Пообещайте мне любовь...

Сегодня эта песня настигла меня внезапно. Голос Евгения Кунгурова и нежный вокал Елены Максимовой лились из динамика, заполняя комнату щемящей, хрустальной тоской. «Пообещайте мне любовь, пусть безответную...» — звучало вокруг, а внутри меня всё сжималось. Триггер сработал мгновенно, пробивая броню привычных будней, и по щекам покатились горячие, солоноватые слезы. Я сидела, не шевелясь. Передо мной светился экран телефона. С фотографии на заставке на меня смотрела она. Моя Дана. Моя Даниэла Сальвадора Ричи — самое благородное, преданное и любящее существо на свете. Большой, палевый лабрадор с невероятными, глубокими глазами. Ее не стало в этом апреле. Она ушла, совсем немного не дожив до своего шестнадцатилетия — огромный, честный век для собаки. Но осознание того, что она прожила долгую жизнь, почему-то не уменьшает пустоту внутри. Последние два года были нашей общей тихой битвой. Дана тяжело болела. Каждые две недели я сама делала ей уколы антибиотиков, чтобы продлить ее дни, чтобы облегчить боль, чтобы просто побыть с ней еще немного. Она терпела. Ради меня держалась за эту жизнь изо всех сил. А с декабря по апрель я жила в настоящем аду. Именно тогда в мою голову впервые пришла эта страшная, невыносимая мысль об усыплении. Четыре месяца непрекращающейся внутренней пытки. Я часами сидела в интернете, судорожно листая форумы и статьи, пытаясь найти ответ на один-единственный вопрос: имею ли я на это право? Правильно ли я поступаю? Я плакала до хрипоты, закрывая лицо руками. Просила совета у Бога, умоляла дать мне какой-то знак. И бесконечно, шепотом, утыкаясь в ее шерсть, просила прощения у самой Даны — просто за то, что эти мысли вообще рождаются в моей голове. Но однажды сквозь слезы пришло горькое, трезвое прозрение. Я поняла: то, что я заставляю ее цепляться за угасающее тело, — это не спасение. Это мой собственный эгоизм. Это мне страшно остаться без нее. А она… она мучается. И кроме меня, человека, которому она доверяла всю себя, избавить ее от этих мучений не может никто. Это была моя обязанность — быть сильной ради нее. Я сделала это. Всё прошло так, как требовала совесть. Я доверила ее только нашему проверенному ветеринару, которому верила как себе. Я не ушла, не спряталась в доме — я была с ней до самого последнего вздоха. Потом сын отвез ее в клинику на кремацию. Всё было правильно. По совести. Достойно. Но сегодня… сегодня это не помогает. Сегодня накатило так, что хочется выть в полный голос, навзрыд, не останавливаясь. Под финальные аккорды песни я смотрела на экран телефона и чувствовала фантомную, невыносимую физическую тоску в ладонях. Господи, как же мне хочется прямо сейчас протянуть руку. Положить ладонь на ее теплую, такую знакомую, родную голову. Ощутить под пальцами эти невероятные, мягкие велюровые уши. И самое главное — заглянуть в ее глаза. Увидеть этот умный, понимающий, бесконечно внимательный взгляд, в котором никогда не было ни капли упрека. Взгляд, в котором всегда читалась только одна вещь. Самая чистая, абсолютная, безусловная любовь. Песня затихла, оставив после себя звенящую тишину. Я вытерла слезы и прижала телефон к груди. Она не пообещала мне любовь. Она ею была. И останется навсегда.