Анжела. 5

   ­Я лишь снисходительно усмехаюсь, разворачиваюсь на пятках и, подхватив коробку с нарядом, уверенно шагаю в гардеробную. Закрываю дверь прямо перед его носом — мне плевать на крики и запреты. Я слишком долго жила по правилам его красивой, но предсказуемой жизни. Теперь игру поведу я. Время летит незаметно, и ближе к семи вечера я начинаю творить магию. Встаю перед огромным зеркалом во весь рост, опускаю халат на пол и скольжу ладонями по телу. Да, на бёдрах и талии ещё видны едва заметные красноватые следы от пальцев Валентина, но они лишь добавляют порочного шарма. Я наношу на кожу парфюм с нотами чёрной орхидеи, ванили и амбры — вечерний, дурманящий шлейф. Затем аккуратно достаю подарок Эразма. Шёлк скользит по коже, словно вторая оболочка. Платье садится идеально, будто шилось на заказ в лучшем миланском ателье: оно туго обтягивает выдающиеся бёдра, делает талию неприлично узкой, а глубокое декольте выгодно и благородно приподнимает тяжёлую, пышную грудь. Я крашу губы тёмно-бордовой помадой, укладываю волосы, позволяя каштановым локонам упасть на плечи, и обуваю шпильки. Из отражения на меня смотрит женщина, ради которой мужчины готовы объявлять войны. Ровно в 18:50 я выхожу в гостиную. Валентин сидит на диване. Перед ним стоит наполовину пустая бутылка виски. Он смотрит на меня — и в его глазах, где на мгновение мерещится багровый отсвет, смешиваются вожделение, ненависть и абсолютная беспомощность. Он понимает: если попытается остановить меня силой, то потеряет навсегда.
   — Ты совершаешь ошибку, Анжела, — произносит он, не вставая с места. — Ты не знаешь, кто он такой.
   — Зато я знаю, кто ты, Вал, — небрежно бросаю я, накидывая на плечи вишнёвый плащ. — И мне стало скучно.
Я подмигиваю своему отражению в прихожей, беру маленькую сумочку и, цокая каблуками, выхожу из квартиры. Спускаясь в лифте, я ощущаю, как сердце колотится где-то у самой гортани. Я понятия не имею, что ждёт меня впереди, но этот мистический кураж заводит сильнее любого наркотика. Я даже не догадываюсь, что Архангел и Дьявол сейчас на Небесах разыгрывают партию, где главным призом стоит моя душа.
Белый ретроавтомобиль с молчаливым водителем бесшумно мчит меня по ночным улицам. В салоне царит абсолютная тишина, и только аромат моих духов с нотами чёрной орхидеи напоминает о том, что я действительно сделала этот шаг. Я смотрю в окно на пролетающие мимо огни. Моя грудь вздымается под благородным розовато-бежевым шёлком — подарок сидит настолько идеально, словно Эразм касался меня всю жизнь и знает каждый дюйм тела. Машина плавно сворачивает на знакомую аллею и останавливается у величественного крыльца. Я уверенно поднимаюсь по мраморным ступеням и с удивлением смотрю, как дубовые двери открываются ещё до того, как я успеваю протянуть руку. В холле особняка царит полумрак, свет струится только со стороны веранды - той самой, где еще сутки назад мы занимались сексом. В этот раз здесь пахнет иначе: к привычному аромату воска и дров добавился тонкий, манящий запах свежесваренного кофе, корицы и выдержанного вина. Эразм ждёт меня у камина, сегодня на нём безупречный, глубокого синего цвета бархатный смокинг, который невероятно подчёркивает благородную седину висков и гордый разворот широких плеч. Он стоит, заложив одну руку в карман, а во второй держит тонкий хрустальный бокал. Когда шпильки звонко цокают по паркету, мужчина поворачивает голову. Его зрачки расширяются, оценивая, как шёлк облегает мои формы, а на лице появляется величественная улыбка.
   — Ты действительно само совершенство, — его волнующий голос обволакивает меня, заставляя кожу покрыться мурашками. — Таким цветом солнце играет на рассвете — это цвет жизни, надежды и чистоты, который невероятно подчёркивает твою красоту.
Он подходит ближе, шаг за шагом, без лишней суеты. Останавливаясь в полуметре, Эразм берёт мою руку и целует кончики пальцев.
   — Сегодня мы не будем спешить, — тихо произносит он, забирая плащ и касаясь обнажённых плеч.
Я придвигаюсь к нему почти вплотную, в моих глазах разгорается греховный огонь.
   — Ты сказал, что будешь исполнять мои желания, Эразм, — мой голос падает до вибрирующего полушёпота, в котором сквозит жажда. — Так вот, моё второе желание: я хочу тебя, прямо сейчас. Без прелюдий и долгих разговоров. Покажи мне, на что ты способен, когда видишь женщину, сгорающую от страсти.
   — Спешка — удел тех, у кого мало времени, Анжела, — спокойно отвечает Эразм, разливая густое рубиновое вино по бокалам. — А у нас впереди целая ночь. И помни: у тебя всего СЕМЬ желаний. После последнего я исчезну из твоей жизни, так что загадывай разумно.
Я принимаю из его рук тяжёлый хрусталь и делаю маленький глоток. Вино обжигает горло терпким вкусом ежевики и пряностей. Перевожу взгляд на огонь в камине, а затем снова смотрю на него.
— Знаешь, мужчины моего круга — такие как Валентин... — я с горечью усмехаюсь, покачивая бокал и наблюдая за бликами пламени на стекле. — Они повёрнуты на дорогих спорткарах, брендовых шмотках и проводят жизнь в бесконечной гонке за трендами. Вал водит меня на закрытые техно-вечеринки и в пафосные клубы, где все употребляют кокс, кричат под электронный бит и пытаются доказать, кто успешнее.
Я наклоняюсь чуть вперёд, и вырез декольте опасно приближается к руке мужчины. Понижая голос до искреннего шёпота, я делюсь тем, о чём никогда не рассказывала Валентину:
   — Моё настоящее хобби — неоклассическая музыка. Когда я устаю от судебных исков и фальшивых улыбок в нашей фирме, я запираюсь дома и слушаю Ханса Циммера или Эдуарда Артемьева. А ещё тайно коллекционирую редкие, винтажные предметы. У меня есть старинное серебряное зеркальце девятнадцатого века, которое я откопала на блошином рынке в Париже. Валентин называет это «бабушкиным хламом», а я чувствую в них душу.
Эразм слушает, не перебивая. Его взгляд пятидесятилетнего человека становится невероятно ясным, а на губах играет загадочная улыбка.
   — Винил и неоклассика? — он тихо смеётся. — Анжела, ты удивляешь меня всё больше. Похоже, образ жёсткого юриста — лишь маска, под которой прячется очень тонкая натура.
Он поднимается, подходит к массивному комоду из тёмного бука и открывает его. Раздаётся короткий щелчок, а вслед за ним — едва уловимое шуршание иглы о пластинку. Залы особняка мгновенно заполняют чарующие, щемящие звуки фортепиано и виолончели. Это тема Эдуарда Артемьева из кинофильма «Раба любви» — моя самая любимая композиция.
   — Этот проигрыватель двадцатых годов я восстанавливал сам, — спокойно говорит Эразм, возвращаясь к камину и усаживаясь на ковёр прямо у моих ног. — Каждый предмет в этом доме имеет свою историю, как и каждая морщина на моём лице. Я не пытаюсь казаться молодым или модным. Я просто ценю вечность, и сейчас эта вечность звучит для тебя.
Его пальцы ложатся на мою лодыжку, заставляя кожу покрыться мурашками. Музыка нарастает, напряжение между нами становится осязаемым, как грозовой воздух. Я смотрю на его седые виски, на сильные руки и понимаю, что он подчинил себе мои мысли ещё до того, как прикоснулся к телу. Интерес перерастает в неудержимое вожделение. Медленно опустив пустой бокал на пол, я соскальзываю с кресла и оказываюсь на ковре прямо перед ним.
   — Довольно разговоров, Эразм, — выдыхаю я. — Поцелуй меня так, как умеет только мужчина, познавший вечность, и позволь мне насладиться вкусом твоего члена.
Под чувственные аккорды неоклассики я толкаю Эразма спиной на мягкий ворс, избавляя его от лишней одежды, извлекаю наружу его хер и начинаю этот неистовый марафон. Осторожно перехватив ладошкой его тёплую, пульсирующую плоть, я провожу вверх и вниз, лаская и чмокая в кончик, а затем жадно припадаю губами к самой головке. Я начинаю двигаться уверенно и плавно, полностью поглощая раздувшийся ствол, обхватывая его языком и щеками, упиваясь его размерами. Открывая рот шире, я погружаю его мужскую суть настолько глубоко, насколько возможно. Глаза слезятся от предельного усилия, но я продолжаю насаживаться снова и снова, массируя чувствительные зоны и заглатывая его до самого основания, упрямо подавляя спазмы в горле. В особняке повисает оглушительная тишина. Зрачки Эразма расширяются, заполняя радужку, и в их глубине вспыхивает древнее пламя. Спустя несколько минут он мягко отстраняется, собственническим движением хватает меня за талию, притягивая к себе. Он впивается в мои губы настолько глубоким и длинным поцелуем, что мне буквально не хватает воздуха. Его синий бархатный смокинг летит на пол, а следом, описывая причудливый вираж, с тихим шелестом опускается моё кремовое платье. Он берёт меня на руки легко, словно невесомый лепесток, и несёт к огромному велюровому дивану у пылающего камина. С этого мгновения время теряет всякий смысл. Эразм доминирует уверенно и аккуратно, покоряя меня своей неукротимой энергией. Каждое его движение выверено и наполнено такой мощью, от которой стены особняка, кажется, ходят ходуном. Он меняет позиции одну за другой, заставляя моё податливое тело выгибаться в конвульсиях экстаза. Моя упругая грудь волнующе колышется, кожа покрывается испариной, а крики наслаждения эхом разлетаются под высокими сводами холла. Эразм обладает невероятной, почти пугающей выносливостью. Когда мне кажется, что мы полностью обессилели после очередного всепоглощающего оргазма, он с улыбкой перехватывает мои бёдра и заходит на новый круг, разжигая эротическое пламя с ещё большей силой.
   - А теперь прошу используй мой зад, - воспользовавшись паузой, перехватываю я инициативу.
Уперевшись на локти, я встаю на четвереньки и оттопыриваю задницу высоко вверх. Без тени смущения Эразм намазывает кремом анус и сначала осторожно пробует пальцем тугое отверстие, чуть расширяя его, а затем входит. В его тесных толчках чувствуется вековая энергия, которая заставляет меня орать и извиваться на его ненасытном члене. Часы на стене бесстрастно отсчитывают время. Один час, два… На исходе третьего часа этого изнурительного, но восхитительного безумия, когда мое тело бессильно опускается на мягкий ворс после бесчисленных оргазмов, в этот момент Эразм изливается в меня горячим потоком — в третий раз, завершая марафон. Мы лежим на растерзанных атласных подушках у догорающего камина, пыхтя, как паровозы у водокачки. Кожа блестит от пота, сердца бьются в едином бешеном ритме, и вдруг сознание озаряет внезапная, торжествующая мысль. Три часа, ровно три часа непрерывной близости, он только что перекрыл рекорд Валентина на целый час.
В то самое мгновение, когда под романтические аккорды винила Эразм овладевает моим телом, на другом конце города, в нашей пустой квартире, Валентин падает на колени прямо посреди гостиной. Бутылка дорогого виски с грохотом вылетает из его руки, разбиваясь о паркет и заливая комнату шафрановой лужей, но он не замечает этого. Вал лихорадочно хватает ртом воздух, вонзая пальцы в собственные растрепанные волосы, а его атлетичное тело бьет крупная, непрекращающаяся дрожь. Архидемон Асмодей чувствует, как невидимые нити, связывающие его со мной, натягиваются и одна за другой с ментальным треском лопаются.
Проходит первый час, когда в особняке у камина наши тела с Эразмом сливаются в едином ритме. В квартире Валентина внезапно гаснет свет. Неоновые вывески за окном багровеют, отбрасывая на стены спальни зловещие, кровавые тени. Вал хрипит, его глаза вспыхивают первородным адским пламенем, а за его спиной на долю секунды материализуются огромные, ободранные крылья летучей мыши. Он чувствует каждый мой стон, каждый вздох у камина, и эта чужая страсть выжигает его изнутри. Архидемон вожделения впервые в вечности сталкивается с силой, которую он не может подчинить. Идет второй час. Тот самый порог, который всегда был пределом для Валентина в его земном воплощении. Он сидит на полу, привалившись спиной к дивану, и его красивое лицо искажено гримасой жгучего, унизительного бессилия. Воздух вокруг него раскаляется, обои на стенах начинают потихоньку чернеть и покрываться копотью. Он чувствует, как его абсолютная власть испаряется, уступая место монументальной силе настоящего мужчины. Асмодей в ярости бьет кулаком по полу, ломая паркетные доски:
   — Это невозможно, — шепчет он пересохшими, окровавленными губами. — Он же старик, обычный смертный старик!