Те же грабли вид сбоку 2

 
Уязвимость экономики позднего бронзового века обнаружилась именно в её всеобъемлющей взаимозависимости. Когда разорвалось несколько звеньев цепи одновременно — засуха в одном регионе, нашествие в другом, политический кризис в третьем — система начала сыпаться каскадом.
 Производитель без потребителей был не в силах окупить производство. Торговец без надёжных маршрутов не мог обеспечить поставки. Дворцовая экономика без поступлений оказалась не в состоянии  содержать армию.
Весь этот мир рухнул примерно за полвека. В некоторых районах Греции население сократилось на 90%, то есть в десять раз. Письменность — линейное письмо Б — исчезла и была восстановлена лишь четыреста лет спустя, уже в виде алфавита.
 Для описания механизма коллапса используется термин «идеальный шторм»: ни одна из причин в отдельности не привела бы к катастрофе, но их совпадение создало системный сбой, который экономика того времени не смогла пережить.


Третий по счёту, но, несомненно, самый хорошо задокументированный экономический сбой древности — римский кризис III века н.э. Уровень юризма, формализма  и торжества бюрократии в Римской империи был  просто невообразим для будущих веков. Приведём лишь один из бесконечного  множества примеров.
 Юлий Цезарь для того, чтобы опорочить политического конкурента, нанял по разовому контракту одновременно ДВЕ ТЫСЯЧИ (было ли такое количество грамотных людей во всей Европе 8 века?!) писцов. Эти борзописцы произвели громадное количество нужного Цезарю «контента», распространяемого уже другими не чурающимися нарушения моральных границ «сотрудниками». Как мы помним, победил в политической борьбе именно Цезарь.  (Кое-кто до сих пор брюзжит: «ельциноиды с чубайсятами и гайдарастами украли у нас президентские выборы 1996года». А оказывается, их  украли не только у вас!).



В 235 году в Риме начался период, вошедший в историю как «эпоха солдатских императоров». За пятьдесят лет сменилось около двадцати правителей  и большинство из них умерли не своей смертью. Но это лишь политический фасад. За ним скрывался системный экономический коллапс.
Государство  финансировало армию, чеканя монету. Чем больше нужно было солдат, тем больше требовалось монеты. В течение многих столетий Рим  вёл непрерывные захватнические войны, и армия давала реальный устойчивый доход. В экономику империи непрерывным потоком вливались материальные ценности и рабы.
Но в описываемый период экспансия остановилась. Более того, варвары со всех сторон начали грабительские набеги. Армия  перестала приносить прибыль государству и её содержание легло непосильным бременем на стагнирующую экономику. И государство запустило инфляционный процесс, который по своей примитивности можно смело сравнивать с детской песочницей. 


Впрочем, почти полторы тысячи лет спустя при отце Петра Первого Алексее Михайловиче Тишайшем вновь попытались показать народу точно такой же фокус. На голубом глазу объявили, что медные деньги теперь по цене приравниваются к серебряным и стали налоги собирать серебром, а жалование выдавать  медью. Власть приняла  народ за дураков, но дураков вокруг не оказалось, что и закончилось Медным бунтом.
Но путь этот проторили римляне: чем больше производилось монеты для непроизводственных расходов,   тем ниже было в ней  реальное содержание серебра. К середине III века серебряный денарий, который при Августе содержал около 90% серебра, превратился в монету с содержанием серебра 2–5%. Фактически это была бронза с тонким серебряным напылением.
Последствия стали вполне предсказуемыми: инфляция. Причём инфляция галопирующая. Острота вопроса  заключалась  в очевидной наглядности процесса. Римлянам бы поучиться у «монгольских товарищей», но  до «гениального изобретения» должна была пройти ровно одна  тысяча лет.


Захватив Китай, монголы напечатали красивые бумажки по заранее  согласованному образцу и всем заявили, что это деньги: точно такие  же, как золото, серебро и  медь. Тех же, кто отказывался верить в волшебство, убивали на месте. И дело быстро пошло в гору. Обесценить металлические деньги можно в строго определённое количество раз, есть чисто физические ограничения. Бумага же, как известно, «всё стерпит».
В 1989году советский человек, хранивший на  сберкнижке 40.000рублей  — а в ситуации накапливавшейся нехватки  товаров, и нарастании отложенного спроса это было вполне обыденным делом — незыблемо верил в то, что в его условном гараже стоят условные автомобили «ВАЗ» в количестве никак не менее пяти единиц. Уже через три года ему объяснили, что это были не пять авто, а одна коробка спичек. И  он в  это  поверил! Никому голову рубить не пришлось, даже Медных бунтов не было. Каждый понимал: «конченный я неудачник, не сумевший вписаться в рынок, значит поделом!».


Римляне всего этого не знали и «вертелись, как могли». 
Папирусные документы из Египта — провинции, которая вела особенно тщательную деловую документацию, — позволяют отследить цены почти пошагово. Цена на пшеницу за столетие с двухсотого  по трёхсотый год выросла примерно в двести раз. Это не опечатка.
Государство отвечало на инфляцию единственным инструментом, который знало: выпускало ещё больше монеты, что разгоняло инфляцию дальше. Классическая ловушка, описанная в любом современном учебнике экономики, только без учебников и без понимания механизма.


Торговля сворачивалась: продавцы не хотели принимать монету, ценность которой снижалась быстрее, чем товар менял хозяина. Армия требовала оплаты натурой. Налоги всё больше собирались зерном, скотом и рабочей силой: система возвращалась к натуральному обмену, как будто столетий денежной экономики не было. 
(Мы же все хорошо помним, как в 1991году на фоне галопирующей инфляции в СССР взаиморасчёты перешли сначала на бартер, то есть к натуральному  обмену. А когда  1.01.1992года цены перестали регулировать даже номинально, инфляция  из галопирующей стала безумной. И тут же появилась СКВ, свободно конвертируемая валюта. То есть на территории одного государства  деньги другого  государства практически полностью вытеснили местную валюту!).


Попытку реформ предпринял император Диоклетиан в 301 году. Он издал знаменитый «Эдикт о максимальных ценах», фиксировавший предельные цены на сотни товаров и услуг. От стрижки до оленины, от папируса до женских туфель: всё получило официальную максимальную цену. Наказанием за превышение  стала смертная казнь.
Эффект оказался весьма скромным. Торговцы просто прятали товар или уходили на чёрный рынок. Лактанций, христианский писатель того времени, оставил саркастическое описание: после эдикта товары исчезли с прилавков полностью, зачем продавать себе в убыток? Через несколько лет про эдикт тихо забыли.


Отметим, что к началу четвёртого века кризис  Рима был всеобъемлющим: экономическим, культурным, духовным. Чуть позже власть использовала такой мощный фактор как христианство. Это позволило растянуть агонию государства  на целых полтора века. Диоклетиана можно смело назвать величайшим администратором всех времён и народов.  Лишь только перенастроив бюрократическую машину, он вывел страну из пике.  Новый центр экономического притяжения  Константинополь с его золотым солидом стал источником  стабильности, которая   удерживала восточную часть империи ещё тысячу лет после того, как западная рухнула.


(Отметим,  что перед генеральным секретарём ЦК КПСС  председателем Президиума Верховного Совета СССР товарищем Юрием Владимировичем Андроповым стояла историческая задача очень близкая к той, с которой справился император Диоклетиан. Экономика СССР, дававшая самые высокие в мире темпы экономического роста в 1929г.-1955г., к началу 1980ых годов «буксовала на ровном месте», а колоссальный кредит доверия, полученный властью в 1917году окончательно исчез в фантасмагориях  «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»  и «развитой социализм  это   высшая, зрелая стадия   социалистической  фазы коммунистической формации».
 Как и Диоклетиану, Андропову оставалось уповать на укрепление трудовой дисциплины и перетряхивание бюрократической машины. Ведь даже таких сомнительных «кривых подпорок» как «социализм с человеческим лицом» и «перестройка — важный фактор» к тому времени ещё не было. Генсек ушёл из жизни едва приступив к исполнению обязанностей. Можно лишь гадать, что удалось бы   реализовать, будь судьба более благосклонна к нему. Но история не имеет сослагательного наклонения.


Мало того, что история не имеет сослагательного наклонения и ничему не учит. Сурово наказывая за невыученные уроки, она вовсе не оставляет шанса использовать накопленные знания для решения возникающих проблем.
Мы рассмотрели три совершенно разных эпизода: Месопотамия бронзового века, коллапс позднего бронзового века и римская инфляция III века.   Во всех трёх случаях кризис был системным, а не случайным. Он вырастал из самой логики устройства экономики: будь то долговая спираль, торговая взаимозависимость без резервных механизмов или финансирование армии за счёт порчи монеты. Каждая из этих систем работала прекрасно в устойчивых условиях  и разрушалась именно тогда, когда обстоятельства переставали быть стабильными.


Ни одно из государств не предвидело кризиса заранее. Все реагировали постфактум: с задержкой, через импровизированные решения, часть которых только усугубляла положение.
И все три кризиса в итоге изменили мир необратимо: шумерская практика списания долгов вошла в религиозную традицию, коллапс бронзового века открыл дорогу «тёмным векам» и в итоге   греческой классике, а финансовый коллапс Рима стал одним из ключевых факторов разделения империи и возвышения Константинополя.
Все три механизма — долговая спираль, разрыв торговых цепочек, инфляция через порчу денег — прекрасно известны и сегодня. Они повторяются с удивительным постоянством, несмотря на то что у нас есть и экономическая наука, и исторические прецеденты, и международные институты.
Колоссальный рост технической оснащённости, включая искусственный  интеллект, вовсе не отменяет мироощущения «будущее не манит, оно пугает» и не даёт ответа на вопрос «сможет ли человечество вырваться за рамки ограничений собственной физиологией или навсегда так и останется обезьяной с гранатой