Скоро зима...

В лесу наступила та особенная, хрустальная тишина, какая бывает только перед большими переменами. Кажется, природа замерла и внимательно слушает: не идёт ли?
Земля уже промёрзла, округлилась. Лопоухий лопух у тропы, ещё вчера живой и зелёный, за ночь превратился в тёмное кружево, покрытое игольчатым серебром. Ступишь на мох — а он не проминается мягко, как летом, а глухо похрустывает под сапогом, будто ломаются невидимые стеклянные нити.
Я остановился у старого статного дуба. На его самой верхней ветке одиноко дрожал последний лист — упрямый, коричневый, скрученный в кулачок. Ветер налетал, дёргал его, пытался сорвать, но лист держался изо всех сил, словно охранял какую-то важную лесную тайну. Подует сильнее — и лист зашуршит, забормочет, будто жалуется старому дереву на скорые холода.
А на болоте — своя жизнь. Вода в оконцах потемнела, стала густой, как остывший чай. Кое-где её уже схватило тонким, прозрачным ледком. Сквозь этот ледок, как в витрине, видны заснувшие на дне янтарные листья берёз и зелёные стрелы озерной травы. Жизнь там не умерла, она просто спряталась, затаилась до весны, прикрывшись ледяным одеялом.
Вдруг над головой послышался короткий, деловитый стук. Это пестрый дятел — лесной доктор — тщательно осматривал сухую сосну. Ему некогда унывать. Скоро зима, выпадет глубокий снег, и добывать пропитание станет труднее, поэтому надо успеть проверить каждое дупло.
Небо к вечеру очистилось, стало высоким и блекло-синим, без единого облачка. Воздух сделался таким чистым и резким, что от одного вдоха по телу разливается бодрость. Ложится на землю первая пороша — пока ещё редкая, робкая. Полетит белая муха, опустится на тёмную ветку ели, посидит секунду и растает. Но это только начало.
Весь лес, от крошечной мыши в норке до векового дуба, замер в великом ожидании. Природа прощается со старым годом, сворачивает свои зелёные знамёна и тихо, без ропота, уходит на зимний покой. Скоро всё покроется белым холстом, и начнётся новая, снежная книга лесной жизни, которую мы будем читать по следам.