16. Павел Суровой Красная река

Часть 12. Путь на Красноярск и тайга Постышева (Декабрь 1919 г.)
 
 Зимний эшелон на восток

 Декабрь девятнадцатого года встретил нас настоящей сибирской стужей. Столбики термометров рухнули далеко за минус сорок, превратив зауральские просторы в ледяную пустыню. Наш инженерный отряд под общим руководством Павла Постышева двигался на восток в составе специального ремонтно-восстановительного эшелона, пробивавшего занесенный сугробами Транссиб.
Жизнь в теплушках превратилась в ежедневную борьбу за выживание. Топлива катастрофически не хватало, печки-буржуйки раскалялись докрасна лишь вблизи труб, а у стен вагонов вода в флягах превращалась в сплошной лед.
— Подбрось шпал в топку, иначе паровоз встанет прямо в чистом поле, а до ближайшего разъезда еще сорок верст! — кричал машинист помощнику, кутаясь в овчинный тулуп.
Я сидел у небольшого стола в штабном вагоне, при свете летучей мыши пытаясь составить чертеж временной ледяной переправы через реку. Пальцы коченели от холода, чернила в баночке норовили замерзнуть, но монотонный стук колес неумолимо нес нас всё дальше в глубь замерзающего континента.
 
 Когда наш эшелон пробился к заснеженным окраинам Красноярска, перед нашими глазами предстала картина гуманитарной катастрофы, затмившая даже летний тифозный кошмар Челябинска.
Огромные кирпичные казармы и школы города были превращены в импровизированные госпитали. Местные власти и отступающие белые оставили здесь тысячи больных и обмороженных людей без дров, медикаментов и продовольствия.
— Товарищ комиссар, здесь в подвалах и на койках сотни мертвых лежат прямо вперемешку с живыми! — подбежал ко мне бледный фельдшер из комиссии Постышева, со страхом глядя на занесенные снегом двери лазарета. — Никто не убирает трупы уже неделю!
Я вошел внутрь мрачного здания. Воздух здесь был густым, ледяным и мертвенным. На голых железных койках и прямо на полу лежали красноармейцы и пленные белые солдаты, разделяющие одну общую агонию холода и тифа. Не было разделения на врагов и своих — была лишь всеобщая человеческая катастрофа.
Мы подняли на уши инженерные батальоны, выбили со складов уголь, организовали полевые кухни и двое суток сжигали доски со строительных дворов, чтобы отопить хотя бы центральные палаты, спасая тех, кого еще можно было вытащить из лап замерзающей смерти.
 
 Главной задачей нашей группы в Красноярске было восстановление разрушенного железнодорожного моста через мощный, скованный льдом Енисей. Отступающие каппелевцы подорвали главный фермовый пролет, отрезав движение на восток к Иркутску.
Работа на ледяном ветру, дующем с заснеженных саянских предгорий, требовала предельного напряжения сил. Лед на Енисее толщиной в аршин гулко трещал под ногами, а мороз пробирал до костей.
— Закладывай понтонные опоры ближе к ледовой кромке! — кричал я саперам, руководя бурением лунок под динамит. — Нам нужно успеть смонтировать временную деревянную эстакаду до того, как ударят январские сорокаградусные морозы!
Люди работали молча, сменяя друг друга каждые полчаса, чтобы не окоченеть. И когда в конце декабря над Енисеем прогремел контролируемый взрыв, разметавший остатки старой фермы, а саперы начали укладывать первые брусья новой переправы, стало ясно: железная дорога на восток снова оживает.
 
 Для заготовки строительного леса и подвоза шпал нам пришлось отправить разведывательные партии в глухие таежные заимки Красноярского уезда, где жили староверы-кержаки, десятилетиями хранившие изоляцию от любого государственного вмешательства.
Я лично возглавил небольшой отряд, отправившийся на санях в тайгу. Нас встретили угрюмо: из-за высоких сугробов на опушку вышли бородатые мужики в тулупах, с охотничьими ружьями наперевес.
— Чего надо в наших лесах, пришлые? — хмуро спросил седой старик с суровым взглядом старообрядца. — Нам ваша советская власть требы не шлет, и мы к вам не лезем. Хлеба и коней не дадим — самим зиму сидеть.
Я спешился, снял шапку и подошел к нему без оружия, чувствуя усталость во всем теле: — Здорово, отец. Мы не забирать пришли. Нам лес нужен для моста, чтобы поезда пошли, и мука для рабочих. Готовы платить честно — инструментами, солью и железом.
Старик долго всматривался в мое обросшее лицо, в уставшие глаза, а затем тяжело вздохнул, опустив ружье: — Эх... Все вы, государевы люди, одинаковы — что белые, что красные. Всё у вас кровь да железо. Ну ладно, заходи в избу, по крайней мере чаем напоим, человек. Война войной, а зима для всех одна.

Часть 13. Зима расплаты: Разгром Колчака и Иркутский тупик (Январь — Февраль 1920 гг.)
 
 Вести из Иркутска: Падение Верховного правителя
Январь 1920 года принес известия, окончательно перевернувшие карту Гражданской войны на Востоке. По радиостанциям восстановившегося железнодорожного узла одна за другой шли тревожные шифрограммы из Иркутска.
Режим адмирал Колчака рухнул окончательно. Преданный союзниками-интервентами и собственными министрами, «Верховный правитель» был арестован чехословацким командованием на станции Зима и передан в руки местного эсеро-меньшевистского Политцентра, а затем переправлен в иркутскую тюрьму. Белая армия как единое целое перестала существовать, превратившись в бесчисленные колонны обреченных беженцев, замерзающих в сибирской тайге.
 
 Ледяной поход каппелевцев: Дорога в белую смерть

 В конце января наш ремонтно-восстановительный поезд стоял у разъезда недалеко от Байкала, когда мимо нас потянулись жуткие, апокалиптические процессии. Это были остатки армии генерала Каппеля, совершавшие свой легендарный и отчаянный Ледяной поход в обход мятежного Иркутска.
Я вышел из вагона на обледеневшую насыпь и долго смотрел на эту бесконечную колонну. Люди шли молча, опираясь на винтовки, закутанные в лохмотья, с обмороженными лицами и почерневшими от холода носами. Многие ехали на крестьянских санях или брели пешком, теряя силы прямо на ходу. Рядом с ними падали лошади, превращаясь в ледяные изваяния.
— Не спастись им... — тихо произнес стоявший рядом со мной молодой красноармеец, кутаясь в тулуп. — Байкал зимой — это сплошная ледяная пустыня. Мороз и ветер выжгут их дотла.
Я чувствовал не злорадство, а глухую, леденящую тоску. Эта война не оставляла побежденным даже права на тихую смерть.
 

 На следующий день к нам в инженерный отряд привели пожилого пленного — бывшего путейца министерства путей сообщения царского правительства, старого инженера Семена Петровича, который проектировал еще самые первые мосты Транссиба. Он был страшно истощен, но держался с суровым достоинством.
 Мы сидели вдвоем в полуосвещенной теплушке над чертежами разрушенной водокачки.
— Скажите, молодой человек, — тихо проговорил он, глядя мутным взглядом на мои наброски, — вы же учились в Европе, строили мосты для людей... Скажите, неужели весь этот ужас, кровь и братские могилы стоили того, чтобы пустить под откос империю? Разве машины и мосты спрашивают, какого цвета на флаге полосы?
Я медленно опустил карандаш на стол, посмотрел на его иссеченные морщинами руки и ответил едва слышно: — Мосты не спрашивают, Семен Петрович. Но те, кто строил старый мир, построили его на костях миллионов. Революция пришла не для того, чтобы жалеть железо, а чтобы переломать саму матрицу этой бойни. Только... кажется, мы сами стали частью этой мясорубки.
Старый инженер горько усмехнулся и больше ничего не спросил. Мы оба знали ответ.
 
 Конец золотого эшелона

В феврале, когда наши передовые отряды подошли к окрестностям Иркутска, на запасных путях станции Нижнеудинск был обнаружен тот самый легендарный золотой эшелон Колчака.
Поезда были брошены чехами и остатками охраны. Деревянные ящики с царским золотом, опечатанные сургучом, стояли вповалку в товарных вагонах, засыпанные углем и снегом. Сюда прибыла специальная комиссия ВЧК и Наркомата финансов под усиленной охраной.
Я присутствовал при вскрытии первых вагонов. Блеск золотых слитков под тусклым светом фонарей казался зловещим и неуместным на фоне всеобщего голода, тифа и мертвых тел, устилавших сибирские тракты. Золото империи вернулось к новой власти, но цена этого возвращения измерялась миллионами сломанных человеческих судеб.


Рецензии