Ты не найдешь ответ

Это невыдуманная история.
Она не реальна от начала и до конца, но она могла быть чьей-то реальностью. Возможно, эта история реальна для для тебя?

Предисловие

Все начинается с боли: маленькая песчинка проникает в центр устрицы, раздражает, причиняет мучения. Боль становится нестерпимой и угрожает самому существованию устрицы. Но она не может вышвырнуть непрошеного гостя, не может избавиться от него. И тогда устрица делает единственное, что считает возможным, — начинает обволакивать своего врага слой за слоем, в прекрасный перламутр. Он, как целебный бальзам, изолирует ее от источника страдания, сглаживает шероховатости, терпеливо превращая то, что резало и кололо, в часть себя.

Глава 1

Четырехлетний мальчик сидел на холодном деревянном полу в маленькой, плохо отапливаемой гостиной. В руках он держал новогоднюю елочную игрушку. Он поднес ее поближе к глазам, чтобы посмотреть на нее сквозь: игрушка была почти прозрачная, настолько выцвели и потрескались ее края. Повернув игрушку несколько раз, он попыталась определить, что это такое, но вскоре его мысли отвлеклись. Он поднял глаза к окну и увидел небо: серое и неприветливое. Где-то там, он это знала, жил Бог. Он накажет мальчика, если он будет плохо себя вести. Почему Бог обязательно должен наказать его? Зачем он родился и теперь должен жить, чтобы потом умереть и быть наказанным? Почему кто-то решил, что он должен жить, и не спросил, хочет ли он этого? От этих мыслей ему стало страшно, и он заплакал.
—Подними ребенка с пола, хочешь, чтобы он простудился? — последовал громкий женский крик из соседней комнаты. Чьи-то руки подхватили его и усадили на диван. Он не любила эти руки — они всегда приносили ему неудобство. Даже сейчас: зачем они перенесли его? Теперь он не мог видеть Бога. Как теперь объяснить ему, что он не виноват в том, что родился, а значит, не должен быть наказан? Мысли о наказании не давали ему покоя.
Жизнь представлялась ему чередой боли и страданий: он не мог избавиться от ощущения дискомфорта в своем теле. Точно ли это его тело, или, когда душа искала для себя сосуд, она заняла его по ошибке? С самого рождения его не оставляла эта боль. Руки и ноги не переставали болеть, словно их длины было недостаточно; его тянуло выгнуться всем телом, как будто это могло помочь облегчить его страдания. Он был слишком мал, чтобы суметь объяснить это родителям, своей маме, которая всегда была рядом с ним. Единственное, что он мог, — это открыть рот и громко плакать. Он не мог объяснить эту боль, не мог сказать: “Мама, помоги мне, мое лицо горит, словно дым от сильного пламени разъедает мою кожу, я хочу выгнуть свои колени в обратную сторону — может это уменьшит их агонию”. Он не мог этого сказать, потому что был слишком мал и еще не умел говорить. Крик был его единственным способом попросить о помощи, но мама не понимала его. Умелыми руками она взяла ребенка на руки и обнажила грудь. Мальчик больше не плакал. Он прижался к соску голодными губами. В конечном счете боль иногда оставляла его, и это был один из таких моментов.
Человек проходит через несколько этапов в своих отношениях со смертью. Первые мысли об этом у ребенка, как ни странно, появляются уже тогда, когда, по общепринятому мнению, дети в этом возрасте не понимают ничего. Свое первое отчетливое воспоминание об этом у Адама связано именно с тем днем, когда в четыре года, в канун Нового года, он сидела на холодном деревянном полу в гостиной. Я говорю, в четыре, но по сути, ему не доставало месяца до четырех. Мысли от том, что он должен будет умереть, вихрем налетели на него и на долгие годы задержались в его сознании. Его пугала боль, которая должна сопровождать секунду, минуту, час перед смертью. Живое, бьющееся сердце, испытав агонию, остановится; глаза, которые отчетливо видели свет, потухнут; звуки, которые улавливали уши, замрут на полпути. Он много раз видел, как это происходит по телевизору, который не переставая менял картинки: новостные каналы плавно перетекали в любовный сериал и, если задержаться чуть подольше перед включенным экраном — очередная реклама и вот оно, то, про что снимают фильмы, то, о чем много говорят и что остается до конца не раскрытым. Смерть. Или момент смерти. Человек истекает кровью, испытывает мучения, боль растягивается на минуты, а иногда и часы, дни, месяцы. И, маленький Адам был в этом уверен, этот последний вздох — апогей боли, его он боялся и одновременно желал. Последняя награда жизни — больше не нужно умирать.
Он смутно представлял себе, что его ждет после смерти. Родители рассказали ему о Рае и Аде, навсегда сделав его заложником религии, о наказании, которое настигнет всех вне зависимости от того, какие дела человек творил при жизни. Даже имя ему выбрали, чтобы он всегда помнил, чему или, вернее, КОМУ он принадлежит.  Уже к восьми годам у него сложилась четкая картина мира: неважно, как сильно человек грешил при жизни, если перед смертью он раскается — это ставит его на ступень выше монаха или святого. Ведь заблудшая душа была спасена. Тогда к чему все это?  Он не считал это справедливым, но ни с кем не мог этим поделиться. “Ибо возмездие за грех — смерть”, строки, которые висели на самом видном месте на стене в гостиной его родителей, превратились для него “Ибо возмездие за жизнь — смерть”, словно цель жизни сводится лишь к тому, чтобы умереть, и даже умирая, страдать. То есть, цель жизни — страдание?
Он не углублялся в философские рассуждения не только в силу своего юного возраста. Уже тогда он осознавал, что одна мысль цепляет за собой другую, и череда вопросов, на которые ни один взрослый не мог дать ему четкий ответ, с каждым  “А почему…?” росла как снежный ком. От этого становилось только тяжелей, и ему хотелось замкнуться в себе, стать невидимкой не только для других, но и для этого мира.
Такие мысли преследовали Адама в любую свободную секунду его времени. Вот только свободного времени у него было немного. Он не рос декоративной розой, требующей особый температурный и питьевой  режим. Иногда он убегал из дома сразу после завтрака и не возвращался домой, пока живот не начинало сводить от голода. Жизнь в деревне не похожа на жизнь в городах, особенно в вопросах воспитания детей. Адам по большей части был посвящен себе. В деревне, где каждый знает друг друга никто, не переживает, почему твоего ребенка нет целый день, накормлен ли он, тепло ли одет. Он сам найдет, что и когда поесть, сам найдет, где согреться. Той идеальной жизни, которая нравилась Адаму (хотя он и не знал другой), было суждено закончиться. Он до сих пор помнит, когда все началось.
Стоял теплый осенний день. Это была именно та осень — с уютным теплым солнцем, с листьями, падающими со всех сторон, словно ты идешь по сказочному саду. В тот день у Адама было особенно хорошее настроение. Он получил хорошие отметки в школе и с нетерпением ждал, когда сможет поделиться этими новостями с мамой. Он открыл входную дверь, наскоро сбросил обувь и все же быстро, но аккуратно поставил ее в специально отведенное для нее место.
—Маааам, мама! Мне… — он не успел закончить предложение, когда его взгляд наткнулся на девочку его возраста, которая, не обращая на него никакого внимания, сидела на полу спиной к нему и пыталась  натянуть на себя его свитер, который ей, очевидно, был мал. Он замер в нерешительности, пытаясь понять, что делает беспризорная девчонка в их доме и почему на ее ногах уже были ЕГО домашние тапочки. Обувь, по-видимому, ей пришлась в самый раз. Он раскрыл было рот, чтобы попытаться хоть как-то собрать воедино ту бессвязную массу вопросов, которая роилась в его голове, как у него за спиной раздался голос мамы:
—Адам, чего встал как истукан? Руки помыл? Нет? Так какого черта ты здесь застрял? Иди мой и садись есть.
Он еще раз посмотрел на девочку. Его взгляд скользнул по ее немного сальным светлым волосам, которые были темнее у корней. У него промелькнула мысль, что, скорее всего, ее придется побрить налысо: у самых корней виднелся большой колтун, несмотря на то, что волосы рядом были гладко расчесаны. Часть волос была длиннее лопаток, тогда как другая часть заканчивалась в районе бровей. Складывалось впечатление, что над этой головой уже поработал парикмахер под названием “я восьмилетка и я лучше знаю, как мне надо”. Она была довольно худенькой, но при этом выше Адама как минимум на полголовы. Это читалось по ее длинным рукам и ногам, по всей ее позе, хотя девочка продолжала сидеть. “Эти девчонки, всегда растут так быстро”, — промелькнуло у него в голове. Она уже успела покончить со свитером и перешла к другим вещам Адама, которые безуспешно пыталась натянуть на свои длинные конечности.
—Иду! — крикнул Адам маме, посмотрев в сторону кухни. Он обернулся, чтобы в последний раз бросить взгляд на эту инопланетянку, которая, да, к слову, что она здесь забыла, когда встретил ее взгляд на себе. Она смотрела на него светлыми глазами, и в ее взгляде не читалось ничего. Она смотрела на него, как на объект, на который временно наткнулись ее глаза в поисках чего-то. Неинтересный объект, на котором не задерживают взгляд дольше пары секунд. Она бы ограничилась одной, но объекта здесь раньше не было, и это вызвало легкий интерес. Она скользнула взглядом по его остолбеневшему лицу, неуклюжей позе, в которой он стоял, и дырки на носке, через которую виднелся его большой палец. Это заставило Адама почувствовать себя дискомфортно, и он инстинктивно отставил эту ногу за другую, чтобы дырка не бросалась ей в глаза. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент поймал ее взгляд и так и застыл с полуоткрытым ртом. Через секунду она отвернулась, закончив свой обзор, и продолжила свое прерванное занятие, а именно — примерять вещи Адама на свое длинное тело. Как многое можно понять за одну секунду. Колибри делает 50 взмахов крыльями за одну секунду, свет преодолевает расстояние почти в триста тысяч километров за одну секунду, мир может разрушиться за одну секунду, и за эту секунду Адам понял, что его мир изменился навсегда. За эту секунду он понял, как же он ненавидит ее. Он не мог объяснить, почему, он даже не был уверен, что значит ненавидеть. Но он знал, что это именно то чувство.
—Иду, — крикнул он в сторону кухни и со сбитыми чувствами пошел туда, откуда доносился аромат чего-то жареного.