15. Павел Суровой Красная река

Часть 8. Перегруппировка и Сибирское подполье (Середина сентября 1919 г.)
 
Затишье на позициях у реки Тобол: окопная жизнь и осенняя грязь

 Середина сентября принесла в зауральские степи промозглую, свинцовую осень. После тяжелых боев за форсирование Тобола фронт на время замер, увязнув в раскисшей от непрекращающихся дождей грязи. Окопы на обоих берегах превратились в илистые сточные канавы, где красноармейцы сутками сидели по колено в ледяной жиже, кутаясь в мокрые шинели и тщетно пытаясь развести костры сырым хворостом.
Лихорадка продолжала жечь меня изнутри, но времени на госпитализацию не было. Я сутками пропадал на переправах, проверяя прочность наведенных понтонов и координируя подвоз боеприпасов, пока в один из дождливых вечеров меня не вызвали прямиком в штаб армейской группы.
 
 В небольшой креветке штабной землянки, освещенной коптящей лучиной, начальник разведотдела развернул на столе мелкомасштабную карту Зауралья.
— Завтра отправляешься за линию фронта, Суворов, — коротко бросил он, не поднимая головы. — По ту сторону Тобола, в тылу у колчаковцев, в крупном железнодорожном посёлке действует наша подпольная рабочая организация. Они накопили ценные данные по переброске сибирских резервов и бронепоездов капитана Каппеля. Но связь с ними оборвалась неделю назад. Нужно восстановить контакт и забрать шифры.
Я молча кивнул. Для этой миссии требовался не кадровый чекист в кожанке, а человек, способный сойти за местного обывателя или специалиста. Моя изможденная внешность, обросшее щетиной лицо и старый крестьянский армяк поверх комиссарской гимнастерки подошли как нельзя лучше.
 
 Ранним туманным утром, когда моросил мелкий ледяной дождь, я спустился к илистому берегу Тобола. Переправившись на рассвете на небольшой деревянной плоскодонке вместе с парой проверенных проводников-местных рыбаков, я оставил за спиной красные порядки.
Сбросив военные сапоги и натянув стоптанные лапти, я закинул за плечо потрепанную сеть, взял в руки длинный шест и двинулся вглубь оккупированной белыми территории. Моим прикрытием была легенда тихого озерного рыбака, бредущего в поисках улова по заброшенным тыловым дорогам.
 
 К ночи я добрался до окраины крупного пристанционного села, занятого колчаковской стражей. Осенняя тьма была непроглядной, улицы тонули в грязи, а изредка доносившийся стук конских копыт и грубая немецкая или русская брань патрульных заставляли меня вжиматься в тени плетней.
Сердце колотилось где-то в горле. Любая случайная проверка документов, любой дотошный унтер-офицер из контрразведки могли в два счета разоблачить «рыбака» с мозолистыми руками инженера и тифозным жаром под кожей. Преодолевая слабость, я проскользнул в темный переулок и трижды тихо стукнул в ставню крайнего бревенчатого дома, отмеченного условным знаком.
 
 Створка бесшумно приоткрылась, и в темноте проема блеснул тусклый свет керосиновой лампы. Меня втащили внутрь, задвинув тяжелый засов.
В небольшой горнице за столом сидели трое: седой мастер депо в потрепанной куртке, бледная женщина-учительница с глубокими тенями под глазами и молодой парень с перевязанной рукой. Они смотрели на меня с настороженным, суровым недоверием, пока я не расстегнул армяк и не достал из подкладки зашитый мандаринский шифр.
— От своих, — выдохнул я пересохшими губами, опускаясь на скамью от накатившей слабости. — Меня прислал штаб 5-й армии. Живой... и вовремя.
Старый мастер тяжело вздохнул, положил на стол пачку исписанных листов с разведанными графиками движения белых эшелонов и тихо произнес: — Слава Богу, дождались... Обстановка здесь страшная, каратели свирепствуют каждый день, но рабочие депо готовы ударить в тыл, как только ваши пойдут на прорыв. Берите бумаги, комиссар, и уходите до рассвета. Здесь земля под ногами горит.

Часть 10. Дорога на Омск и закат Белой Сибири (Ноябрь 1919 г.)

  Первый снег в барабинских степях
 
 Ноябрь девятнадцатого года встретил нас ледяным дыханием сибирской зимы. В безбрежных Барабинских степях внезапно сорвался первый сухой, колючий снег, вмиг занесший грязные колеи дорог, серые шинели красноармейцев и замерзшие тела лошадей, устилавших обочины.
Я ехал в кузове полуторки, кутаясь в пропитанную сыростью шинель. Лихорадка наконец отступила, оставив после себя жуткую слабость и глухую пустоту в душе. Под копытами коней и колесами машин хрустел первый наст. Мы шли по пятам отступающей колчаковской армии, оставляя позади занесенные метелью полустанки и мертвые деревни.
 
 Вдоль занесенных снегом железнодорожных путей тянулась бесконечная, унылая цепь беженцев, брошенных обозов и обмороженных солдат. По радиостанциям и перехваченным штабным телеграммам пронеслась весть: «Верховный правитель» России адмирал Колчак вместе со своими министрами и чешским командованием спешно бросил Омск, погрузившись в литерные поезда и рванув на восток к Иркутску.
Столица Белой Сибири рушилась не под ударами грандиозного штурма, а рассыпалась изнутри от паники, предательства союзников и полного управленческого коллапса. Правительство, претендовавшее на спасение всей России, сбежало под прикрытием иностранных штыков, оставив свою армию на произвол судьбы.
 
 На узловой станции под Омском творился настоящий апокалипсис. Транссибирская магистраль была парализована наглухо: десятки эвакуационных составов, забитых награбленным имуществом, архивами, офицерскими семьями и ящиками государственного золотого запаса Российской империи, застряли в гигантской снежной пробке.
Паровозы стояли с пустыми топками — машинисты разбежались, рельсы замело сугробами. Среди этого металлического хаоса метались озлобленные офицеры, пытавшиеся силой отбивать вагоны для спасения своего скарба, а вокруг замерзали тысячи брошенных солдат. Легендарный золотой эшелон Колчака застрял в этой ловушке без единого шанса на прорыв, ожидая неизбежного часа.
 
 К середине ноября передовые части 5-й армии вышли непосредственно к окраинам Омска. Город лежал перед нами в туманной дымке замерзающей Иртышской равнины.
Мы развернули штабные палатки на обледеневшем пустыре у железнодорожного полотна. Я стоял у раскрытой карты, при свете ручного фонаря сверяя координаты расположения батарей, когда к нам прибежал запыхавшийся разведчик из передового отряда.
— Товарищ военный инженер! Путь свободен! Белогвардейский гарнизон сложил оружие, министры сбежали, а омский гарнизон во главе с местным ревкомом поднимает красное знамя над управлением дороги!
 
 Омск был взят практически без боя. Утром наши полки торжественным, но молчаливым маршем вошли в центральные кварталы бывшей белой столицы.
Город встретил нас холодными каменными особняками, заколоченными витринами магазинов и занесенными снегом проспектами. Никаких ликующих толп, никакого триумфального звона колоколов — лишь тишина опустошенного, уставшего от войны города, который за эти годы успел сменить столько властей, что потерял всякую веру в перемены.
Я шел по пустым улицам Омска, глядя на занесенные снегом вывески правительственных учреждений Колчака. Большая гражданская война на Восточном фронте подходила к своему логическому, суровому финалу. Белая Сибирь пала, но победа эта принесла не радость освобождения, а лишь тяжелое осознание выжженной дотла земли и миллионных жертв, брошенных на алтарь этой страшной бойни.
 
Часть 11. Ново-Николаевск: Подвалы и комиссары (Ноябрь — декабрь 1919 г.)
 
 Эшелоны 5-й армии тянулись по занесенному глубокими снегами Транссибу на восток, пробиваясь к крупнейшему торговому и транспортному узлу Сибири — Ново-Николаевску. Город, вытянувшийся вдоль замерзшей Оби, встретил нас зловещим дымом сотен печных труб и мертвенной тишиной. Отступавшие белогвардейцы и чешские эшелоны бросали здесь то, что не смогли увезти: замерзшие платформы, горы обмундирования и забитые до отказа госпитали, где тиф выкашивал остатки и армий, и гражданского населения.
Наш инженерный отряд прибыл вместе с передовыми частями обеспечения для восстановления взорванного железнодорожного моста через Обь. Но едва мы разместились в бывшем здании городской управы на Красном проспекте, как местный подпольный комитет сообщил страшную весть.
 
 Утром меня вызвали на окраину города, к двухэтажному купеческому особняку на улице Михайловской, где в годы колчаковщины располагалась контрразведка, а теперь заступили на дежурство бойцы особого отдела.
Дверь в глубокий каменный подвал была сорвана с петель. Внутри стоял тяжелый, удушливый смрад тлена, гари и морозной сырости. При свете керосиновой лампы перед нашими глазами предстала картина абсолютного кошмара: весь пол подвала был завален изуродованными телами.
— Что здесь случилось? — хрипло спросил я у стоявшего у входа местного подпольщика в овчинном полушубке.
— А то и случилось, товарищ комиссар, — сжав зубы, ответил он, освещая фонарем стены, исписанные прощальными надписями и залитые бурой кровью. — Перед самым нашим приходом каппелевцы и каратели устроили здесь массовую бойню. Вырезали всех, до кого дотянулись.
Мы начали медленно перебирать тела, вглядываясь в застывшие лица. Масштаб трагедии поражал: здесь лежали те, кто годами составлял цвет сибирского подполья, рабочие лидеры, большевики и левые эсеры, схваченные охранкой в разные месяцы подпольной борьбы.
Среди погибших удалось опознать самых известных руководителей новониколаевского подполья:
     Фёдор Петухов — старый рабочий-большевик, один из организаторов подпольных стачек в депо, чей изломанный пытками силуэт лежал у дальней стены.
     Илья Серебренников — публицист и эсер-интернационалист, арестованный еще летом за выпуск подпольных листок о преступлениях колчаковской контрразведки.
     Анна Златопольская — молодая учительница, возглавлявшая подпольную медицинскую помощь семьям арестованных революционеров.
Я смотрел на эти тела, чувствуя, как внутри нарастает глухое, липкое оцепенение. Террор порождал террор. Белые убивали революционеров с садистской жестокостью, оставляя после себя братские могилы в подвалах. Но стоило нашим частям войти в город, как маховик насилия закрутился с новой, не менее страшной силой — только уже под красными знаменами.
 
 Разгул красного террора: Дорман и компания

 В Ново-Николаевске маски были окончательно сброшены. Город захлестнула волна беспощадного красного террора, пришедшего на смену белому. Особый отдел и заградотряды под руководством комиссара Дормана развернули работу в полную силу.
Вдоль набережной Оби и на пустырях за железнодорожным вокзалом ночами регулярно раздавались сухие звуки расстрельных залпов. Дорман чувствовал себя здесь полновластным хозяином жизни и смерти. Опираясь на мандат ВЧК и поддержку жестких чекистов, он не утруждал себя долгими разбирательствами. Любой бывший чиновник колчаковского министерства, зажиточный лавочник, офицер, не успевший уйти на восток, или просто заподозренный в «сочувствии контрреволюции» обыватель отправлялся в те самые подвалы, откуда только что вынесли жертв белогвардейцев.
Я столкнулся с Дорманом в коридоре штаба, когда он подписывал пачку ордеров на обыски и аресты. Лицо его осунулось, глаза лихорадочно блестели под козырьком кожанки.

— Ну что, Суворов, всё сопли по убитым интеллигентам жуешь? — ухмыльнулся он, заметив мой тяжелый взгляд. — Посмотри на эти списки. Если мы сейчас не выжжем всю эту белогвардейскую сволочь каленым железом, они ударят нам в спину, когда мы пойдем на Иркутск. Революция милосердия не знает!
— Ты не революцию защищаешь, Дорман, ты устраиваешь обыкновенную бойню, чтобы заглушить собственный страх перед этой войной, — тихо и весомо ответил я, глядя ему прямо в глаза.
Дорман лишь осквернился смешком, отмахнувшись от меня, как от назойливой мухи:
— Иди со своими мостами возись, инженер. Оставь большую политику тем, у кого на нее кишка не тонка.
 
 Перевод в команду Постышева

 Оставаться в подчинении у Дормана и дышать одним воздухом с этой машиной террора больше не было никаких сил. Мое внутреннее сопротивление системе достигло предела: каждый день грозил либо открытым бунтом, либо расстрелом за «пораженческие настроения».

 Спасение пришло неожиданно. В конце ноября в Ново-Николаевск прибыл член Реввоенсовета фронта, один из ведущих партийных организаторов Сибири Павел Постышев, формировавший особые военно-восстановительные и политические комиссии для налаживания советской власти в тыловых и прифронтовых районах.
Постышев, человек суровый, но практичный и ценивший реальных специалистов выше чекистского ораторства, лично затребовал мое личное дело в инженерном управлении.
В просторном кабинете временного ревкома, заваленном картами Сибири и пачками угля для печки, Постышев окинул меня цепким, уставшим взглядом из-под очков.
— Докладывают, товарищ Суворов, что вы отличный инженер, мосты восстанавливаете быстрее всех на фронте, но с особым отделом у вас постоянные конфликты, — заговорил он без предисловий, постукивая карандашом по столу. — Считаете, что комиссары излишне зверствуют?
— Я считаю, товарищ Постышев, что террор уничтожает тыл быстрее, чем белогвардейцы, — ответил я прямо, не пытаясь смягчить углы. — Мы теряем поддержку населения не потому, что люди любят царя, а потому, что они боятся наших заградотрядов больше, чем колчаковцев.

 Постышев помолчал несколько секунд, тяжело вздохнул, встал из-за стола и подошел к окну, за которым завывала сибирская метель.
— Ладно, Суворов. Философию оставь для партшколы. Нам сейчас нужны не споры о гуманизме, а работающие дороги, связь и заводы, которые будут снабжать армию углем и хлебом. Дорману ты больше не подотчетен. Переводишься в мое распоряжение — возглавишь инженерно-техническую группу особой комиссии по восстановлению сибирской промышленности. Поедешь дальше на восток, в сторону Красноярска и Байкала. Там фронт еще далеко, но работы непочатый край.
Я молча выдохнул, чувствуя, как тяжелый камень свалился с плеч. Это был не выход из кровавой воронки гражданской войны, но по крайней мере шанс делать хоть что-то созидательное, а не стоять над расстрельными ямами.
— Слушаюсь, товарищ Постышев, — четко ответил я, застегивая ремень. — Когда выступаем?
— Завтра на рассвете, — бросил он, не оборачиваясь. — Готовь эшелон. Сибирь ждет.


Рецензии