе, Лагутин взял Терентьева за руку и стал рассказывать про свою поездку в Донбасс, которую он считал не совсем удавшейся. Во-первых, денег собрали мало и микроавтобус загрузили только наполовину. Во-вторых, он взял с собой сына, которому только что исполнилось семнадцать. Замышлялась инициация: посмотри, мальчик, как устроена взрослая жизнь на её неприглядном краю.

Однако, въехав в Луганскую область и увидев развалины на месте процветавших деревень и посёлков, разгромленные многоэтажки, разбитую и сгоревшую технику по дорогам и полям, растерянных и раздражённых жителей, потерявших всё, Лагутин дрогнул. Плюс блокпосты: проверки, нервы. Словом, пожалел он сына и отправил его обратно. Теперь сомневался: правильно ли поступил? Или инициация как раз в том и состоит, чтобы не жалеть? Ему самому, хоть и с приключениями, удалось добраться до штаба добровольческого батальона и встретиться с Ковтуном. Тот оказался невысокого роста, лет сорока, педантичным военным, словно сошедшим из чёрно-белой кинохроники Первой мировой. Ни бороды, ни атаманского взгляда исподлобья. Профессионал, который умеет приказывать, и которому хочется доверять и не страшно подчиняться.

– Я на связи с людьми Ковтуна, – переходя к текущим делам, сказал Лагутин. – Положение на фронте серьёзное и ухудшается. Если без паники, а просто откровенно и честно, то мы находимся под ударом, мы отступаем, и Ковтуну требуется очень много всего. Список я получил. Всё нужно сделать быстро, чтобы доставить до конца месяца, самое позднее – в начале сентября. Там школа начнётся, да и фронт меняется каждый день. Если сейчас получится, попробую поставить дело на поток. Сбор я объявил ещё на прошлой неделе. Понемногу капает. – Он помолчал. – Многое я про наших ростовских узнал, чего без войны не узнал бы. Если найдёте спонсоров, возражать не стану. И Бог вас не забудет, – Лагутин подмигнул, но как-то без задора. – Времени мало: максимум две недели.

Обратно в город поднимались, словно плыли в душистом ночном эфире. У Терентьева с непривычки слегка заплетались ноги и кружилась голова, но на душе было хорошо.
– Как вам Ростов? – спросил шедший рядом и тоже разомлевший Лагутин.
– С достоинством город, – уверенно ответил Кот.
– Спасибо. От питерца особенно приятно слышать. Если Ростов – папа, то тогда Питер – отец. Так ведь? А?
– Так точно, – ответил Терентьев, открывая дверь ожидавшего их такси.


Рецензии