Отрывок из повести

Красавин, межгалактический капитан первого класса, вышел из космопорта «Марсель-Прованс» с ощущением, что его кредитный чип вот-вот взорвётся от обилия денег. Кажется, жизнь налаживается, подумал он, садясь в аэротакси. На Ганимеде ему сказали: «Капитан, если хочешь выпить так, чтобы это запомнилось на всю жизнь, лети на Марсель. Там такие кабаки...»

Красавин ожидал увидеть что-то вроде бара «У старого Джо» на Церере — тусклый свет, запах дешёвого табака и синтетического виски. Но Марсель ударил по всем рецепторам сразу. Это был не город, а кипящий котёл, где запахи мускуса, пряностей и курительных трав боролись за первенство в его носовых пазухах.

Он свернул в переулок, который местные называли «улицей, где ангелы теряют свои нимбы», и толкнул дверь заведения, над которым висела вывеска «Le Dernier Trou Normand» — «Последняя нормандская дыра». Внутри пахло так, как должно пахнуть в раю. Если вы понимаете, о чём я.

— Что пить будем, космонавт? — спросил бармен, протирая стакан тряпкой, которая, судя по цвету, когда-то была белой.

— Я слышал, на Марселе такие кабаки... — пробормотал Красавин, опускаясь на стул. — Какие тут ликёры. Какие коньяки.

Бармен усмехнулся, обнажив золотые зубы.

— Коньяки? — он достал из-под стойки пыльную бутылку без этикетки. — Это не коньяк, сынок. Это Арманьяк. Гасконская душа. Его делают те, кому плевать на правила Коньяка. Он жжёт горло, как плазменный двигатель, а потом оставляет послевкусие настоящих дубовых бочек. Хочешь?

Красавин кивнул. Жидкость в рюмке была цвета старого янтаря. Первый глоток чуть не вышиб из него дух. Это был не напиток, это был жидкий декокт из воспоминаний о солнце.

— А ликёры? — просипел он, когда смог снова дышать.

— О, — бармен заговорщицки подмигнул. — Ты про Пастис. Это наш местный бог. Ricard Pastis 51. Анис, солодка и пятьдесят трав из соседней галактики. Пьёшь его чистым — и ты идиот. Пьёшь правильно — и ты марселец.

Бармен налил в стакан густую, как смола, жидкость. Затем добавил лёд. А потом начал тонкой струйкой лить холодную воду.

— Смотри, — прошептал он.

На глазах у капитана произошла трансмутация. Прозрачный, как слеза, ликёр, соприкоснувшись с водой, запаниковал. Он побелел, помутнел, превратился в мутное, опалесцирующее молоко. Запах аниса ударил в ноздри с силой гидравлического пресса.

— Это называется louch; — помутнение, — пояснил бармен. — Как и жизнь в Марселе. Пока соблюдаешь правила — всё прозрачно. Чуть разбавил водой реальности — и вот она, мутная, белая, настоящая суть.

Красавин сделал глоток. Вкус был... инопланетным. Сладкий, пряный, освежающий и обжигающий одновременно. Это был вкус Млечного пути, если бы он состоял из трав и звёздной пыли.

— А коньяки, — не унимался Красавин, чувствуя, как гравитация Марселя начинает работать в обратную сторону. — Должны же быть те самые... из провинции Коньяк.

— У нас есть Camus, Martell, Hennessy, — бармен кивнул на верхнюю полку, где стояли бутылки, похожие на музейные экспонаты. — Но это не для тебя. Пей Арманьяк. Коньяк — это для щёголей с Пегаса, чтобы сидеть в кафе и писать стихи. Арманьяк же для тех, кто собирается драться, любить или угонять космические сухогрузы.

Капитан Красавин посмотрел на свой пустой стакан, затем на бутылку арманьяка, а потом в окно, где солнце садилось, окрашивая стены домов в цвет расплавленного золота.

— А говорят, в Марселе такие кабаки... — пропел он, уже не понимая, то ли это он цитирует старую земную песню, то ли это сама реальность начинает рифмоваться. — Чёрт возьми, на Ганимеде не врали. Здесь не кабаки. Это — филиалы рая.

Он бросил на стойку чип.

— Повтори. Всё-таки у меня отпуск.