Бабочка на носу

Каждую субботу они встречались на поляне у озера. Не по договорённости, а по какому;то негласному правилу: если солнце светит, значит, надо быть здесь.

Сегодня первым пришёл он. Сел на траву, вытянул ноги, принял самую «непринуждённую» позу, какую только смог придумать. В голове крутилось: «Так, главное — не болтать ерунду, не смеяться слишком громко и вообще вести себя как взрослый». Но стоило ей появиться, как все эти планы рассыпались, как сухие лепестки.

Она шла по тропинке в своём персиковом платье, а он так засмотрелся, что не заметил торчащий из земли корень. И, конечно, споткнулся. Прямо на глазах у неё.

— Ой! — только и успел выдохнуть он, чудом удержавшись на ногах.

Она не стала делать вид, что ничего не заметила. Наоборот, хихикнула, прикрыв рот ладонью:

— Ну вот, а я думала, ты тут такой спокойный сидишь. А ты, оказывается, с природой в неравной борьбе.

— Это она со мной! — буркнул он, потирая колено. — Корень сам выпрыгнул.

Она села рядом, всё ещё посмеиваясь, но так по;доброму, что обижаться не хотелось. Вокруг кружились бабочки, и вдруг одна, самая нахальная, села ему прямо на нос.

Он замер, боясь пошевелиться.

— Не шевелись, — прошептала она, сдерживая смех. — Кажется, она тебя признала за своего.

— Очень смешно, — прошипел он. — Скажи ей, пусть улетает.

— А вдруг это знак? — она наклонила голову, изображая серьёзность. — Бабочка на носу — к большому приключению.

— К приключению? — фыркнул он. — К тому, что я сейчас чихну и распугаю всех бабочек в округе!

И правда чихнул. Бабочка взмыла вверх, а они оба расхохотались так, что даже птицы на деревьях, казалось, притихли от удивления.

Он сорвал ромашку, хотел протянуть её красиво, как в кино, но в спешке запутался в стеблях и чуть не уронил. В итоге просто сунул ей в руку, покраснев до кончиков ушей:

— На. Это… ну, чтобы лето запомнилось.

Она взяла ромашку, улыбнулась и сказала:

— Теперь точно запомнится. Особенно момент с бабочкой на носу.

Они лежали на траве, смотрели в небо и пытались придумать, как назвать самую быструю из бабочек — спорили между собой, перебивали друг друга и снова хохотали.

Потом он решил сесть нормально — не лёжа, а как взрослый, «солидно». Выбрал местечко, где трава была погуще, будто это добавляло серьёзности. Сел, поправил рукав, сделал вид, что так и задумано… и тут же замер.

— Ой, — тихо сказал он, не шевелясь.

— Что? — она приподнялась на локтях, посмотрела на него и вдруг прыснула со смеху. — Ты сел на одуванчик!

Он хотел было вскочить, но она замахала руками:

— Не двигайся! Если резко встанешь, пух разлетится по всей поляне. И по тебе. И по мне. И вообще… будет катастрофа.

— Катастрофа уже случилась, — буркнул он, стараясь не морщиться. — Я чувствую, как он… ну, колется.

Она села рядом, стараясь не смеяться слишком громко, хотя глаза у неё так и искрились весельем. Осторожно потянулась, начала снимать пушинки с его спины, плеч, рукавов. Он сидел, выпрямившись, как струна, и изо всех сил делал вид, что это самая обычная ситуация.

— Знаешь, — сказала она, стряхивая очередную порцию пуха, — теперь ты как одуванчик;переросток. Весь в пушинках.

— Очень смешно, — проворчал он, но уголки губ всё равно ползли вверх. — Может, хватит?

— Почти всё, — она сдула последнюю пушинку с его плеча и вдруг улыбнулась совсем по;другому — не дразняще, а тепло. — Ну вот. Спасён.

Он наконец расслабился, опустил плечи и вдруг сам рассмеялся:

— Ладно, признаю. Это было эпично. Теперь у меня есть официальное достижение: «Сел на одуванчик при свидетелях».

— Занесу в летопись, — она кивнула с самым серьёзным видом, а потом хихикнула. — Но знаешь… даже с пушинками ты выглядишь нормально.

— Спасибо, — он фыркнул, потёр затылок и покосился на неё. — Ты тоже. Даже если сейчас на тебе сидит ещё одна бабочка.

— Не сидит! — она тут же провела рукой по плечу, а потом они снова расхохотались — просто потому, что смеяться вместе было легче, чем молчать, и веселее, чем пытаться казаться кем;то другим.

Они ещё отходили от смеха, когда прямо к ним, по травинке, бодро протопала божья коровка. Остановилась на самом краешке ладони у него и замерла, будто позировала.

— Смотри, смотри! — шепнула она, наклоняясь так близко, что её каштановые волосы чуть коснулись его руки. — Она такая аккуратная, будто в лакированных туфельках.

Он даже дышать стал тише, чтобы не спугнуть:

— У неё ровно семь точек. Я считал. Семь — это же на счастье, да?

— Конечно! — она улыбнулась. — Значит, сегодня нам положено что;то хорошее.

Божья коровка посидела ещё пару секунд, будто прислушивалась к их разговору, а потом расправила крылышки и взлетела — лёгким рывком, прямо с его ладони. Поднялась невысоко, покружилась, будто хотела сказать: «Спасибо за остановку», — и полетела дальше, к цветам.

Они оба проследили за ней глазами, а потом одновременно рассмеялись — уже не над неловкостью, а от того, как здорово всё это было: и пушинки, и бабочка, и вот эта крошечная путешественница.

— Теперь твоя очередь, — он кивнул на траву рядом. — Кто там ползёт?

Она пригляделась и тихо ахнула:

— Улитка! Смотри, какая солидная. Будто в своём собственном домике едет.

Улитка и правда двигалась неторопливо, будто знала, что спешить некуда. Они сели на траву, поджав ноги, и стали смотреть, как она тянет вперёд рожки, осторожно ощупывает мир, а потом снова прячет их, будто стесняется.

— Наверное, она думает: «Ну что уставились? Я иду!» — прошептала она, прикрывая рот ладонью.

— Ага, — фыркнул он. — И ещё ворчит про себя: «Вечно эти люди мешают спокойно ползти».

Она тихонько протянула палец и коснулась травинки прямо перед улиткой. Та замерла, снова выставила рожки, посмотрела (ну, насколько улитки вообще умеют смотреть), а потом решительно поползла в другую сторону — будто решила, что тут слишком много зрителей.

— Обиделась, — вздохнула она с притворной грустью.

— Да нет, — возразил он. — Просто маршрут поменяла. У неё же карта в голове: туда — ромашка, оттуда — камешек. И она всё помнит.

— Тогда пусть запомнит и нас, — сказала она, улыбаясь. — Чтобы, когда будет рассказывать другим улиткам: «А однажды на поляне сидели двое и смотрели на меня», — она бы добавила: «И они были добрые».

Он покосился на неё и усмехнулся:

— Ты всегда так… ну, придумываешь им жизнь.

— А ты всегда считаешь точки, — парировала она. — Так что мы идеальная команда: я — за воображение, ты — за точность.

Вдруг по ноге девушки что;то поползло — лёгкое, щекотное, будто крошечные лапки пробежали по коже. Она вздрогнула, глаза округлились, и она тут же дёрнула ногой:

— Ай! Там кто;то!

Он сначала даже не понял, в чём дело, а потом расхохотался:

— Да это муравей! Смотри, какой серьёзный. Будто карту читает: «Так, тут нога, тут платье, тут можно пройти».

Она всё ещё морщилась, но уже улыбалась:

— Серьёзный, а щекотно ужасно! Как будто по коже иголкой провели.

Муравей тем временем добрался до края подола, замер, будто сверялся с невидимым компасом, и ловко спустился на траву. Тут же побежал дальше — деловито, без суеты, будто опаздывал на важное совещание всех муравьёв поляны.

— Ну вот, — она выдохнула, потёрла место, где он прополз, и рассмеялась. — Уф. А я уж думала, сейчас закричу.

— И распугаешь всех бабочек, — поддразнил он. — А они и так на нас косятся: мол, слишком много шума от этих людей.

Она покосилась на него:

— Это ты шумишь. Ты даже молча шумный.

— Это потому что у меня энергия, — он гордо выпрямил спину, а потом тут же снова стал серьёзным. — Но знаешь… он ведь не просто так полз. У муравьёв всегда цель. Может, он спешил к своей муравьиной мечте.

— К какой? — она уже смеялась, поджимая ноги, чтобы никакой другой муравей не устроил ей неожиданную экскурсию.

— Ну, например, донести одну крошку до муравейника. Или найти самый красивый лепесток и подарить его своей муравьихе. Или просто узнать, что там за тем большим камнем.

Она прищурилась, будто пыталась увидеть эту муравьиную жизнь:

— Знаешь, мне нравится, что ты про них так думаешь. Будто у каждого крошечного существа есть своя большая история.

Он пожал плечами, но в глазах у него мелькнуло что;то довольное — будто это был самый лучший комплимент:

— А иначе зачем смотреть на мир? Чтобы замечать только большое? А ведь самое важное иногда ползёт по ноге и весит меньше пылинки.

Они посидели ещё немного, прислушиваясь к тишине, в которой шуршала трава, звенели стрекозы и где;то совсем рядом, может быть, тот самый муравей всё ещё спешил по своим важным делам. А потом она тихо сказала:

— Спасибо, что не дал мне испугаться.

— Пожалуйста, — он улыбнулся. — В следующий раз, если что;то поползёт, я сразу скажу: «Спокойно, это просто курьер. Он не по твою душу».

И они снова рассмеялись — легко, свободно, так, что даже ветер будто подхватил этот смех и унёс его над поляной, к озеру, где вода тихо шептала свои вечные истории.

Солнце уже чуть ниже, тени на поляне стали длиннее, а они всё сидят рядышком, улыбаются и знают: день получился хороший — даже с муравьём. И если потом станет грустно, достаточно будет просто вспомнить про одуванчик, про бабочку на носу и про то, как они сидели здесь, смеялись и замечали самое маленькое и самое важное.