Начало

Начало

Моему деду Борису Яковлеву посвящается

Гандия, 6 ноября 2026
Я давно собиралась написать небольшую книгу. Хотя назвать её можно по-разному: воспоминания, мемуары, семейная хроника. Суть одна: вернуться в детство и ненадолго оживить те далёкие годы, которые давно ушли, но никуда не делись. Как я теперь понимаю, они вообще никуда не деваются. Они просто лежат где-то внутри, пока не наступит момент, когда их пора достать.

И вот я сижу на берегу моря в Гандии. Волны шумные, неспокойные, они накатывают одна за другой и каждый раз вытаскивают из памяти что-то своё. Я смотрю на них, держу на коленях тетрадь и думаю: ну что, попробую начать. Если не сейчас, то когда?

Начну с самого начала. Я родилась в 1965 году в Москве, в эпоху, которую позже стали называть «брежневским застоем». Тогда этого слова никто не знал. Жизнь просто шла: с очередями, с коврами на стенах и с ощущением, что завтра будет примерно как сегодня. Уверенно, понятно и просто. Вот такая была жизнь, и казалось это единственный вариант развития событий.

Моё детство и юность прошли в панельной пятиэтажке возле метро «Щёлковская». Дом был таким же, как тысячи домов вокруг: серым, с одинаковыми подъездами и одинаковыми лестничными площадками. Жили мы не хуже и не лучше, чем большинство моих ровесников. Все вокруг были примерно в одной лодке, и, наверное, поэтому она не казалась тесной.
Одно отличие всё же было. Почти все дети в нашем дворе ходили в детский сад, а меня воспитывали дома. Занималась мной прабабушка Лидия Ивановна, которую из-за моего рождения срочно вызвали из Саратова. Я часто думаю об этом: её сорвали с места, оторвали от привычной жизни и привезли в московскую пятиэтажку нянчить правнучку. Что она при этом чувствовала, я уже не узнаю. Знаю только, что именно она была со мной 24/7 в начале моей жизни. Теперь, когда я знаю, как много значат первые годы, как рано закладывается в человеке ощущение, что мир надёжен, мне особенно хочется сказать ей спасибо. Жаль, что говорить это приходится спустя столько лет и вот только в эту тетрадь.

Саратов вообще проходит через всю нашу семью, как река через город, все мои родные по материнской линии оттуда.  Мама окончила там университет, физический факультет, по специальности ядерная физика. Для девочки, выросшей в сороковые и пятидесятые, это был необычный выбор. Но и пример перед глазами был серьёзный: в этом университете прямо перед войной учился её отец, мой дед Борис Яковлев. Для неё он всю жизнь был был героем, кумиром, человеком, на которого хотелось быть похожей, почти легендой.

Деда ни мама в сознательном возрасте, ни я не застали. Всё, что я о нём знаю, мне рассказывали родственники, и за точность деталей я ручаться не могу: память семьи устроена странно, она что-то теряет, а что-то украшает. Но вот что передавалось из уст в уста.
 Когда началась война, дед то ли бросил университет, то ли взял паузу и поступил в лётное училище. Оно было в Энгельсе, на другом берегу Волги, прямо напротив Саратова. Как рассказывала бабушка он быстро закончил лётное училище его оставили там преподавать причём ему полагалась бронь. Можно было остаться, учить других будущих летчиков и не уходить на фронт. К тому времени его родной брат которого забрали на фронт немного ранее, пропал без вести. После этого Борис стал одержим идеей идти воевать и мстить за брата. Бабушка очень просила его не уходить. Она была врачом, она лучше многих понимала, чем кончаются такие разговоры. Но он уже всё решил.
В семейном архиве сохранилось несколько его фотографий. На них он стоит рядом с самолётами-истребителями, среди других лётчиков, в лётной форме. Лица молодые, почти мальчишеские. Я часто смотрю на них и пытаюсь понять, о чём эти люди думали за секунду до того, как фотограф нажал на кнопку.

Примерно в 1942–1943 году он ушёл на фронт, а уже в начале 1944-го пропал без вести. Его самолёт не вернулся с боевого задания. В одном из сохранившихся документов написано, что он летал в дальний тыл врага. После того как он пропал, его представили к высокой награде, ордену Ленина. Но награды он так и не получил, видимо, из-за самого факта «пропал без вести»: такой человек не мог быть героем по тогдашним правилам. Орден Ленина заменили орденом Боевого Красного Знамени. Одна из тех странных бумажных историй войны, где человека нет, а делопроизводство продолжается.

Бабушка, Нина Александровна в 1940–1941 годах как раз закончила медицинский институт. Она едва успела получить диплом или даже не успела получить его, как началась война ее распределили работать в госпитале, правда в Саратове, потому что у неё был маленький ребёнок. Саратов был и оставался в тылу, но в город поступало огромное количество раненых. По её рассказам, дежурство в госпитале начиналось в понедельник и заканчивалось только в конце недели. Неделю без дома, без сна, среди раненых. А дома оставалась маленькая дочка. В ноябре 1941 года моей маме исполнился год, и растила её ее бабушка( моя прабабушка)Лидия Ивановна, которая растила позже и меня.
Как часто дед появлялся дома и появлялся ли вообще, теперь не выяснить. Это осталось неясным, как и многое другое в нашей семье.

Сейчас, когда я пишу об этом, мне кажется важным вот что. Маленькая девочка, у которой мать неделями на дежурстве, а отец уходит на войну и не возвращается, растёт, ещё не умея сказать, что с ней происходит. Она не может пожаловаться и не может спросить. Она просто привыкает: близкие люди исчезают, и нужно быть тихой, удобной и сильной. Я не знаю, как именно мама пережила это в два года и в пять. Но я хорошо знаю, как такие вещи потом проявляются во взрослой жизни.
Сама я ни разу не была в Энгельсе. Так и не собралась, хотя это не так уж далеко. Может быть, когда-нибудь поеду.

Дед повлиял на маму сильнее, чем кто-либо. Она пошла по его стопам и поступила в тот же Саратовский университет и закончила его с отличием. Но дело было не только в оценках. Дедушка борис был очень яркая талантливая фигура, отличник и в школе и в университете, активист, умница.
Когда мама поступила в университ, хотя и прошло много лет, ещё остались преподаватели знавшие её отца и про нее часто  говорили: Это дочка Бориса Яковлева. Фраза вроде бы тёплая, а на деле тяжёлая. Она означала: держи фамильный уровень, не подведи. Отец, которого она почти не помнила, превратился в мерку, и эту мерку приложили к ней раньше, чем она успела что-то сделать сама.
Мне кажется, это одна из самых трудных вещей, которые можно сделать с человеком: заставить его соответствовать тому, кого он не знал. С живым отцом можно поспорить, поссориться, разочароваться в нём и разочаровать его. А с погибшим героем спорить невозможно. Его нельзя спросить, доволен ли он тобой. Он остаётся недостижимой планкой, которая никогда не опускается и никогда не говорит «хватит, ты уже достаточно хороша». Мама приняла это всерьёз, как принимают всерьёз всё, что связано с памятью об отце. И чувство, что она обязана соответствовать, не отпустило её уже никогда. Оно прошло через всю её жизнь: через учёбу, через работу и, как я теперь понимаю, через то, как она растила меня.

Думаю, именно поэтому мама была такой: собранной, требовательной к себе и ко всем вокруг, трудной в общении. Это был не просто «характер». Это была цена, которую она платила за то, чтобы быть достойной дочерью героя.
В 1962 году, после выпуска, её распределили в Подмосковье, в Обнинск. Ей было двадцать два. Красавица, умница, наивная в том хорошем смысле, в каком бывают наивными только очень молодые люди, и с очень непростым характером.
Но это уже другая история. О маме, об Обнинске и о том, как я вообще появилась на свет, я расскажу в следующий раз.