Каждый расколот. Рюрик Рок

Рюрик Рок (настоящее имя - Эмиль-Эдуард Максимилианович Геринг) родился 5 октября 1899 года в Варшаве. Вскоре после рождения сына семья перебралась в Ростов-на-Дону. Семья Герингов была состоятельной: в автобиографии Рюрик Рок пишет о гувернантках и поездках за границу. После концерта Игоря Северянина в Ростове в 1917 году,  гимназист решил заняться поэтическим  творчеством. В 1918 году начинающий поэт поступил в Донской университет, но, поссорившись с родителями, убыл в Москву. Летом 20-го, после прихода большевиков на Дон, Рюрик вернулся в Ростов, где окончательно и сформировал группу ничевоков. В нее вошли местные, а также московские поэты. Вскоре группа покинула Ростов и, просуществовав 2 года в столице, распалась. В 1927-1934  годах Рюрик Рок жил в Германии и Франции, занимался театром. В 1934 году уехал в США, куда в еще 1923 году эмигрировал его младший брат - кинорежиссер Марион Геринг. В 1934 году в Лос-Анджелесе  Геринг открыл Современный театр, созданный в выходцами из Европы и Нью-Йорка. Цель театра — показать рядовым зрителям, как прогрессивная мысль выражается в драматических формах. После закрытия театра Эдвард Геринг открыл недолго просуществовавший Модерн-театр. Театральная карьера Рока не заладилась. Тем не менее, он, по всей видимости, материально не бедствовал: в 1962 году он мог позволить себе поездку на лечение в Швейцарию, где и умер 21 ноября 1962 года в возрасте 63 лет от болезни сердца.


Каждый расколот.
Пламенем муки объят.
Громом дней молот
бьет в корявый закат.

Гром знаменует:
близок срок, –
всуе волнами бьетесь, всуе –
мир занемог.

Ревут гудки, рокочут:
«Грядет»,
и, дыма ломая порчу, –
«Мы вот», –

мы вот, наготове –
ждем, будет день,
и в липкой горячке нови
не станет совсем деревень,

не прыснет зеленью травка,
ни понюшки цветка, –
вы увидите дым заткал
последней звезды канкан.

Плиты, бетоны,
на углах из синемо сад –
каждый человек утонет
в восторгах Маркиза де Сад.

Но машины в ровном скрежете
точат свои клинки –
будет день и они разрежут
мир, мрущий от тоски,

разорвут на части,
маховик их дифференциалом счислит.
Эй машины у власти!
Эй, грядут машинные мысли!

Да придет царство машины,
и человек с заводом на 24 часа,
землю со скуки сдвинет
и бросит небесным Псам;

и только в пустыне эфира
замается от спичек коробка,
а на ней изреченье Штирнера:
«К черту землю, мы не робкие».

И как отзвук тех далеких былей,
и как запах будущих утех –
взрыв войны и капли крови в пыли,
и парабулы мертвых тел;

стылым грохотом орудий
мира тело хромое орет, –
в распоротые груди
орет орудий рот:

«Ваши пальцы пахнут ладаном,
а в ресницах спит печаль,
ничего теперь не жаль».
никого не надо нам.

Утопия, какую не вымечтал Моррис,
вонзает в мозг насмешку, что кинжал, –
из крови новое Красное море –
– Никого теперь не жаль.

В грохотаньях роковые сцепленья
давят усталых грудь:
позабудь мысли твердой горенье,
позабудь, явись, будь.

Про холод и муки разлуки,
как шаги командора, звучат
их мерные, верные, стуки,
говорит их совиный взгляд

Про любовь, про тоску от Бога,
и про стальную волю,
как бровью вздернул сурово,
и вас не увижу более;

как живу бессмысленной вещью,
как уже ничего не помню, –
но нелепости вижу резче
отмечаю язык их темный:

как в лугах незабудок – небе
луна блином лежит –
Ваших губ петушиный гребень
заставляет нелепо жить, –

гобеленами сумерек просыпаться в постели,
долго кольцами мечты дыма бросать,
покуда, в ненужном теле,
истома заставит встать;

идти смотреть, где куклятся подкрашенные лица,
где кузнечики скрипок, пианино медь.
Думать: «Что делать? Нюхать? Жениться?
Или умереть?»

А в дыму папиросном и в цоканьи стаканов,
встает небоскребом Ваше пушистое Имя,
дни, что в луга незабудок канув,
полосами верст исхлестали своими.

Потом нежданно, негаданно,
бубенцами звеня идей,
эпатировать отрадно
проституток, как малых детей.

Тротуарами, бледными, от разгула, в зари разбеге
вести домой себя, как гид, –
Ваших губ петушиный гребень
заставляет нелепо жить.

И за все эти бесконечные милости:
не любовь и тоску и плен,
Я дарю клочья тихой радости,
перепутья Моих измен.

Но безумствовать заставляет,
что ежели Я не спасусь,
и своим покоем пугает,
на кресте корявый Иисус.

Пройдена не одна дорога
и Я знаю – идти еще,
по которым ходили много,
по которым никто не шел!

Пронесется ангелом серпик,
и зарей размотается ужас кровавый,
в нем, подергивая ляшкой, терпит
одинокой насмешкой Корявый.

А Я, а Я в закатах,
и в страницах желтых книг,
ищу счастья самобранную скатерть,
легкую ношу вериг;

перелистываю осенние книги
разочарованных стариков,
и яснее, яснее N I H I L,
и его совечный закон.

Нет, не умру, неправда. –
Я лишь отдохнуть хочу:
ах, лежать и гнить, отрада
под веселою надписью «Чушь».

Пусть прохожие хохочут яро,
не надо мне вас, Я сам
распнусь в закатных пожарах,
к Его белым прильну ногам.

Оставьте! Не надо!
Не захаркаю кровью высь ту –
Я лишь отдохнуть хочу,
пусть черный могильный выступ,
пусть надпись веселая «Чу


Рецензии