Визит В Канувшее... отрывок

Объяснительная вводная...
Когда вулканически сотрясаемая действительность превращает сознание среднего человека в сплошной вопросительный знак  и когда робкие поиски логики утыкаются в тотальное её отсутствие, может быть тогда, как защитная реакция, возникает желание вернуться испуганным сознанием в гораздо более простое, мирное, спокойное далёкое прошлое.
Обычно предполагается тем, кто знакомится с подобным вступлением, что ему/ей предложат нечто серьёзное, возможно даже беременное нажитыми с годами сентенциями, сожалениями, вздохами об ушедшей.
Не хочется, но придётся разочаровать.
Не будет сентенций или поучительных проповедей.
Их было сделано невероятное количество всякими "властителями дум", что породило отторгающую, негативную реакцию их последователей, если судить по ужасающе воинственном прошлом и лишь чуть менее воинственной действительности.
Конечно можно допустить касательное нравоучение, не нарочно втёршееся в намеренно легковесное повествование. Но оно простительно, учитывая пребывание автора в верхнем регистре промежутка человеческой жизни, изнемогающим от груза накопленного опыта. Таким как, например, то, что будет описано чуть далее.
Поэтому читателю здесь советуют откладывать книгу,если содержание её становится ненамеренно похожим на серьёзность и нравоучительность.
Иначе это может привести к тому же результату, что и безусловная карательная рука времени, диктующая получателю сигнала искать защиты разуму там же, где было уютнее.
Так что, условно вообразив авторово прошлое подобным прошлому большинства рискнувших читателей, автор постарается воспроизвести, вызвать к бытию только те несерьёзные события, поступки, проступки, выражения, случаи, ситуации каким-то образом повлиявшие в некоторой мере на память, поведение и сущность автора сего опуса, как, возможно, и читателя.
Не впадая в обуявшую некоторых отцветающих персон мемориальную суетливость, попрошу нечаянных читателей, буде такие найдутся, отнестись к далее расписанному с той готовностью улыбаться, которая существовала в нашей всеобщей молодости. И воспринять читаемое как просто точечные воспоминания автора о встреченных людях и событиях, своей незначимостью заслуживших авторскую память.
И пускай некоторая фантастичность здесь описываемого не побуждает читателя к неверию. Что было, то было, и таким ушло в вечность, т.е. в канувшее (нуждалась ли вечность в этом- совсем иной вопрос!).
Желая ослабить царящую негативность, накатившую на автора и, думается, на читателей из резко обезумевшего мира, постараюсь ограничить последующие воспоминания случаями, ситуациями из собственной жизнедеятельности, имеющими лишь юмористический, не рядовой подтекст, или представляющимися таковыми автору, Как уже было замечено, случайно проникшая серьёзность, именно случайной и является.
Более того, все случаи и ситуации, встретившиеся автору, не были ни придуманы, ни подготовлены заранее. Буде встретится что-то не совсем достоверное, оно должно быть рассмотрено как дефект памяти восьмидесятилетнего автора. Их спонтанность, не нарочитость, не соответствие предполагаемому и явились мини магнитами для памяти автора.
Условно договоримся считать далее написанное побегом от и из мортальной реальности того, что окружает нас, и тем, что тот мир, в котором начинались и взрослели и я, и мои сверстники, даже если и не был управляющим планетарными явлениями, всё же нельзя считать незначительным, а, наоборот, достойным взгляда и визита назад. Что и пытаюсь сделать этими экскурсами в собственную память.
Идя иным путём, путём попытки интеллектуального анализа происходящего, автор подверг бы себя неожиданному чувству неполноценности, или же скатился бы в фанатичное принятие теории управляющего нами внеземного зла.
Хотя принятие таковой теории в чём-то совпадало бы с прозрачно высказанным подозрением глубокоуважаемоего Михаила Булгакова, жившего в подобное кровавое время, чем потешило бы самолюбие автора, автор никогда не позволит себе даже намёка на сравнение.
Итак, находясь в фуникулере малозаметной жизни, приближающемуся к разгрузочному перрону, мысленно вглядываясь в оставшееся позади, автор включается в инвентаризацию канувшего без чётко обозначенной цели.   




Школьные годы-шкоды.
 Начну с того, что приговоренный завербовавшимися родителями к шестилетней колымской ссылке четырёхлетний мальчик, уже в десятилетнем возрасте вернулся в Одессу, где, не долго радуясь, был приписан к обязательной школе среднего образования.
Школа эта размещалась, предполагаю, в чьей-то усадьбе, реквизированной разгулом революции у кого-то её построившего. Имела приличных размеров двухэтажное здание, со спортивным залом и с довольно большим огороженным двором.
Поскольку знания позволили тогда ещё не автору сразу пойти в четвёртый класс (по возрасту должен был быть в третьем!), свидание с уже сплотившимся русско-украинско-еврейским коллективом, было настороженным, но не враждебным.
Чтобы у любителей задавать вопросы, многозначительно направленные к поимке автора на лжи, сразу же отмечу, что знания, полученные в незабываемой колымской школе, позволили мне с лёгкостью войти в одесскую школьную программу.
Для интересующихся расскажу о колымской школе, начала 1950-х годов:  помещалась она в относительно большой избе, барачного продолговатого типа, стоящей на восходящей вверх тропинке метров семидесяти длиной.
Изба разделялась на большую классную комнату, небольшую учительскую и чуть большую концертно/столового назначения комнату.  В классной комнате одновременно обучались дети от первого до четвёртого классов, включительно.
Дети были как из семей вольнонаёмных, так и, в большистве, имели родителями  бывших заключённых, лишённых права возврата на "Большую землю ", то есть оставления Колымы. Дети этих "лишенцев" не отличались понятливостью, да и внешним видом отражали неудавшиеся семейные судьбы.
В учительской же работали все наличные преподаватели(два учителя!), то есть супруги вольнонаёмные. Эти преподаватели явились главной причиной того, что уже во втором классе я проходил курс четвёртого, поскольку мои родители делали всё необходимое для единственного чада.
Учитывая общую обстановку в полуторатысячном посёлке (включая сидящих в лагере), короткое лето и морозный климат, школа была притягательным местом для детей и некоторых взрослых.
К заслугам тех учителей нужно отнести усилия по расширению круга интересов и общего развития каждого ученика/ученицы внеклассным чтением (библиотека состояла из их личных книг и тех немногих, что прииск мог предоставить), и любительским театром.
Ставились детские нравоучительные спектакли; проводились конкурсы чтения стихов и рассказов, а также и пения. Поощрения детям вручались по тем временам скромные, в виде корзинки ягод, десятка яиц(редкий продукт!), банки варения, варежек. Один раз награда была от директора прииска- небольшого размера унты(унты- специально изготовленные и подшитые валенки. Отличались дополнительной утеплённостью и износоустойчивостью.)
Учитывая послевоенный дефицит любых товаров, особенно в труднодоступных районах Колымы, подарки действительно стимулировали детей на участие в артистической деятельности.
Из юмористического же архива того периода автору запомнилось его в семь лет исполнение песенки кота из какого-то детского спектакля, когда после слов "Хотя я, мяу-мяу, как все коты лентяй, но я вас уверяю ленивей - Николай, порою я зеваю, на то я, всё-же кот, но даже я не знаю, как прозевал он год" со стула вскочил 11-летний действительный второгодник Коля: ""Суки, смеётесь надо мной, а я вас и вашу школу ...!"(с добавлением матерных выражений)".
Последовавший переполох среди учителей и некоторых зрителей, объяснивших Коле, что песня не о нём, а вообще о каком-то Коле, сгладил выходку и он тут же стал заразительно смеяться вместе со всеми детьми. Даже такое маленькое происшествие стало обсуждаемым событием в скучной атмосфере золотодобывающего посёлка.
К сожалению, приведенный эпизод остался единственным отпечатком на авторской смешливой впечатлительности.
Из того, серьёзного, что навеки впечаталось в память, приведу следующее.
В посёлке, где мы провели наши Колымские годы, проживали наши друзья, семья шофёра Лёвы, и вольноотпущенный Коля. Этот Коля, не имевший семьи, хорошо относился к детям, которых водил за грибами и ягодами по округе. Даже один раз спас автора от сползания с высокого холма на лежащие понизу камни. Таким образом внезапная новость о том, что тихий Коля убил Лёву, потрясла весь посёлок. И не столь потому, что убийство (поножовщина не была редким событием в посёлке!), а тем, что Лёва была уважаем за своё безотказное оказание услуги, если просили.
Поехавший в районный центр на заседание суда наш сосед по избе, участковый, Павел Иванович, рассказывал потом как Коля вечером проиграл в карты всё, что имел, проиграл последней ставкой "жизнь первого встречного"(!) и как первым встречным оказался Лёва, везший куда-то дрова. Несмотря на два ножевых удара, Лёва сумел доползти до следующей избы и сказать, что его зарезал Коля. И этот Коля, в своём последнем слове, по вынесению смертного приговора заявил, по дословному цитированию Павла Ивановича: "Меня, суку, не жалко, жалко, говорят, я хорошего человека убил!"
В посёлке собрали вдове денег для отъезда на Большую Землю и она уехала, к сожалению моих родителей.
И всё же, несмотря на этот трагический случай, Колыма осталась приятным воспоминанием для автора.
 Одесский же школьный период тех лет, хотя и не был столь ограничен погодно и ситуационно, не содержал актёрских постановок, но оказался богаче юморными ситуациями.
Для справедливости: Одесская школа тоже не жалела усилий для воспитания разностороннего человека, введя в куррикулум (обязательная программа) уроки пения! А великолепный педагогический коллектив не уступал Колымскому в приверженности своему, нет не ремеслу, а, скорее, призванию.
 Постараюсь описать то озорное и весёлое, что более всего запомнилось тому, даже не мечтавшему оказаться бытописателем и автором мальчику.
В пятом классе один из учеников, сын уборщицы в нашей школе, живущий с матерью в переделанной из угольного подвала квартире, страдающий тогда поддергиванием головы и некоторым косоглазием, в ответ на замечание новой учительницы, незнакомой с классом, "…чего ты дергаешь головой, как китайский болванчик?" ответил сурово: "Я не китайский болванчик, я русский!"
Понятно, что весь класс залился смехом и вплоть до ухода мальчика из школы иногда дразнил его всей этой фразой.
Добавлю, что через много лет меня окликнул на улице высокий, стройный молодой мужчина вопросом "Ты меня не помнишь?" И оказалось - это был тот самый мальчишка, ставший военным врачом, капитаном Советской Армии и уже отцом.
История его жизни после ухода из школы, его настойчивость и целенаправленность ещё долгое время впечатляли автора. Но юмора в той жизни, чтобы описать её здесь, просто не было.
В том школьном коллективе, несмотря на неизбежные мальчуковые стычки и девичьи ссоры, издевательских эпизодов, вроде не случалось.Подсмеиваться не зло, подтрунивать над кем-нибудь, смеяться открыто над ляпсусом или поступком ученика не считалось табу. И воспринималось, по крайней мере автором, довольно часто бывшим объектом шуток (прозвище " жизнерадостная лошадь"!), без "стукалки", то есть драки и длительной обиды.
А уж по дерзким проделкам, вообще, не существовало запретов. Свидетельством тому может служить спонтанно возникшая у более активной кучки мальчишек идея привязать учительский стул таким образом, чтобы, при попытке учителя отодвинуть этот стул от стола, можно было тому воспрепятствовать.
Для этого передние ножки стула обвязали найденной на школьном дворе проволокой,  а другой конец проволоки протянули под партами к самому хулиганистому из мальчишек. Учительница географии собираясь начать перекличку и, отодвинув стул от стола, только намеревалась сесть, как стул визуально самостоятельно придвинулся к столу, притянутый усилием хулигана.
Краткая оторопь учительницы, вызвав взрыв смеха у учеников, послужила наградой выдумщикам проделки и последовавшим исключением героя- хулигана (для которого пропуск школы считался удачей!) из школы на два дня.
По мере взросления, естественно, менялись дружбы и неприятия между учениками. То же можно сказать о детских любовях.
Тогдашнему товарищу автора в его двенадцать лет захотелось пригласить на свидание самую заметную девочку из нашего класса. Назначив ей конспиративной запиской свидание, этот товарищ в тот же день явился к автору с проблемой наличия у него чересчур блондинистых бровей.
А у будущего мужчины было твердое убеждение, что блондинистые брови не входят в арсенал средств покорителя девичьего сердца! 
С целью исправить такую ошибку природы, возникла идея использовать карандаш путём соскрябывания с его графита мелких крошек и втирания оных в неудачные брови. (Для не живших в Советским Союзе поясню- никаких специальных лицевых красок, то есть косметики, в продаже не было! До выпрашивания театрального грима не доду-мались, да и не было времени!)
Задумано, сделано! Действительно, брови заметно проявились и взволнованный товарищ убежал на свидание.
Как утверждает человеческий опыт, любовь крепнет только в испытаниях и страданиях. Ни автор, ни товарищ не обратили внимания на то, что карандашный грифель был химическим, то есть под воздействием воды превращающимся в чернила.
Естественно, неподкупная природа наслала дождь в час свидания и перепуганная девочка напрасно пыталась позвать кого нибудь из взрослых на помощь, видя как на лице её кавалера, как на глобусе, появляются неоткрытые ещё чернильные острова и океаны.
Свидание сорвалось бесславно!
Размазывая эти чернильные острова и океаны, товарищ вернулся к автору, который не смог сдержать хохотa по мере разъяснения случившегося.
Сам пострадавший гораздо позже, уже соединив с этой девочкой судьбы, тоже вместе с ней юмористически вспоминали случившееся. Не исключено, что именно такое отношение кавалера к эстетике первого свидания заронило зёрнышко любви в девочке.
Почему-то последующие воспоминания, тоже связанные с очаровывающим полом, никоим образом не относятся к любовным.
Позицию первой производительницы весёлых школьных эпизодов заняла девочка, проходящая у класса как Слямзя.
По неизвестной причине затруднённое восприятие школьных предметов заставляли её всегда, отвечая на учительские вопросы, искать подсказку. Причём, находясь у доски, в поисках подсказки обегать глазами одноклассников, которых это только подталкивало к шуткам.
Так, отвечая на вопрос той-же географички каково имя тогдашнего правителя Бирмы (а им был Не Вин!), повторила ехидную подсказку "Не Той". Дружный смех всех присутствующих усилил Слямзин недоумённый вид.
Смеялись даже те, кто впоследствии тоже заслужил авторскую память похожими ляпсусами.
Одна из таких, несколько рассеянная по природе, отвечая на уроке зоологии заявила почти дословно:" В коже рака, то есть в оболочке рака, то есть в панцире рака, находится такое вещество (кто-то шепнул "пигмент"), да пигмент, что когда рака сваришь, рак становится варёным!
Красным налилось лицо учительницы, удержавшейся от смеха из нежелания ещё больше смутить ученицу!
Из пацанских "находок" выделяется достойное высказывание того, кто в силу своего поведения был "приговорён" к сидению на первой парте.
В тот моментт, когда учительница химии(бывшая жительница Польши, любящая аттестовать не знающих её предмет словами "псурда говоришь, псурда!")  расставляла колбы и реторты для опытов на своём столе, он вдруг поднялся и направился в конец классного помещения. На окрик химички ответил: "Хочу переждать ваши фокисы-покисы и остаться в живых!”.
Другой мальчишка, отвечая на вопрос физика, по какому из временных поясов отсчитывается время в Одессе, ответил неверно. На указание физика на неправильность ответа возразил: "Вы живёте по вашему времени, а я по правильному моему!".
Но первый приз нечаянного остроумия всё же останется за Слямзей, которая авторизовала такие перлы как: "Ой, девочки! Я только что видела физика, идущего с химичкой под-мышкой!", имея в виду "под ручку";  умудрилась написать в сочинении “Азейбарлжан” вместо “Азербайджан” и совершенно незбвенный следующий.
В тот год, когда мой класс дорос до изучения русской классической литературы и с великим облегчением, раставшись с Некрасовской поэмой "Кому на Руси жить хорошо", передвинулся к Чернышевскому, пришёл черёд Слямзи отчитаться об её впечатлении от его "Что делать?”.
Как всегда с жертвенным видом выйдя к доске и набравши воздуха, она единым выдохом протараторила: "Поэма Чернышевского  кому на Руси…в чём делать? учит нас...".
Никто так и не узнал каково влияние Чернышевского на наше поколение из-за гомерического хохота всего класса, включая учительницу! Смех не смолкал до конца урока. На переменке народ поздравлял Слямзю с великолепным чувством юмора.
Равным по достигнутому результату вышла выходка того самого “пацана”, привязавшего проволоку к столу учителя географии.  Уже в старшем классе поспорившим с друзьями, что он задаст вопрос учителю физики о том, что такое "пердохернительный клапан".
И задал, с мастерски исполненным образом недоразвитого кретина.
Реакцией всего класса, включая физика, был, предсказуемо, взрыв смеха. Но физик, взяв себя в руки, вполне серьёзно объяснил значение предохранительного клапана, приведя примером, что наличие предохранительного клапана у ученика, не позволило бы ему подобную безвкусную выходку.
Дальнейшие юмористически-сатирические эпизоды случились уже по вине автора этого повествования. Возникли они сразу после того, как автора перевели в другую школу заканчивать требуемое 11-летнее образование.
В новой школе автора поразили гораздо более строгие правила поведения для учащихся, выраженные приказом директора даже постричь нарушителя школьных правил наголо!
Собрав своё ехидство, автор прошёлся по школьным излишествам стишком, который заканчивался "Какие штрафные порядки!-опасно о них говорить: обрезать такому-то прядки, а меня тогда что-же обрить?"
Стишок неизвестным образом оказался в учительской, где и был зачитан вслух. Последовавший немедленно приказ отменил стрижку наголо и потребовал привести замеченные мною школьные недостатки в порядок,
То есть, вместо порицания, автор “впал в милость” учительниц русской и украинской литератур.
Особенно украинской учительницы, позволившей автору написать сочинение на тему "Мое відношення (отношение) до Рильского"  (Рыльский был Министром МИД Украинской ССР и писал стихи) следующим образом:
"Рильский- одне тількі слово нас всіх кідае у жах(ужас). Рильскій- і всі ми готові по голові його трах! Рилській нас кличе до бою, Рильскій не дасть відступать... Зліва його би правою, зправа би лівою дать!  Хай би він був Aкадемік, Міністр  Закордонних Справ(дел), тількі б ціх віршів натхненних (вдохновенных) ніколи в жітті не пісав".
Думаю, учительница рисковала как минимум взысканием, оценив нахальство выскочки, т.е. меня, на “отлично”. Но, зато, автор до сих пор с благодарностью вспоминает её.
Учительница же русской литературы посоветовала автору пойти в услужение к Каллиопе и Полигимнии (музы прозы!), на что тогдаший выпускник высокомерно ответил, что быть инженером и писателем возможно, тогда как из писателя никогда инженера не получится.
Что явилось подтверждением довольно шаткой гипотезы "молодо-глупо".
Следующие годы высветились в памяти поступлением, несмотря на не блестящий аттестат, на вечернее отделение Одесского Политехнического Института и связанное с этим институтом общение со смехотворцами.

Студенческая страда...
На вечернем отделении моего института, одного из многих в Одессе, обучались те, кто уже успел побывать и в вооруженных силах, и на рабочих местах разных заводов,  фабрик и артелей. То есть, люди бывалые, с начинающими окостеневать характерами, старше тогдашнего меня в среднем лет на шесть-восемь.
Такая сноска необходима для описания дальнейших событий и происшествий. Абсолютно допуская, что другие авторы, бывшие в своё время студентами различных вузов, окунались в более насыщенную юмором и выходками атмосферу, но моя тоже представляется мне достойной своего описания.
Итак, первый курс, второй семестр. Изо всех студентов уже выделелись несколько личностей залихватским поведением, анекдотами/историями/сказаниями, громогласностью и прочими лидерскими отличительными качествами, в том числе остроумием.
Мой рассказ о трёх из них. Для облегчения воображению читателя представить следующих действующих лиц, присвою им произвольно выбранные заглавные буквы, назову их студенты К., С., и З.
К. - самый старый из всей студенческой группы: рассказчик собственных подвигов во время службы в Советской Армии и на действующем любовном фронте, насмешник и подкалыватель. Из числа его осторожно верящей аудитории я, был, пожалуй, наиболее подвержен восприятию повествуемого как реально происшедшего/происходящего …
Судент С. и студент З. сами по себе необычны своими противоположностями и парадоксальной дружбой.
С.- большой, грузный, развязный, с колокольным голосом и большой головой, после ношения воинской пилотки/фуражки потерявшей дальнейшее предназначение.
З.-худощавый, среднего роста, не помпезного поведения, без желания выпятиться. Довольно легко воспринимающий лекторские науки и поведение своего друга.
С.  время от времени подвергается невинным провокациям со стороны К., радующегося возможности развеселить уставшую вечернюю аудиторию.
Одним из эпизодов свидетельствующих о "коварстве" К. может послужить происшедшее на лекции по начертательной геометрии следующее.
Довольно таки грозный лектор, очень "праведный”(его слова "если мне прикажет начальство вручную пересыпать песок из одного самосвала в другой, я без возражений это сделаю"), согласно студенческой молве получающий удовольствие от унижения студентов (его: "в моей практике не было случая, чтобы студент сдал мой предмет на отлично. Отлично его знаю только я") рисует на доске проекцию пересечения одного предмета другим. Все студенты молча и напряжённо  повторяют чертёж в своих конспектах.
Все головы склонены к этим конспектам. Вдруг студент К. поднимает голову и, громогласно  заявляя: "А теперь мы эту поверхность заштри..." , замолкает. Студент С. не поднимая головы и потому, не видя ухмылки К., невинно, но вслух и громко, заканчивает слово "заштрихуем". Аудитория взрывается хохотом, видя крайне недоумённое лицо самого С. (а чё такого я сказал?) и окаменелое лицо лектора.
Смех не стихал даже когда лектор пригрозил С. свиданием с деканом.
Другой случай, не заставивший себя ждать, был почти связан с уголовным кодексом СССР.
Тем, что один из студентов принёс на лекцию неизвестно как и где раздобытую пачку порнографических фотографий и, усевшись за стол рядом с крупного телосложения студенткой из Молдавии, стал показывать эти фото ей.
Вначале не понявшая, что ей показывают, через несколько секунд девушка вскочила на ноги и сильно ударила локтем мужчину в грудь, в результате чего он опрокинулся на спину вместе со скамейкой, на которой оба сидели, и рассыпал карточки.
Первым опомнившийся К. тут-же бросил клич "Собираем!", подхлестнувший С. к действию. Подняв первую же карточку С. громогласно обернулся к студенту З. "Не, ну ты посмотри как порочат звание советской женщины!".
Ничего ещё не понявший лектор, спросил у аудитории, что происходит?, тут же получивший ответ от студента К. , что кто-то делился своими воинскими фотографиями с товарищами, а они рассыпались; пытаясь их собрать, один студент упал, а девушка пыталась ему помочь.
А когда лектор спросил, а причём здесь заданный студентом С. вопрос суденту З., К. ответил, что на карточках были и военные медработницы, честь которых по мнению С. была задета нечаянной россыпью по полу. Открывший для опровержения рот С. впервые на моей памяти был остановлен студентом З., быстро оценившим возможные неприятности для всех и притянувшим С. в сидячее положение .
Всё ещё кипящий негодованием С. заявил в перерыве что хочет написать о случившемся в деканат и в партком Института. Тут уж все сокурсники умудрились вколотить в его мозг последствия для всех студентов от постороннего разбирательства случившегося.
Странным остался только факт нормальных дальнейших отношений между студенткой из Молдавии и уроненным ею одесситом.
Не столь серьёзный казус, нечаянным творцом которого снова стал студент С., состоялся на следующий год во время лекции по высшей математике.
Эту лекцию проводила новая молодая преподавательница хрупкого, миловидного образа. Проведя первый час "пары", гуляя на перерыве в корридоре, её заинтересовало то, что студент К., окруженный почти всеми сокурсниками, объяснял кому-то только что услышанное от лектора. В числе окружавших К. студентов были и стоявшие рядом студенты С. и З.
Преподаватель, услышав знакомые термины, подошла к этой группе как раз за спиной студента З. Он, оглянувшись, тут же вежливо уступил ей свою позицию рядом со студентом С., который этого даже не заметил. Внезапно для всех, студент С., разочарованный непониманием того, что объяснялось К., со словами "А-а, это всё х...я!, лучше пойдём поссым!" с размаху ударил по, как он считал, попе студента З., но попал, естественно, по заду молоденькой преподавательницы, ставшей на место того.
 Последовавшая затем сцена быстро уходящей вдаль по корридору преподавательницы, студентов, сползающих по стене от смеха, видя студента С., медленно осознающего сделанное, привела к тому, что вторая часть "пары" не состоялась из-за неявки лектора.
Никаких последствий для студента С. со стороны деканата не последовало: ошибся попой- бывает!
Занимаясь в вечернем институте, днём автор работал на инвалидной фабрике, выпускающей пластмассовые детские игрушки. Для этих операций в помещении фабрики были установлены, в добавок к ручным, и два гидравлических пресса, которыми управляли два действительных полу-безногих инвалида, Андрей и Давид.
Двое этих разных по всем человеческим параметрам людей, судя по их поведению, глубоко уважали друг друга и дружили всерьёз. Это не мешало Андрею, время от времени отрываясь от выдавливания пластмассы, громко вопрошать Давида:"-Давидка, кончаешь?" На что Давид неизменно отвечал:"-А чтоб тебе кончало в твои мозговые оболочки!" и далее дружно возвращались к делу.
Но автору они впечатлили каждодневным подшучиванием друг над другом.  Наиболее автору запомнился следующий обмен мнениями:
“Андрей: -Давидка, ты за кого болеешь- за Черноморец или ОДО (Одесский Дом Офицеров- армейская футбольная команда)?-
Давид, в раздумье поворачиваясь к Андрею: - А они за мине болеют, чтобы я больше заработал? Они приходят сюда по билету, чтобы посмотреть на мине? Чего же я должен за них болеть, если они здоровее мине и деньгов больше имеют?-
Андрей:- Но на их матчи приходят болеть тридцать тысяч человек!
Давид: - Лучше бы ко мне пришли и заплатили как за футбол... Тогда бы я уже больше не работал и не должен был видеть тебя с твоими подъ..бками!”
Подобные обмены никоим образом не меняли ни того, ни другого.
Неведомо по чьей наводке автор этого опуса оказался приглашён к участию в первом внутри-институтском КВНе в составе команды своего факультета.
Выступление в КВНе привело к тому, что деканат согласился перевести его, то есть, меня на дневное отделение, что разорвало мою связь с предыдущими героями.
И наградило новыми, более соответствующими мне по возрасту и понятиям. А также дало возможность избежать службы в солдатах вооружённых сил, ввиду имеющейся в институте военной кафедры. (О случаях, связанных с ней, позже!)
Достаточно успешное выступление моего факультета в институтском КВНе предоставило мне дорожку в сборную института, собранную для меж-институтских состязаний.
После первых же заседаний этой сборной, дальнейшее моё участие в ней прервалось из-за матерной песни, которой я, пытаясь соответствовать царящей в команде затее пересмешничать известные песни, потешил команду, но попал в опалу к заместителю декана.
Вообще то песня не предназначалась для его прослушивания, просто он оказался в соседней комнате и случайно услышал мою пародию на радиомодную тогда "Вышла мадьярка на берег Дуная".
Уважая неприятие мата читателем, изложу текст примерно так:
"Вышла дурная на берег Дуная,
Йогнулась вниз головой.
С левого берега, ей подражая,
Йогнулся в воду другой.
Эту фигню увидали словаки
Со своего бережка;
Стали показывать голые с..ки,
Их отражала река.
Дунай , Дунай, а ну узнай,
Где чей подарок:
Плывёт бревно, на нём г..но,
Это от польских доярок!"
Сейчас оценка замдекана "пошло!" выглядит оправданно, в отличие от тогдашнего восприятия, но молодость не умеет соглашаться с критикой. И я ушёл из КВНа.
Продолжая визитацию самых запрятанных ячеек памяти, натыкаюсь на то, что появление в моей студенческой жизни друга Серёжы С –ва не имеет строгого обоснования. Как-то спонтанно возник этот друг, совместно с другом Саней Ск-вым, весомым подтверждением того, что дружбе не мешают различия в пятой паспортной графе (национальность!).
А это, в свою очередь привело к тому, что в один прекрасный день мне удалось, с помощью других Серёжиных друзей рассказать ему, трижды удивляя,  следующий анекдот, ставший впоследствии паролем для многих сокурсников.
Анекдот: {В колхоз прислали лист импортной фанеры. Немедленное общее собрание выясняет как этот лист использовать. Свиновод просит дать ему этот лист на закрытие дыры в потолке свинарника. Собрание- "не  дадим дорогую фанеру на крышу; латай соломой". Предколхоза пытает удачу просьбой для себя на стену веранды. Собрание- " импортную?! на личные?! не дадим!". Местный Кулибин(механизатор) просит её себе. Собрание- "а тебе зачем?". Механизатор- " та вы знаете у меня есть тракторный мотор; из этой фанеры зроблю аероплан и, к такой-то матери, из етого колхоза!"}
Ещё одним запомнившимся стал следующий:
{Принёс писатель рукопись в редакцию. Редактор читает: "А не выпить ли нам кофею- сказал граф. Отнюдь - сказала графиня; граф бросил графиню на диван и начал её интенсивно иметь."Интересное начало, много динамики, событий и загадочности- отметил редактор- только вот проблема- нет движущей силы истории, народа. Подумайте и добавьте”. Через неделю писатель приносит ту же рукопись. Редактор читает: "а не выпить ли нам кофею- сказал граф; отнюдь-сказала графиня. Граф бросил графиню на диван и начал её интенсивно иметь. А за окном два мужика стучали по чему-то железному...
“Неплохо, неплохо”- заметил редактор. “Появилась народная тема и динамика, только вот не хватает веры в светлое будущее... Доделайте, уважаемый!”
Через неделю редактор читает то же самое, только в конце, после "два мужика стучали по чему-то железному ",  добавлено
“-Бросай, Вася, к такой-то матери, завтра доломаем!- вот теперь произведение закончено-есть вера народа в светлое будущее”- обрадовался редактор. }
Невероятным образом рассказывание этих анекдотов привело к возникновению группы студентов, человек десяти, где вошло в обязаловку рассказывание новых анекдотов.
А тот, кто умудрялся первым вставить в якобы новый анекдот строчки из вышеприведенного становился получателем бутылки жигулёвского пива от слушателя.
Такой вот "анекдотичный" период продолжался два с половиной семестра  и остался в памяти лишь таким, рассказанным не помню кем "прощальным" анекдотом:
{Владимир Ильич звонит Дзержинскому:
"- Феликс Эдмундович, у меня к вам пгосьба агхиважнейшего значения.!…Да, да, батенька, агхиважнейшего!...Когда я умгу, отгежьте мне член!"
ФЭ:"- Владимир Ильич, да как же так можно! Ведь вы вождь народов, мы же вас в мавзолей хотим...!"
ВИ:"- Отгежтье, отгежьте, настоятельнейше тгебую!"
ФЭ:"-Но зачем Владимир Ильич?!"
ВИ:"-Вы понимаете, когда я умгу, этот пгоститутка Тгоцкий скажет -ну и член с ним, и, как всегда, будет непгав!!!"}
Довольно скоро кружок друзей пополнился ещё одним Саней и одним Мишей, Ф-ом и П-ком., моими "однографьями пятой категории".
Попадание их обоих, никак не связанных между собой, в герои следующего повествования вполне заслуженно, в какой-то мере неожиданными даже для них самих выходками.
Так Саня Ф., которому любовь к преферансу успешно и без борьбы заменила тягу к знаниям (“лучше грамм здоровья, чем тонна знаний!” кем-то вырезано на столе в одной из аудиторий института!), прибег к моему, одолженному у прилежного студента конспекту по "Научному Атеизму". Прочтя не более четырёх страниц, ему пришла идея не утомляться далее, а просто создать шпаргалку из уже прочитанного. Что и было сделано.
Прийдя на сдачу зачёта и одним из первых взяв билет, Саня старательно переписал шпаргалку на экзаменационный лист, с двух его сторон. Поскольку писал он быстро, то и сдавать пошёл раньше меня. Далее я стал свидетелем Сани, отвечающим что-то по баптистам.
Бодро отчитав лицевую часть листка, перевернул его на другую сторону и видя, что преподаватель не прерывает, продолжил декламацию.
По окончании её преподаватель деликатно отметил: "-Вы очень неплохо рассказали о заблуждениях пятидесятников. Но ведь ваш билет требует анализа баптистов." Саня, в ответ:
"- Вот я и говорю...", переворачивает листок лицом вверх и начинает декламацию сначала.
В момент переворота листа на другую сторону, преподаватель кладёт свою руку на него и только намеривается что-то сказать, как Саня двумя пальцами, деликатно, за рукав приподнимает эту руку и таки да переворачивает листок, с последующей дочиткой.
Нарастающий смех свидетелей происходящего, подогреваемый застывшей безнадюгой в Саниных глазах, заражает и преподавателя на улыбку. Но всё же он повторяет своё утверждение, что баптисты остаются неосвещёнными. Саня, на секунду задумавшись, снова переворачивает листок и успевает сказать первые два-три предложения.
Вся комната взрывается смехом, включая и преподавателя, и он, трясясь от смеха, ставит Сане "зачёт".
Моя сдача, как и сдачи остальных студентов, прошли в ускоренном темпе и благополучно: как я думал и думаю, преподаватель спешил поделиться Саниной нечаянной проделкой с коллегами.
То ли в силу этакой барской неторопливости действий, то ли из-за лени, то ли по иной причине, Саня Ф. всегда носил в институт портфель, раздутый, как подозревалось, учебниками сразу всех читаемых дисциплин. Тяжесть портфеля сильно старалась перегнуть Саню в сторону несущей руки, вызывая перекос всего тела для равновесия…
Поскольку я разделял Санино пристрастие к преферансу, наши доздачи зачетов часто совпадали. Участвуя с Саней в одной из таких доздач, я наконец-то смог удовлетворить своё любопытство насчёт предела вместимости этого самого порфеля и грузоподъёмности самого Сани.
А случилось вот что. Доцент, читавший нам, студентам "Сопротивление Материалов" согласился проэкзаменовать меня и Саню вне сессии  для зачёта своего предмета.
Место, назначенное для сдачи было какой-то лабораторией с амбарными весами, то есть, тяжести ставились на напольную платформу и уравновешивались гирями, похожими на гигантские хоккейные шайбы. Шайбы варьировались от 200 граммов и до 20 килограммов весом.
Когда мы пришли, Саня облегчённо поставил свой портфель на весы и выяснил его вес с содержимым в девять с половиной килограммов. Затем Саня отлучился в туалет.  Скучая, я, сдуру, решил "подшутить" над Саней и добавил ему в портфель три килограмовые и две двухкилограмовые гири.
Когда появившийся доцент раздал нам билеты с заданием,
мне повезло с первой попытки получить зачёт, в отличие от Сани, чрезвычайно этим огорчившимся. В отчаянии он постучался в кабинет доцента и, скрывшись там, стал слёзно упрашивать его дать ему, Сане, второй шанс.
Подслушивая его мольбу к доценту, абсолютно забыв о сделанном, я начал собирать свои вещи и убирать экзаминационную комнату.
Вбежавший Саня с криком "-Он согласился меня проэкзаминовать на лекции в главном корпусе", схватил свой портфель и, перекосясь, убежал.
Выглянувший я увидел стремительно удалявшихся доцента и перекошенного Саню, уже почти входящих в главный корпус, и отправился домой.
Через примерно два часа, открывая дверь моей квартиры на звонок, я увидел смеющегося Саню с тем же портфелем, с порога обозвавшего меня не очень любезно.
Как выяснилось, уже в аудитории, доцент потребовал от Сани предоставить ему тетрадь для записи задачи.
Покорный Саня влез в портфель и вытащил первую гирю. Затем, под нарастающий смех аудитории, вызванный ошалелым видом Сани, достал и оставшие четыре. Обессиливший от смеха доцент сказал, что после того, как Саня отнсёт гири на место, он получит зачёт. Что и было сделано.
Таким образом глупая моя проделка(надеюсь на Санино дружелюбие и умение прощать!) обернулась Саниной удачей.
Оставляя особу Сани Ф. за скобками дальнейшего повествования (связано с его уходом из моего института!)  обращусь к интересной личности Миши П. прозванному мной Репьяк. Прозвище возникло из-за реакции Миши П. на любую привлекательную девушку, к которой он немедленно цеплялся с возгласом:- “А зачем вам одиночество, когда я уже рядом?" и на почти всегда следовавший "Я вас не знаю!" звучало: "Так и я о том же, давайте знакомиться!"
Этим методом он отличался от нашего общего приятеля, Василия, который, увидя в трамвае ли, в троллейбусе ли, симпатичную девушку, подкатываясь, разражался:
" - Девушка, у вас такие красивые глаза, особенно левый!" И тут же добавлял: "- Мне ль тебя бояться, мне ль тебя запугиваться - перестань цепляться авоськой за пуговицу!". Учитывая неординарную внешность и того, и другого, большинство попыток заканчивалось свиданиями и тем, часто за свиданиями происходящим …
Но, начну с момента моего знакомства с Мишей П.
Будучи генеральским сыном, Миша П. имел собственную комнату с закрывающейся дверью  в большой престижной квартире, в которую сыном даже маме запрещалось заходить. Удивительно, но несмотря на грубейшую, даже хамскую манеру обращения с мамой, Мише П. всё сходило с рук. А уж он умел этим пользоваться!
Ещё до начала нашей дружбы, Миша П. был женат на генеральской же дочке, находившейся тогда с их ребёнком в том округе, где её папа служил,  если не ошибаюсь, генерал -лейтенантом. Чьим чином пользуясь, дочка прилетала несколько раз к Мише П. на военном самолёте, что позволило мне однажды познакомиться с ней, и удивиться их несоответствием друг другу.
Удивляя миловидностью, она ещё сильнее поражала, мягко говоря, наивностью. Забегая немного вперёд, в тот период, когда Миша серьёзно увлёкся другой, эта Люда, до описываемого момента видевшаяся со мной дважды, никогда не сказавшая со мной более десяти слов, внезапно посетила меня, лежащего с опухшей желёзкой и повышенной температурой дома, заявив почти с порога: "Ты, конечно, знаешь, что Миша со мной собирается разводиться. Не перебивай, пожалуйста! Так вот, я тебя спрошу прямо, если мы разведёмся, ты на мне женишься?".
Из-за тогдашнего шока, желёзки и температуры я не могу вспомнить деталей своего ответа, но хорошо помню, что слёз не было. Как и дальнейших контактов с такой, скорее всего, растерявшейся Людой. Позволяя теперь мне вставить этот эпизод, как соответствующий намерению текущего повествования.
Идя последовательно по временному пути общения с Мишей П. вспоминается как, ещё будучи женатым, после очередной "кадрёжки"(т.е. знакомства с девушкой) он предложил мне переспать с этой новой девушкой, предоставив даже для этой цели свою комнату. Обалдевшему мне было хладнокровно объяснено, что, если после полового акта я венерически не заболею, то он, в таком случае, оставаясь женатым, смело повторит моё деяние. А мне, неженатому, ведь абсолютно всё равно. В худшем случае подлечусь!
Даже в моём теперешнем почтенном возрасте трудно найти иную, чем невероятно глупую, но в чём-то юморную, оценку этому эпизоду.
Мишины дальнейшие любовные приключения, фантасмагорические по свершившемуся сюжету, даже включая в себя нечто драматическое, тоже заслуживают описания. И именно в духе уже положенного на бумагу.
Прогулка с Мишей в одну из суббот мимо дома, во втором этаже которого восседала яркая курящая девушка, привела к его немедленной стойке "борзой перед куропаткой", с немедленным словесным водопадом, смывшим эту девушку из окна туда, где мы находились. Оказалось, что студентка мединститута удачно носила имя Люда, что облегчало Мишино запоминание. И, к тому же, её родители находились в длительной заграничной командировке, оставив на её попечение квартиру, безусловно раскрасившее знакомство в зелёный цвет уже подготовленного приключения.
Через некоторое время Миша получил от этой Люды ласковое имя "Михуюнчик", как свидетельство крепнущего интереса между ними. (И привело к описанному выше разговору с тогдашней официальной Мишиной женой!).
Правда, в промежутке случился ультиматум медстудентки, высказанный мне для передачи Мише. В нём сообщалось требование "или-или", не то возможны последствия личного нанесения ущерба персоне, авторизирующей ультиматум.
Нельзя сказать, чтобы Миша сильно испугался, хотя заметил, что ему хорошо с двумя Людами и, поскольку законная Люда гостит у себя дома, он не видит причин для негодования студентки. Что и было в смягчённом виде передано мной ультимативной Люде-два.
В ответ, меня предупредили о возможном самоубийстве, в виде перерезания вены, если не будет благоприятного ответа на ультиматум. Мишу не испугал ультиматум и ничего не случилось, как, впрочем, и самоубийства.
Затем студентка Люда улетела в Москву на целый месяц, что потрясло Мишу до основания, с соответственным сооб-щением мне, что он не представлял себе, как это трудно без Люды номер два.
Направленному к вернувшейся студентке с Мишиным белым флагом мне было хладнокровно доложено, что Мишин поезд сошёл с рельс, ввиду состоявшегося в Москве обручения Люды-два с будущим дипломатом.
Если Мишу что-то и могло поразить, то такое сообщение преуспело  невероятно. Мишины попытки испросить прощения не стали успешными(было отказано даже в разговоре!) и ваш корреспондент был вынужден доложить Люде-два об обещании Миши повеситься, если она не вернётся к нему. Достойным завершением затянувшегося брачно-небрачного процесса стало невыполнение Мишей повешения и ожидаемым запросом развода от Люды-один.
Пусть не все читатели увидят в описании присутствие юмора, заслуживающего своего места в этом повествовании, но автор не изменит своего мнения о том, что, бурлящая гормонами молодая кровь, создаёт нечто необъяснимо смешное.
Справедливости для, отмечу Мишину притягательную черту, а именно умение дружить. Обладая значительными финансовыми возможностями, Миша одевался с шиком и водил семейную машину как свою. Что не помешало ему отказаться от поездки на богатую барахолку возле Ужгорода(в нашей турпоездке!) , где он мог купить дорогую дублёнку, ввиду того, что мне будет очень обидно из-за невозможности сделать то же самое. И машину он дал мне поводить, мне, никогда ничего не водившему, на оживлённой улице города! Слава Богу, мои 100 метров вождения  никому и ничему не причинили вреда. А ведь мог подставить Мишу здорово!
Не помню каким образом Миша, поехавший со мной на Старобешевскую Теплоэлектростанцию, стал задействован на ней в требуемой индустриальной практике. Вспоминаю лишь его более чем хладнокровную реакцию на мои там приключения.
Первым из них оказалось нечто, едва не ставшее моим последним. Дело в том, что я оформился на станции зольщиком, то есть человеком, кто с помощью длинной пики сбивает налипающие глыбы несгоревшего угля (шлака!) с последней площадки топки котла. В идеальном варианте уголь, попадающий в топку котла в количестве более тонны в минуту, находясь в расплавленном состоянии, наподобие вулканической лавы, должен равномерно стекать в охлаждающую ванну внизу котла. В действительности же, стоит какому-нибудь фактору дать этой лаве зацепиться за плоскость отсекателя, как образуется быстро растущая глыба, грозящая закупорить шлакоэвакуационное пространство, что приведёт к вынужденной остановке котла. А задача зольщика и состоит в том, чтобы пикой сбить эту глыбу.
Схематически котёл можно представить гигантской буквой "П", высотой почти в 20ти этажный дом, с двумя вертикальными топками и с горизонтальным парообразующим хозяйством. В работающем котле топливо-сжигающем пространстве топки находятся в вакууме, создаваемом дымососными вентиляторами. При расходе угля более тонны в минуту, остановка дымососов почти мгновенно ставит котёл "под давление" и автоматическую аварийную остановку.
В одно из моих дежурств, я решил пойти к дальней от той скамейки, на которой отдыхал между работой пикою, топке. Не успев сделать и пяти шагов, я внезапно обнаружил себя между двух десятиметровых языков пламени, вылетевших из тех топочных лёток(лючков, в которые я заданно тыкал пикою), и оглушённым рёвом этих языков. Автоматически обернувшись назад и, увидев обуглившуюся скамейку со сгоревшей дотла моей фуфайкой (матерчатая прошитая куртка, набитая ватой!), я начал истерически хохотать. В каковом состоянии и был обнаружен сбежавшими по ступеням начальником смены и Мишей. И хотя происшествие было чрезвычайным, с далеко идущими последствиями, мне оно запомнилось моим нервическим смехом и Мишиным спокойным вопросом "Ты хотя бы прикурить успел?".
Вторым приключением я считаю мой проход на рабочее место через дыру в заборе станции, а не через проходную. Причину можно отнести к географической: станция расположена северной стороной на расстоянии одной автобусной остановки от посёлка, в то время как проходная, где выдают пропуска размещена на юге станции. А это почти километровая дистанция. Имея истекающий пропуск и гуляя днём возле южного входа станции, я зашёл в бюро пропусков, с просьбой продлить пропуск. На что крайне суровый мужик заявил, что продлить можно только перед началом моей ночной смены за полчаса до. По причине, что я могу напиться и явиться на работу пьяным.
На объяснения, что ночью автобус не ходит и мне придётся идти пешком, а бюро ночью не работает, и что возможность напиться существует каждый день с продлённым пропуском, у него был один ответ "нет".
Зная, что большое количество работников пользуется дырами в заборе, я последовал в ночную смену за ними.Утром, решил снова  обратится в бюро. Протопав после смены этот километр, я попал на рабочее заседание охранников станции и мне было предложено зайти через час-другой. Будучи тем, кем я был тогда, не постучавшись, я зашёл в комнату заседания.
Командир охраны, узнав зачем я пришёл, спросил, уставно выпрямившись: "Товарищ студент, как вы проникли на охраняемую территорию?" На что я по глупому скомандовал ему: "Вольно! Я не проник, а прошёл со всеми!"
Оторопев на мгновение, а затем выяснив от меня, что забор имеет несколько дыр, используемых рабочими, тон командира изменился на изумлённый и на просьбу показать ему хоть несколько. И я совершил с командиром обход части забора с демонстрацией проходных дыр. (Как я позже понял, за то, что не совершался каждодневный обход стратегически важного объекта с многочисленными дырами, ему,  командиру охраны, могло бы не поздоровиться!).
Короче, расстались мы с ним друзьями, с продлённым пропуском и со звонком моему начальнику цеха с благодарностью за бдительность студента-практиканта. На мой рассказ об этом происшествии Миша отметил, что его бывший тесть уже бы разжаловал командира охраны. Но я не поверил.
Последним моим воспоминанием о Мише П. является защита наших дипломных проектов. Защита принималась рядом преподавателей и инженером по технике безопасности с действующей электростанции.
Миша П. отличился ответом "не рекомендуется!" на вопрос последнего: "можно ли направлять ремонтную бригаду в хвостовые поверхности только что остановленного котла?" И это при том, что температура этих поверхностей при немедленной остановке котла колышется около 500-800 градусов Цельсия.
На этой же защите мой хороший приятель и вообще хороший человек Вася За-к, писавший каллиграфическим почерком, был подвергнут неверию приёмной комиссии насчёт самостоятельного написания дипломной работы из-за этого самого почерка. Васе предложили написать на доске слово "отверстие", которое он и написал как "отверВстВие". Совпадение с написанным в дипломной работе было полным. Смех аудитории после Мишиной и Васиной защит остался дружелюбной отметкой окончания институтской учёбы.
Увлёкшись описанными приключениями, чуть не пропустил воспоминаний о Сане С-реве, моём друге и брачном свидетеле. Большом, рассудительном, дружелюбном и приятном человеке, в котором даже прилично выпитый алкоголь не мог нарушить врождённого спокойствия. Саня только слегка краснел лицом и становился дружелюбнее.
Застрявший в памяти мой и Санин в один из дней "выход в город" столкнул нас с моей школьной соученицей и её мужем, как-то при мне хваставшимся своим умением "перепить деканов" и своих сотрудников. Перезнакомив Саню с этой семьёй и зайдя, уже без жены самопровозглашённого "перепитуха", в ближайшее заведение, торговавшее в том числе пивом, я стал свидетелем Саниного заказа двух кофе со 150 граммами коньяка, "кофе и коньяк отдельно", и бутылки чешского пива для "слабака", т.е. меня.
Через некоторое время заказ был повторён мужем, а затем мной, но уже со сниженным до ста граммов коньяком.
Далее, меня что-то отвлекло на полчаса и мне пришлось вернуться в заведение, чтобы узнать, куда девались мои друзья.
Ответом было, что, вроде бы, выпив очередные "150, коньяк отдельно”, друзья пошли в сторону моря. Зная Саню, я начал с первого же кафе и выяснил, что "да, один большой и один поменьше симпатичных парня заходили, заказали кофе с коньяком по 150 грамм отдельно, выпили и куда-то пошли".
Вспомнив Санин любимый ресторан, я рискнул пойти туда и не ошибся: “ да, Саня с приятелем были, выпили по 150 граммов водки и ушли."
На следующий день я выяснил у Сани окончание приключения. Оказалось, что муж был посажен Саней в такси с наказом таксисту  высадить в аэропорту для отлёта в Харьков, в командировку, а Саня пошёл на слушание вечерней лекции в институте.
Что же до мужа, то при следующей встрече он признал Саню "гигантом" и раскрыл свою после расставанием с Саней одиссею.
Почти дословно:"- В первый раз меня разбудил шофёр такси, затем я не помню как дошёл до самолёта и всё...! Далее только помню, как меня спрыснула водой стюардесса, говоря что мы уже в Харькове. Какой то лётчик посадил меня на автобус и сдал меня в мою гостиницу. И лишь на следующий день я пришёл в себя. С Саней я больше не пью! Точка и два восклицательных знака!"
И хотя Саня не афишировал своё умение "принять на грудь", наши общие смешные приключения были именно с ним, с алкоголем, связаны.
Мелкий, но долго вспоминаемый случай празднования нами Нового Года в одной еврейской компании, где три или четыре пары, кроме нас с Саней, уже были готовы завязать брачные узы.
Будучи отроду комапнейским, Саня сразу взвалил на себя роль тамады, с довольно остроумными тостами, подбадривая мужчин пить до дна. Естественно, Санина активность сначала не понравилась дамам из-за того, что внимание к рюмке отвлекало кавалера от заботы о партнёре. Чуть позднее, настороженность вторглась в сознание полупьяных мужчин, пробуждённая тем интересом, с которым дамы начали поглядывать на Саню.
Короче, очевидно в целях сохранения прежних полу-брачных отношений, пары перебрались в "родительскую спальню" смотреть "Голубой Огонёк", оставив гостей, то есть нас за столом.
Что подвергло каждого мужчину, выходящего в туалет, Саниному приветливому усаживанию за стол и налитой "Давай за наступающий Новый Год!" рюмке. Естественно, через непродолжительное время, ко мне подошла одна из дам, попросив придержать Саню до Нового Года, а, если возможно, и подольше.
Другое, подходящее по смыслу приключение у нас с Саней произошло при поездке на Бугаз(пляжная полоса между Одессой и Молдавией). В этот раз Саня примкнул меня к своей весёлой пацанско- Ближнемельничной (район Одессы) компании.
Представьте себе пустынный на километры вокруг песчанный Бугаз, наших четыре-пять палаток, белое солнце и тёплое море. Накупавшиеся и нанырявшиеся пацаны к середине дня разжигают костёр для варки наловленных крабов и, соответственно, поднимается вопрос о приобретении самодельного вина у постоянно живущих местных.
Отправившиеся двое пацанов довольно быстро возвращаются с двумя пожилыми тогда для нас(где-то 45-50 лет) мужиками, неся два трёхлитровых бутыля. Пару часов позже, прослушав, в основном, Высоцкого в исполнении нашего гитариста, эти мужики и вся наша компания, за исключением меня и Сани(по зову дружбы не оставившего меня одного!), перебралась в их курень(местные, лёгкой дощатой конструкции домики) для продолжения гуляния. Немного спустя, появились некоторые из наших, ушедших в курень, неся с собой охапки досок.
Из их объяснений получилось, что кто-то наш поссорился с хозяевами, один из которых выбежал во двор, чтобы выломать оружие для дальнейшего продолжения спора. Второй из хозяев нашёл выламывание досок из забора достойной затеей и присоединился. Состоявшаяся между ними двумя дискуссия по этому поводу привела к тому, что наши запасы топлива для костра пополнились. Вскоре оставшиеся "ближнемельничные" явились к нашему костру вместе с этими же двумя мужиками и с остатками забора.
И до тех пор, пока костёр горел, наш гитарист аккомпанировал уже всей перемирившейся, но не совсем "просохшей" труппе.
Как-то незаметно получилось, что выдав меня в аренду моей сегодняшней жене, носящей мою фамилию свыше пятидесяти лет, Саня исчез из моей жизни. А приведенные выше эпизоды запомнились смешными ситуациями!
Также незаметно и Серёжа С. устранился от общения с отъезжающим мной, попросив лишь "не порочить за рубежом Родину".
Пребывание на одесском Бугазе оставило след встречей там с одним приятелем, который значительно позже стал известным московским театральным режиссёром. Этот приятель уже тогда козырял актёрскими  этюдами. Так, он мог зайти в общественную столовую, заполненную длинной очередью из отдыхающих, подойти к самому началу очереди и, обернувшись назад крикнуть воображаемому кому-то: "так ты за этими стоял? хорошо, я тебя подменю!"  И дейс-твительно, очередь чаще всего соглашалась с его вхождением в неё.
Или прогуливаясь по пляжу в компании будущего автора и, наткнувшись на палатку, возле которой дородный мужчина брился редкой в то время электрической бритвой, застыть как-бы в полном обалдении от увиденного. Затем медленно обойти сидящего на раскладном стульчике бреющегося, громко выражая полное недоумение отсутствием электрического шнура. На объяснение , что источником силы является батарея, с самым серьёзным видом согласиться, что батарея это хорошо, но шнур всё же должен быть. Не ведающий подвоха человек, вдавался в детальное описание процесса зарядки батареи. Мой приятель в конце концов делал вид прозревшего, но всё ещё не понявшего как бреет электробритва.
И только когда выведенный из терпения человек открывал кожух и объяснил, что вот эти маленькие пропеллерчики срезают бреемые на лице волоски, мой приятель, после краткого раздумья серьёзно подводил итог: "…батарея, сила, пропеллерчики, вращаются... мужик, а чего ж ты не летаешь?" И, хохоча, убегал от возмущённого человека.
Автор совершенно согласен с тем, что розыгрыш груб, но, учитывая наш тогдашний возраст, далёкий от тридцати, казался необычайно смешным.
Упомянув жену, нельзя не остановиться на том капустнике в Одесской Консерватории, где состоялось одно из первых наших свиданий. Юморная, оставшаяся в памяти заноза этого представления, началась сразу же по открытии занавеса.
Задник, возникший на сцене, являл собой здание с поясняющей надписью на фронтоне "…житие", что намекало на общежитие консерватории. То есть, то самое заведение, где по устойчивой городской легенде девушки, заражённые (или заряженные!) классической музыкой, претворяли в реальность мечты сексуального равенства. Так что стоявшая перед задником декорация дерева, украшенная плакатом "Берегите сук!", взорвала смехом зал. А там были опытные в околомузыкальных отношениях юноши, сопереживавшие общежитейским девичьим мечтам и осуществлявшие их!
Далее этот капустник развивал тему эмоциональных отношений между полами с участием преподавательского мужского и студенческого женского составов путём намёков типа "выступает солистка А. в обработке доцента К." В целом, действие запомнилось!
Только единожды упомянувшему жену, автору неминуемо будет указано на недостаточность любви и внимания, с соответствующими выводами. Поэтому приходится привести пару выборочных эпизодов из семейного архива. Что и делаю ниже.
Так, в момент знакомства с будущей тёщей,представив-шейся именем Сара, тогдашний мало смущающийся ещё не  автор тут же огорошил её анекдотом:
“Хаим:- Сара, выбирай одно из пяти, или ты мне постираешь носки, или я тебе четыре раза дам по личику!"
И ещё добавил для более видимого эффекта:
“Хаим: - Сара, закрой форточку - на улице холодно!
- А что, если я закрою, там теплее станет?!"
Ну, а уже находясь в Штатах, посетив тёщу перед очередным походом на ресторанное гуляние, и будучи на другой день вопрошён ею же по телефону: " Ну, я тебе говорила, что твоя жена будет красавицей?!" тогдашний я мгновенно ответил "Тёща, так когда же это будет?!" (рискованная шутка для человека, чью жену все находили/находят весьма привлекательной и у которой был/остался характер!)
Понятно, что особой приязни тёщи к автору ожидать было неоправданно. Хотя отношения, невзирая, всегда находились на цивилизованном уровне.
Придерживаясь обещанной правдивости повествования, признаюсь в том, что с другой стороны отношение к невестке было более традиционным.  И это отношение побудило мою жену заметить у подножия статуи королевы Виктории в английском Виндзоре: "Интересно, а она бы подошла твоей маме?"  Хотя юмор для моей жены- редкостное явление, но это замечание вошло в семейную историю.
Естественно, описанное последним случилось гораздо позже, чем то, о чём речь пойдёт ниже.
А именно, о "подвигах" очередного Сани, Сани Л-мана, на военной кафедре института.
Кафедра эта возглавлялась подполковником высокого роста, усиленного великолепной выправкой. Студентов готовили как младших лейтенантов противовоздушной обороны.
Саня Л. совершенно не вписывался в эту систему. Будучи необычайно умственно одарённым, он мог, один раз глянув в список, точно повторить названные другими сто предметов, уточняя при этом какой предмет в списке стоит перед и какой позади искомого .
Но этот фокус не мог помочь Сане Л. выпутаться из ремня автомата, в котором он запутывался, выполняя ружейные приёмы.
Ещё большие казусы произошли с Саней на Феодосийской базе танкового полка, в котором студенты нашего вуза проходили обязательные месячные воинские испытания.
Не стану выдумывать про Санины успехи  ни в вождении танка, ни на стрельбище, ни в копании окопа для ЗСУ-57-2, зенитной самоходной установки. Но в расчётах азимута и других умственных военных задач, Саня был первым из нас. Поэтому, стоя в строю перед подполковником, стоящим спиной к боевой машине ЗСУ-57-2 и ставящим курсантам задачу по определению азимута, никто не был удивлён тем, что Саня был отправлен этим же подполковником в башню машины. Дабы не подсказывал. И тем более, курсанты не насторожились, когда башня с опущенными стволами установки начала, ускоряясь, вращаться по кругу.
Кульминацией же момента явилось соприкосновение ствола пушки с затылком подполковника, его вынужденным нырком под ноги строя, и появление недоумевающего Сани из башни, вызванное нашим шумом. Как Саня потом рассказывал за чисткой картофеля в трёхдневном "наряде", ему стало ужасно скучно одному в башне, а рукоятки непонятного назначения легко крутились.
Но более всего запомнившимся автору было следующее.
Под конец нашей Феодесийской военной практики, в Одессе вспыхнула холера. Путь назад для курсантов был закрыт, а у меня и Сани почти одновременно случились серьёзнейшие болезни с родителями: моим отцом и Саниной мамой. Ввиду чего командир полка разрешил нам телефонный разговор с родными. Разговор состоялся в штабной палатке во время проходящих танковых учений. В условиях полевых учений, связь между городами осуществлялась через полевые рации. Уже поговоривший, я стал свидетелем Саниного разговора(привожу почти дословно): " Мама, мамочка как ты?...Плохо слышу, как ты?... Не имеет значение как я!... Как... аллё, аллё …?” Вдруг в разговор вклинился чей-то тревожный голос из рации: "Танки пошли! Пошли танки!" И тут Саня, с недоумённо- обиженным видом оглядев штабную палатку: "Какие танки?! Я с мамой говорю!” Штабные грохнули разом. Да и я запомнил Санино выражение лица по поводу каких-то танков, посмевших огласить свои намерения!