Однажды осенью

баллада

Байкер в кожаной куртке выкатил мотоцикл из гаража, завёл и помчался в ночь. Тьма плавилась под лучом фары, обтекала. Впереди в раструбе света прокручивалась бетонка. Отражённый в этом свете мотоцикл со всем блеском никелированных частей, как призрак, нёсся по чёрному небу следом за байкером.
В свете фары, внутри шлема с прозрачным забралом, были видны покрасневшие глаза байкера с расширенными зрачками. Рыжая борода отливала медью.
Неслышимый в глухом колпаке, он орал проклятья хриплым, надтреснутым  голосом, не в силах избавиться от видений на стекле забрала, - танцовщица извивалась перед ним, колыхая бёдрами. Он вопил, а она отвечала ему  вызывающими позами и унизительными па.
Во спасение от боли он всё ниже нагибался над рулём, словно молитвенно преклонял голову перед матерью-дорогой и всё прибавлял газу.
Мотор напористо рокотал.
Звук нёсся по ночному шоссе далеко впереди галогенной лампочки в фаре мотоцикла.
…
Поэт закрыл за собой дверь и остался в ночи один.
В лицо ему ударила бесконечность, и земная, и космическая. Он сделал первый неуверенный шаг, второй, и  пошёл затем в сплошном мраке ногами наощупь, как слепой – сам сгусток этой ночи, только теплый и живой. 
Его уводило в стороны, и время от времени ноги попадали с бетона на мягкую обочину то справа, то слева, обозначая края дороги.
В голове его всё ещё громыхали звуки домашней ссоры, крики, хлопание дверями, рыдания. Преследовал вид бледного женского лица в свете ночника у расстеленной кровати. Женские руки рвали лист бумаги с его только что написанными стихами.
Последняя строка звучала в голове, терзала незавершённостью.
Он шёл быстрее и быстрее, как бы в поисках рифмы к этой строке, спотыкаясь на выбоинах, оступаясь на обочинах. Плутал, если можно плутать в кромешной тьме.
Проще было зажмуриться. После чего эти места вдруг открылись ему фотографически явственно - на  сферах век: то же шоссе, но только в солнечный день, и он идёт среди цветов, разгребая пальцами их головки и шепчет, приманивая рифму: «Мы везде, словно искры, разлетаясь в салюте…В салюте…В салюте…»
…
Байкер всё ниже клонил головой над рулём, теряя чувство скорости как бывало с ним на беговой дорожке тренажёра с закрытыми глазами. В герметичном шлеме звук мотора был совсем не слышен. Звук летел как бы сам по себе.
До уха поэта он донёсся сначала не громче шелеста его плаща. Потом обособился, набряк и, словно прорвав какой-то пузырь, ударил по ушам. И сразу затем в частоколе сосен неведомой зверушкой заметался  огонёк
На повороте шоссе огонёк расхлопнулся и лавой стал изливаться из мрака, накатывая с рёвом и грохотом словно упавшая комета.
Ослеплённый поэт прикрыл глаза козырьком ладони и подался, как ему казалось, в сторону от расплава. Но огнедышащий зверь словно искало именно его и, найдя, кинулся на него, заглотил и с хрустом перемолол в удушливой пасти.
…
У корневища столетней сосны лежала распростёртая кожаная куртка. Вился дымок из погнутой выхлопной трубы, белел в темноте клок бумаги с каким-то  текстом.
Змейка пламени  попыталась убежать по стволу вверх, но быстро угасла.
И в тот же миг в чёрном небе, словно от прокола перфоратора, на самом краю Альмукантары  возник звёздный сгусток, в котором можно было угадать колесницу и двух седоков в ней.
Казалось, колесница эта была впряжена в созвездие Козерога.