Триптих Снег уйдёт. Контрразведка

Глава 1. «Титан-1 выходит на связь»
1
Пятое ноября началось со снега.
Он пошёл ещё затемно, тихо, без ветра, — и к семи утра город стал другим. Не страшным, не грязным, а именно другим: мягким, приглушённым, будто кто-то сверху убавил громкость. Троллейбусы шли медленнее. Люди в валенках и в модных пальто смотрели под ноги одинаково. Воробьи сидели на проводах нахохлившись, как маленькие обиженные начальники.
На седьмом этаже здания без вывески, в кабинете без номера, сидел человек, которому сегодня предстояло спасти мир.
Он не знал об этом. Он вообще мало что знал, но об этом — особенно.
— Кирпичов, — сказал Начальник.
— Я, — сказал Кирпичов, вставая.
Он встал слишком резко, задел локтем стопку бумаг, бумаги поехали, он попытался их поймать, поймал не те, выронил те, поймал снова, а одну — важную — упустил, и она спланировала под стол. Кирпичов посмотрел под стол. Начальник посмотрел на Кирпичова.
— Садитесь, — сказал Начальник.
— Есть, — сказал Кирпичов, сел на край кресла и по привычке огляделся по сторонам, оценивая обстановку. Обстановка была: стол, сейф, карта города на стене, графин. Кирпичов одобрил обстановку. Обстановка была хорошая, рабочая, безопасная.
— У нас проблема, — сказал Начальник.
— Так точно.
— Не «так точно». Вы даже не знаете, какая.
— Так точно, — сказал Кирпичов, потому что не знал, что сказать, а что-то сказать было надо.
Начальник закрыл глаза и досчитал до пяти. Он делал это примерно по три раза в день, и Кирпичов каждый раз думал, что Начальник так готовится к принятию важного решения.
— Вчера, — сказал Начальник, — на совещании по итогам осеннего периода произошла путаница. Пропал чемоданчик.
— Понял, — сказал Кирпичов. — Какой чемоданчик?
Начальник положил на стол фотографию. Чёрно-белую, расплывчатую, снятую, очевидно, скрытой камерой в плохом месте в плохое время. На фотографии был чемоданчик. Обычный. Коричневый, с двумя замками, потёртыми углами. Ничего особенного. Такой чемоданчик мог быть у любого человека, у которого есть чемоданчик.
Кирпичов посмотрел на фотографию и похолодел.
— Он же... — сказал он шёпотом.
— Что? — насторожился Начальник. — Вы что-то заметили? Говорите.
— Он же... с замками.
Пауза.
— На фотографии не видно, есть ли там что-то, — осторожно сказал Начальник. — Там написано «объект». Пропал объект. Найдите, обезвредьте, доложите. Чемоданчик опасен.
Кирпичов понял всё.
Так, по крайней мере, ему показалось.
2
Он вышел из здания без вывески, и снег тут же сел ему на плащ.
Плащ у Кирпичова был не по погоде. Это было специально: Начальник как-то сказал, что настоящий агент не должен выделяться, а Кирпичов решил, что для этого надо выглядеть как можно более незаметно, и надел плащ. Плащ был летний, тонкий, и Кирпичову в нём было холодно всегда, кроме июля. Но Кирпичов терпел. Незаметный человек не жалуется.
А вообще-то плащ был ещё по одной причине. В нём Кирпичов чувствовал себя в кино. Настоящий-agent-в-шляпе-идёт-по-дороге. Только шляпы у него не было, потому что шляпы носили люди в нашем деле солидные, а Кирпичов был не солидный. Но плащ — носил. Плащ был.
Он шёл по улице и думал о том, как будет докладывать.
«Объект ликвидирован», — скажет он. Нет, объект нельзя ликвидировать, объект надо найти. «Объект найден и обезврежен. Я шёл по следу. Я всегда знал, что он там будет. Потому что у меня... нюх». Нюх — хорошее слово. Солидное. Нюх.
Он завернул за угол и остановился. На другой стороне улицы, между продуктовым и аптекой, была табачная лавка. Низкая дверь, подслеповатое окно, вывеска с буквой «К», выпавшей из слова «ПАПИРОСЫ», так что получилось «ПАПИРОСЫ» без буквы, и поэтому читалось как «ПАПИРОСЫ». На крыльце сидела женщина в тулупе и, завидя Кирпичова, подняла на него глаза.
Кирпичов понятия не имел, что она — агент. Он вообще-то получил вводную: район табачной лавки — проверить, нет ли там подозрительных элементов.
Подозрительным элементом он был сам.
Он вошёл.
— Здрасьте, — сказала баба Зина.
3
— Покажите папиросы, — сказал Кирпичов, стараясь, чтобы голос звучал не по-человечески, а по службе.
— Какие? — спросила баба Зина.
— Подозрительные.
Пауза. Баба Зина оглядела его сверху донизу, снизу доверху, ещё раз сверху и сделала вывод.
— В плаще, — сказала она вслух.
— Что? — не понял Кирпичов.
— В плаще, — повторила баба Зина с удовольствием. — В ноябре. Ты зимой-то в чём ходишь, милок? В трусах? Или ты агент?
Кирпичов похолодел второй раз за утро.
— Я... с чего вы...
— Так видно же, — сказала баба Зина и достала из-под прилавка вязание. — Плащ. Взгляд. Стоишь как памятник. Ни один нормальный человек в лавку не входит и не спрашивает «подозрительные папиросы». Нормальный человек спрашивает «а есть что подешевле». Так что либо агент, либо дурак, либо агент.
Кирпичов стоял.
— А может, я и то и другое, — сказал он, и в голосе его послышалась гордость.
Баба Зина оторвалась от вязания, посмотрела на него внимательно, и во взгляде её промелькнуло что-то, чего Кирпичов не заметил.
— Это, милок, — сказала она медленно, — бывает. Очень даже часто бывает.
И, к удивлению Кирпичова, вдруг встала и дала ему пощёчину.
Не сильно. Не больно. Но звонко.
— За что?!
— За то, что ходишь по моей улице и не здороваешься как человек, а «здрасьте» через губу цедишь, — сказала баба Зина. — Стоишь тут, охраняешь государственную тайну, а сам небось не обедал. Ну-ка, садись. Чай будешь.
Кирпичов не хотел чай. Кирпичов хотел выполнять задание. Но баба Зина уже гремела чашками так, что возражать было бессмысленно, а Кирпичов по опыту знал: если человек в тулупе гремит чашками — чай придётся выпить.
Он сел.
— Как звать-то? — спросила баба Зина.
— Титан-1.
— Это фамилия?
— Это позывной.
— А имя?
Кирпичов задумался. Имя он помнил, но говорить его казалось не по-служебному.
— Пётр, — сказал он наконец упавшим голосом.
— Пётр, — повторила баба Зина и как-то странно усмехнулась. — Хорошее имя. Пётр. Было у меня... — она вдруг замолчала, отвернулась к полке, — ...были знакомые с таким именем.
Чай она налила крепкий, с лимоном. Кирпичов пил и молчал. Снег за окном шёл гуще. Где-то далеко внизу дворник бил лопатой по сугробу, и звук был ровный, спокойный, как метроном.
— Лопатой чистит, — сказала баба Зина, глядя в окно. — Не той стороной.
— Как это не той? — спросил Кирпичов, оборачиваясь.
— А вот так. У лопаты две стороны. Штык и совок. Он совком снег рубит. Я его сто лет знаю. Он это не от неумения. Он это... — она подбирала слово, — ...с характером.
Кирпичов посмотрел в окно. Дворника видно не было — только мелькала тень и летел снег.
— А кто он? — спросил Кирпичов, потому что с работы в нём проснулась подозрительность.
— Гриша, — сказала баба Зина. — Дворник. — Помолчала. — И хороший человек.
Она сказала это так, что Кирпичов на секунду забыл о задании. А потом вспомнил.
— Мне пора, — сказал он, вставая. — Спасибо за чай. — И, уже у двери: — А вы... если что-то увидите. Ну, подозрительное. Вы сообщите.
— Сообщу, — сказала баба Зина.
— Я вам оставлю... — Кирпичов полез в карман, но карманов в плаще не было, потому что плащ был не по сезону и вообще непонятно для чего. — Мне надо было с собой взять визитку.
— Иди уже, Титан-1, — устало сказала баба Зина. — Вон за тобой уже человек идёт.
Кирпичов обернулся. За стеклом, через дорогу, в снегу, стоял мальчик лет двенадцати. В шапке, с рюкзаком и блокнотом в руках. Мальчик смотрел на лавку. Потом на Кирпичова. Потом снова на лавку. Потом поднял блокнот и что-то записал.
Кирпичов вышел на улицу.
4
— Мальчик, — сказал он строго, как учат наставления, которых он не читал. — Ты почему здесь стоишь?
— А вы почему? — спросил мальчик.
— Я по работе.
— Я тоже, — сказал мальчик и протянул руку. — Аркадий. Пароходов. Шестой «Б». Второй год работаю на спецслужбы.
Кирпичов посмотрел на руку. Потом на мальчика. Потом опять на руку. Он не знал, правильно ли пожимать руки шестиклассникам, работающим на спецслужбы, потому что на инструктажах об этом не говорили.
Он пожал руку.
— Титан-1, — сказал он. — Особый отдел.
— Очень приятно, — сказал Аркадий, и в блокноте его что-то щёлкнуло.
— А ты что здесь делаешь? — спросил Кирпичов, потому что надо было выяснить обстановку.
— Наблюдение. — Аркадий показал блокнот. Там было исписано полстраницы. — С семи утра. Тот дворник чистит снег лопатой не той стороной. Уже два часа. И это только у меня. По моим данным, он так уже тридцать лет.
— Тридцать лет?
— Не той стороной, — многозначительно повторил Аркадий.
Кирпичов посмотрел на дворника, который мелькал вдалеке, и в голове его что-то соединилось. Мальчик. Блокнот. Дворник. Лопата. Снег.
— Слушай, — сказал Кирпичов и, понизив голос, потому что вокруг были люди, а вокруг были люди. — А ты не видел тут... чемоданчик?
Аркадий замер. Потом медленно закрыл блокнот. Потом поднял глаза, и в них было нечто такое, отчего Кирпичов впервые за день почувствовал себя не одиноким.
— Коричневый? — спросил Аркадий очень тихо.
— Коричневый, — так же тихо ответил Кирпичов.
— С двумя замками?
— С двумя.
— Потёртые углы?
— Потёртые.
Аркадий выдохнул. И сказал слово, которое шестиклассникам вообще-то говорить нельзя:
— Началось.
5
Снег шёл весь день.
В одиннадцать часов утра его было уже по колено. В полдень по городу встали троллейбусы. К двум часам дня стало понятно, что зима — не отступает, и что пробка на мосту имени Пятидесятого съезда — растянулась настолько, что не сократится ни к вечеру, ни к утру, а, может быть, и не сократится вовсе.
Кирпичов шёл по улице и опрашивал граждан.
— Не видели? — спрашивал он, показывая фотографию. — Чемоданчик. Коричневый. Опасный.
Граждане смотрели на фотографию, потом на Кирпичова. Потом на снег. Потом на его летний плащ. Потом на его лицо. И отвечали разное, но в основном вежливое, потому что в нашем городе люди вежливые, пока не станет совсем холодно.
К четырём часам дня Кирпичов промёрз до костей, потерял веру в человечество, но не в задание, и стоял на автобусной остановке, грея руки о горячую чашку с кофе, который он купил из чистого стратегического расчёта: если держать в руках горячее, люди думают, что ты местный.
Кофе был обжигающим. Кирпичов об этом пожалел примерно через секунду.
И тут на другой стороне улицы, из переулка, вышел человек.
Он шёл быстро, слегка оглядываясь, в пальто не по размеру и с шапкой не на ту сторону, и нёс под мышкой что-то, завёрнутое в газету. А ещё — и это было главное — у него была очень подозрительная походка. Такая, знаете, походка, когда человек идёт нормально, но старается идти ещё нормальнее, и от этого выходит не нормально, а так, как будто он что-то несёт и боится, что это что-то упадёт.
Кирпичов поставил кофе на подоконник. Не туда. Мимо подоконника. Кофе пролился на снег. Кирпичов на это не обратил внимания, потому что в нём проснулся агент.
Он пошёл за человеком.
Человек шёл к метро. Кирпичов шёл за человеком. Человек спустился в переход. Кирпичов спустился за человеком. Человек на секунду остановился у ларька с шаурмой. Кирпичов остановился у ларька с газетами. Человек пошёл дальше. Кирпичов пошёл дальше. Человек обернулся.
Кирпичов присел к ларьку с газетами.
— Мужчина, — сказала продавщица. — Вы чего?
— Я газету, — сказал Кирпичов, глядя не на неё, а поверх её головы, на человека, который в этот момент оглядывался в третий раз и, кажется, что-то заподозрил.
— Какую?
— Любую.
— Все по тридцать рублей.
— У меня двести.
— Без сдачи.
— Отлично, — сказал Кирпичов и ушёл, потому что человек уже сворачивал за угол.
Он шёл за ним по переходу, по длинному коридору, мимо лестницы, мимо ларьков с симками и чехлами, пока человек не стал подниматься по эскалатору.
Кирпичов поднялся за ним.
А человек, поднимаясь, вдруг остановился, обернулся и посмотрел прямо на Кирпичова. Глаза у человека были усталые. Шапка сидела на нём криво. Газета под мышкой отсырела.
Кирпичов сделал вид, что всегда хотел подняться по эскалатору. Просто. Потому что вид снизу открывается хороший.
Человек смотрел на него секунду. Две. Три.
Потом вздохнул. Поправил шапку. И пошёл вверх, как будто впервые в жизни.
Кирпичов пошёл за ним.
6
Снег шёл весь день.
Дворник дядя Гриша чистил его с семи утра, и к обеду ему стало ясно: сегодня город его не перечистит. Снег валил так, что можно было работать в любом направлении и с любым результатом. Дядя Гриша, однако, не привык работать зря, поэтому он чистил дорожку от сугроба к сугробу, а потом обратно, а потом снова от сугроба к сугробу. Это было бессмысленно, и это было приятно. В бессмысленной работе есть своя философия, особенно если делать её не той стороной лопаты. Тогда люди думают, что ты не умеешь, и не трогают тебя. А ты в это время, между делом, смотришь в оба и видишь всё.
Дядя Гриша видел многое.
Он видел, как в половине девятого агент Кирпичов вошёл в лавку бабы Зины, и как баба Зина дала ему пощёчину, и как она потом подала ему чай. Дядя Гриша при этом не удивился. Он вообще не удивлялся с восемьдесят третьего года.
Он видел, как в одиннадцать утра шестиклассник Аркадий ходил за ним по пятам и записывал в блокнот. Даже оглянулся раза три, чтобы мальчику было за что держаться. Мальчик хороший. Усердный. Далеко пойдёт. Или далеко не пойдёт. Тут главное — в какую сторону.
Он видел, как днём в город въехал человек на старой «шестёрке» и с ходу переобулся в шиномонтаже. Дядя Гриша проводил «шестёрку» взглядом, и что-то в этом человеке его насторожило. Не внешность. Внешность у него была обычная. А вот походка, когда он вылез из машины и огляделся — огляделся не как человек, который переобулся, а как человек, который только что переобулся и уже снова готов бежать.
Дядя Гриша покачал головой и снова взялся за лопату. Не той стороной. Для порядка.
А в четыре часа дня, когда стало темнеть и сугробы стали серыми, как старые письма, он свёрнул на мост.
Мост был старый, пешеходный, с чугунными перилами и фонарями. С него открывался вид на реку, на завод, на крыши, на весь город. Дядя Гриша ходил по нему каждый день, разгребая снег, чтобы люди не падали. Ну как ходил. Разгребал. Скребя. Медленно.
На середине моста он остановился.
На снегу, у самой перилы, лежал чемоданчик.
Коричневый. С двумя замками. Потёртыми углами. Такой обычный, что можно подумать, будто он тут ни при чём. Снег почти уже его занёс. Дядя Гриша смотрел на него долго. Потом поставил лопату. Потом присел. Потом, кряхтя, поднял.
Тяжёлый.
Он посмотрел по сторонам. Никого. Только снег, фонарь и река.
— Ну вот, — сказал дядя Гриша в сугроб. — Дождались.
Сугроб молчал. Сугробы редко отвечают.
Дядя Гриша поправил мешок с песком на плече, взял чемоданчик под мышку и медленно пошёл домой.
7
Дом у дяди Гриши был маленький, у самой реки, в переулке с таким названием, что его никто никогда не выговаривал. В доме пахло печкой, чаем и старыми вещами. Старые вещи были хорошие. Они не задавали вопросов.
Дядя Гриша поставил чемоданчик на стол, повесил тулуп на гвоздь, разжёг чайник и сел.
Чемоданчик лежал.
Дядя Гриша смотрел.
Чемоданчик лежал.
Чайник шумел. За окном шёл снег. На стене висела фотография — старая, чёрно-белая, с трещинкой в углу. На ней молодая женщина в косынке держала на руках двух младенцев и улыбалась так, будто всё ещё будет хорошо. Женщина была красивая. Младенцы были красные и недовольные. За спиной женщины угадывался мужчина, почти выпавший из кадра, и это было единственное, что о нём было известно.
Дядя Гриша на фотографию не смотрел. Он смотрел на чемоданчик.
Потом встал. Взял лопату. Оглядел её, как оглядывают старого друга перед трудным делом. Прицелился.
Ударил по замку — тем самым движением, которым всю жизнь откидывал снег. Коротко, точно, наотмашь.
Замок сдался, не успев подумать.
Дядя Гриша откинул крышку.
В чемоданчике стояли четыре бутылки. Армянский коньяк. По ноль семь. Рядом, аккуратно, в газетке, лежали бутерброды.
С колбасой.
Дядя Гриша сел на табурет.
Посидел.
Встал. Взял чайник. Налил себе чаю — полную чашку, до края. Вернулся. Сел. Посмотрел на коньяк. На бутерброды. На коньяк.
Потом снова встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Там шёл снег, чистильщик чистил сугроб не той стороной, а на мосту стояла пробка.
— Значит, так, — сказал дядя Гриша. — Утро доброе. Только медленное.
Он закрыл крышку. Потом открыл. Посмотрел ещё раз. Закрыл.
Потом сел и стал ждать. Чайник остывал. Снег шёл.
Дядя Гриша не ждал никого конкретно. Дядя Гриша ждал всех. И знал, что они придут. И знал, что, когда придут, им будет холодно. А когда человеку холодно, он идёт на свет. Дядя Гриша свет включил заранее.
Он сидел долго. Дождался темноты. Дождался, пока за окном зажгутся окна и город станет похож на ёлочную гирлянду. Разлил чай, выпил, налил ещё.
В дверь постучали.
Дядя Гриша посмотрел на часы, потом на дверь.
Потом — на фотографию на стене.
И пошёл открывать.

Глава 2. «Крот меняет облик и путается»
1
Геннадий проснулся в шиномонтаже.
Это было не то чтобы необычно. В последние годы Геннадий просыпался где угодно: в поездах, в подъездах, в чужих квартирах, на скамейке в парке Горького, один раз — в троллейбусе, который ехал в депо, и ещё один раз — в кабинете зубного, куда он явился на явку, а попал на лечение. Геннадий был профессиональным разведчиком с двадцатилетним стажем, и жизнь его была устроена так, что он давно перестал удивляться.
Но в шиномонтаже — впервые.
Он лежал на продавленном диване в подсобке, укрытый курткой с логотипом «ШИНЫ-ДИСКИ-ВСЁ ДЛЯ ВАС», и в голове у него было пусто. Не тревожно пусто, как бывает у человека, забывшего важное, а просто пусто, как в новом холодильнике.
Геннадий сел.
— Так, — сказал он вслух.
Он посмотрел на руки. Руки были его. Он посмотрел на ноги. Ноги были его. Он посмотрел на куртку. Куртка была не его.
— Значит, я работаю в шиномонтаже, — сказал Геннадий.
Пауза.
— А зачем?
Он этого не помнил.
Вообще-то Геннадий помнил многое. Он помнил, что он шпион. Он помнил, что у него есть задание. Он помнил, что где-то в этом городе спрятан чемоданчик, и в чемоданчике что-то очень важное, и это что-то надо достать раньше, чем это достанут другие, потому что другие — это, конечно, конкуренты, а конкуренты в нашем деле — это по определению люди, которым нельзя доверять.
Он только не помнил, кем он работает в данный момент. Это была его профессиональная особенность. Геннадий был настолько хорош в смене облика, что иногда забывал, кем именно он сменился. Работа требовала полной отдачи. Он отдавался. Потом забывал, кому.
— Я, — сказал он, поднимаясь и застёгивая куртку, — сотрудник шиномонтажа. И, судя по всему, хороший. Потому что иначе меня бы здесь не было.
В мастерскую вошёл человек в кепке.
— Ты чё разлёгся? — спросил человек. — Клиент ждёт. Второй час уже.
— Какой клиент? — спросил Геннадий, стараясь, чтобы голос звучал по-начальственному, но не слишком, потому что он всё-таки был сотрудник, а не начальник.
— «Шестёрка» на подъёмнике. Переобуться хочет. Я в магазин, а ты давай. За старшего.
Человек ушёл.
Геннадий остался один.
«Переобуться», — повторил он про себя.
И тут в нём что-то щёлкнуло.
2
Шиномонтаж был маленький, тёплый и пах резиной и кофе. В нём стоял подъёмник, висели покрышки, на стене — календарь за прошлый год, а на календаре — девушка в купальнике на фоне колеса. Девушка была красивая, но Геннадий на неё не смотрел. Геннадий смотрел на «шестёрку».
«Шестёрка» была старая, но крепкая, и на ней были надеты летние шины. В ноябре. В снег. Это было подозрительно. Не то что прям улика, а так, знак: машина приехала издалека. У местных летней резины в ноябре не бывает — местные уже сто раз переобулись и теперь стоят в очереди на переобувку повторную.
Значит, машина чужая. Значит, человек в ней — или турист, или дурак, или шпион.
Геннадий в этом деле разбирался. Он был лично знаком по крайней мере с половиной всех шпионов на этой улице.
Он подошёл к машине, обошёл её кругом, присел, заглянул под днище. Там было днище. Днище было чистое. Слишком чистое для ноябрьского города. Геннадий нахмурился. Это уже не просто знак. Это почерк.
«А может, у него просто машина из гаража, — подумал Геннадий. — И он её отмыл перед выездом. И у него просто несознательность. А может, он шпион».
Он решил присмотреться. Он выпрямился, подошёл к водительской двери, заглянул в салон.
На сиденье лежал зонт. На зонте было написано «GRAND CANYON». Под зонтом — кепка. На кепке — тоже «GRAND CANYON». Геннадий посмотрел на это и нехорошо усмехнулся.
«Слишком много Каньона, — подумал он, — для человека, который переобувается на Войковской».
Из магазина вернулся человек в кепке.
— Ну? — спросил он.
— Я с ним не поеду, — сказал Геннадий.
— Куда?
— Никуда. Я вообще не отсюда. Я, — Геннадий показал на бейдж, который висел у него на груди, но бейдж он не надел, поэтому показал на пустое место, — я в отпуске. По болезни. У меня спина.
— У нас не отпуск. У нас смена.
— Я смену не помню.
Человек в кепке посмотрел на Геннадия долго, тяжело, потом молча взял домкрат и пошёл к машине сам.
Геннадий остался стоять, глядя на «Гранд-Каньон».
И тут в мастерскую вошла бабушка.
3
Это была не та бабушка, которая «где-то шла». Это была настоящая бабушка: в платке, в валенках, с сумкой на колёсиках и авоськой. Она вошла так уверенно, как будто всю жизнь переобувала машины. Она подошла к Геннадию и сказала:
— Сынок, у меня покрышка спустила.
— Где? — спросил Геннадий.
— На улице.
— Это понятно. На какой улице?
— На нашей.
Геннадий посмотрел на неё внимательно. И тут впервые за утро у него что-то зашевелилось в памяти. Что-то смутное, как будто он должен был что-то сделать. Что-то про переодевание.
Он посмотрел на бабушкину сумку. Потом на её валенки. Потом — снова на сумку.
— А что у вас в сумке? — спросил он.
— А тебе зачем? — спросила бабушка и, к удивлению Геннадия, встала в стойку. Ноги на ширине плеч, сумка-коляска отставлена, авоська поднята на уровень груди. Как у боксёра на ринге, только в платке.
Геннадий отступил на шаг.
— Я просто спросил.
— Просто спрашивают в очереди. А в шиномонтаже спрашивают по делу. Зачем тебе моя сумка?
— Мне не нужна ваша сумка, — сказал Геннадий, и в голосе его появилась нотка, которую он сам не ожидал, — я хотел убедиться, что вы не шпион.
Пауза.
Бабушка опустила авоську.
— Это другое дело, — сказала она примирительно. — Это правильно. В наше время нельзя быть уверенным ни в ком. Шпионы везде.
— Вот именно.
— Даже в шиномонтаже.
— Вот именно!
— Даже в такой хорошей бабушке, как я.
Геннадий задумался. В этом была какая-то ловушка, но он не понимал, в чём.
— Но вы ведь не шпион? — спросил он осторожно.
— Сынок, — сказала бабушка, — я пятьдесят лет замужем за шпионом. То есть уже не замужем. То есть уже не за шпионом. В общем, я в этом разбираюсь. Если бы я была шпионом, я бы не стояла тут и не говорила бы с тобой про покрышку. Я бы давно уже ушла с твоей курткой.
Геннадий машинально проверил, на месте ли его куртка.
— А где моя куртка?
— На тебе.
— Да? — удивился Геннадий.
— Да, — сказала бабушка.
Геннадий посмотрел на себя. На нём была куртка с надписью «ШИНЫ-ДИСКИ-ВСЁ ДЛЯ ВАС». Он вздохнул с облегчением.
— А где ваша покрышка?
— На улице. Я же говорю.
— Это я понял. На какой улице?
— На нашей.
И тут у Геннадия наконец что-то встало на место. Он понял, что разговаривает с бабушкой, которая, по всей видимости, тоже по какой-то надобности зашла в шиномонтаж, но только не по той, о которой говорит, а по другой. По служебной.
Он прищурился.
— А вы, часом, не из наших будете? — спросил он, понизив голос.
— Из каких «наших»? — так же тихо спросила бабушка.
— Из наших. — Геннадий показал глазами на потолок. — Оттуда.
Бабушка посмотрела на потолок. На потолке висела лампа.
— Сынок, — сказала она ласково, — ты, часом, не устал?
— Я не устал. Я спрашиваю.
Бабушка вздохнула и взяла его за руку. Геннадий не успел отреагировать — хватка у неё была крепкая, — и вдруг почувствовал в этой хватке что-то знакомое. Что-то, что бывает только у людей, которые однажды сами носили то, что нельзя называть вслух.
— Пойдём-ка, — сказала она. — Чаю налью.
— Я на работе.
— Ты в шиномонтаже, — сказала бабушка. — Это не работа. Это состояние души. Пойдём.
И Геннадий, к своему стыду, пошёл.
4
Табачная лавка была маленькая, тёплая и пахла бумагой, табаком и старым деревом. За прилавком стояла баба Зина. За спиной у неё висели пачки папирос, как книги в библиотеке, к которой давно никто не приходил.
Бабушка и Геннадий сидели на табуретках. На столе стоял чай.
Геннадий отхлебнул. Чай был крепкий. Геннадий поморщился, но не признался.
— Ты кто по профессии? — спросила баба Зина.
— Сотрудник шиномонтажа, — сказал Геннадий.
— Это я видела. По куртке. А до шиномонтажа?
Геннадий задумался.
— До шиномонтажа я... — он посмотрел в чашку, будто там был записан правильный ответ, — ...был бабушкой.
Пауза.
Баба Зина медленно поставила чашку.
— То есть как?
— Ну как бабушка. В платке. С сумкой. Я переоделся. Чтобы не выделяться.
— И теперь ты...
— И теперь я сотрудник шиномонтажа.
Баба Зина помолчала. Потом наклонилась к Геннадию и спросила очень тихо и очень серьёзно:
— Плечо покажи.
Геннадий не понял.
— Какое плечо?
— Правое. Или левое. Оба покажи.
— Зачем?
Баба Зина смотрела на него долго. Потом откинулась на стуле, махнула рукой и сказала:
— Показалось.
Геннадий пожал плечами и отхлебнул ещё чаю.
— Зина, — сказала вдруг бабушка, которая сидела рядом молча. — Зина, а помнишь...
— Не помню, — сказала баба Зина резко.
— Ты не знаешь, что я хотела спросить.
— Всё равно не помню.
Бабушка вздохнула.
— Вот всегда ты так. Сначала не помнишь, потом вспомнишь, а уже поздно.
— У меня память хорошая, — сказала баба Зина. — Это у тебя, Авдотья, память как решето.
— У меня память как раз наоборот. Я всё помню. Всё-всё. — Авдотья посмотрела на Геннадия и добавила ни с того ни с сего: — У меня был внук. Похож на тебя.
Геннадий не знал, что на это сказать.
— Был, — повторила Авдотья. — Да сплыл.
5
Он вышел из лавки в снег.
Снег к этому времени дошёл до состояния «по колено», но Геннадий этого не заметил. Он был занят.
Он был занят тем, что пытался вспомнить, кем он переоделся. Это была его слабость. Все думают, что шпион — это человек, который меняет облик как перчатки и всегда помнит, кто он. Нет. Настоящий шпион, если он хорош, меняет облик так часто, что его собственный облик становится для него чем-то вроде старой фотографии в паспорте: ты вроде бы там есть, а вроде бы и нет.
Геннадий сейчас был никем. Он был человеком без роли. И это было опасно, потому что без роли он начинал делать то, что идёт от сердца, а от сердца не получается ни одно настоящее дело.
Он спустился в метро.
Он любил метро. В метро все одинаковые, все в куртках, все усталые, все едут с работы или на работу, и никто не смотрит друг на друга. В метро можно не играть роль. В метро можно быть просто человеком. Геннадий иногда ходил в метро отдыхать от работы.
Он прошёл через турникет, спустился по эскалатору и встал на платформе. Поезд подошёл. Геннадий вошёл и сел у окна.
Напротив него сидела бабушка.
Геннадий на неё не обратил внимания. Бабушек в метро много.
Через минуту он всё-таки обратил.
Это была та самая Авдотья.
— Ты?! — воскликнул Геннадий.
— Я, — согласилась Авдотья.
— Вы за мной следите?
— Сынок, я еду домой.
— А откуда вы знаете, что я еду туда же?
— Я не знаю, куда ты едешь. Я просто еду домой. А ты едешь со мной в одном вагоне. Это как бы ты за мной следишь, а не я за тобой.
Геннадий задумался. Логика была безупречная.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я поеду в другую сторону.
— Поезжай.
Он встал, вышел на следующей станции и пересел на поезд в обратную сторону. Ехал долго. Выходил через две станции, пересаживался, снова ехал.
Бабушек в вагоне не было. Геннадий успокоился.
К станции «Площадь Революции» он уже почти расслабился и стал думать о приятном — о том, как однажды откроет консервную банку на необитаемом острове, потому что в каждой шпионской истории должен быть необитаемый остров. Он даже придумал, как будет выглядеть: в шортах и с кокосом.
На «Площади Революции» в вагон вошла бабушка.
Та же самая.
Авдотья.
— Здрасьте, — сказала она и села напротив.
Геннадий в ужасе уставился на неё.
— Как?!
— Что «как»?
— Как вы меня нашли?
— Я не искала. Я ехала.
— Куда?
— К сыну. У меня сын на «Динамо». А ты куда?
Геннадий не знал, куда он. Он знал только, куда он НЕ хочет. А он не хотел туда, где эта бабушка.
— Я не туда, — сказал он.
— А куда?
— Куда-нибудь.
— Куда-нибудь — это не станция, — сказала Авдотья.
Геннадий встал и вышел на следующей, и Авдотья вышла тоже.
— Вы что, серьёзно? — спросил он.
— Я серьёзно. Я на «Динамо». Ты, видимо, тоже. Слушай, у меня к тебе дело. Ты ведь шпион, да?
Геннадий оглянулся. Вокруг были люди. Люди шли.
— Я сотрудник шиномонтажа.
— Я не глухая. Я слышала, как ты в лавке говорил. Шпион. Настоящий. Или, — она оглядела его с ног до головы, — не настоящий, но тогда тем более. У меня к тебе предложение.
— Откуда вы знаете, что я шпион?
— Тебе не кажется, — сказала Авдотья, — что ты слишком много задаёшь вопросов для человека, который «просто сотрудник шиномонтажа»?
И Геннадию стало не по себе.
6
Они сидели в кафе у метро. Авдотья пила чай. Геннадий — кофе. На столе лежала её авоська.
— Так вот, — сказала Авдотья. — Мне нужен человек. Такой, как ты. Специальный.
— Для чего?
— Для одного дела. — Она понизила голос. — У меня похитили внука.
Геннадий посмотрел на неё.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько стоит? Ну, чтобы вернуть?
Авдотья покачала головой.
— Тут не в деньгах дело. Тут в том, что человек, который это сделал, — она стукнула чашкой по столу так, что Геннадий вздрогнул, — ходит по нашему городу. И он со мной не здоровается. Понимаешь?
Геннадий не понимал.
— Это метафора, — сказала Авдотья. — Или аллегория. Я в этом не разбираюсь, но звучит красиво. Главное: я знаю, что он где-то рядом. И я знаю, что его можно поймать. И знаю, что без специалиста мне не обойтись.
— А почему я?
— А ты первый за десять лет, кто сказал мне, что я не шпион.
Геннадий задумался.
— Это как-то связано с чемоданчиком? — спросил он наконец.
Авдотья замерла.
— С каким чемоданчиком?
— С коричневым.
— Откуда ты знаешь про коричневый чемоданчик?
— А вы откуда?
Пауза.
Оба посмотрели друг на друга и одновременно поняли, что попали.
— Так, — сказала Авдотья. — Давай-ка с самого начала.
— Я не помню начала, — сказал Геннадий. — Я помню только середину.
— Хорошо. С середины.
И Геннадий рассказал. Не всё, но многое. Как проснулся в шиномонтаже. Как вышел на «Гранд-Каньон». Как встретил её. Как хотел спросить про чемоданчик. Как она дала ему пощёчину. Нет, это была другая. Как другая дала ему пощёчину. Как в лавке спросили про плечо.
Авдотья слушала, и лицо её становилось всё задумчивее.
— Что у тебя с плечом? — спросила она.
— Ничего.
— Покажи.
— И вы тоже? — устало спросил Геннадий.
— Я первая спросила.
Геннадий вздохнул, снял куртку, закатил рукав.
На правом плече — три родинки. Одна большая, две по бокам. Такая фигура, если присмотреться, напоминала... ну, что-то напоминала. Авдотья присмотрелась.
И вдруг ойкнула.
— Что? — спросил Геннадий.
— Ничего, — сказала Авдотья и отвёл глаза. Но голос у неё был не «ничего», а «кое-что, но я тебе не скажу». — Надо поговорить с Гришей.
— С каким Гришей?
— С дворником.
Геннадий насторожился.
— А дворник тут при чём?
— При всём, — сказала Авдотья. — Дворники при всём. Это ты запомни. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь и не будет никого, кто может помочь, — ищи дворника.
7
Кирпичов шёл за человеком по эскалатору наверх.
Человек шёл впереди. Оборачивался. Кирпичов делал вид, что изучает рекламу. На эскалаторе реклама была про зубную пасту, про кредиты, про какой-то фитнес. Кирпичов читал всё подряд, потому что если ты изучаешь рекламу, ты не похож на шпиона. Он читал так старательно, что два раза чуть не споткнулся.
Человек вышел наверх. Кирпичов вышел наверх.
Человек пошёл по улице. Кирпичов пошёл за ним.
Человек остановился у киоска. Кирпичов остановился у ларька с шаурмой. Человек купил папиросы. Кирпичов купил шаурму, потому что если ты покупаешь шаурму, ты не следишь, а обедаешь. Шаурма была горячая. Кирпичов обжёг пальцы. Зашипел. Человек обернулся.
Кирпичов присел.
На корточках, обжигая пальцы шаурмой, он смотрел, как человек внимательно оглядывает улицу. Человек оглядывал её долго.
И тут из-за угла вышла женщина.
Она была в тулупе. Она шла с сумкой-коляской. Рядом с ней шёл человек в куртке шиномонтажа.
Кирпичов замер.
Женщина в тулупе была бабой Зиной.
Человек с подозрительной походкой — тем самым, за которым шёл Кирпичов, — вдруг подобрался. Посмотрел на бабу Зину. Потом на её спутника. Потом снова на бабу Зину.
И куда-то быстро пошёл.
Кирпичов проследил за его взглядом. Потом посмотрел на бабу Зину. Потом на её спутника.
И понял.
«Они знакомы», — подумал он.
И тут же, вторым слоем:
«Они заодно».
8
Кирпичов вышел на мост.
Мост был старый, пешеходный, с чугунными перилами и фонарями. На мосту стояла пробка. Не то чтобы на самом мосту — на проезжей части, по которой шла пробка. А пешеходный мост шёл параллельно. И с него открывался вид на пробку.
Кирпичов стоял на пешеходном мосту и смотрел на пробку.
Он не знал, зачем он сюда пришёл. Он пришёл, потому что надо было подумать. А думать лучше всего там, где открывается вид. Он пришёл на мост, чтобы подумать.
Но вместо того чтобы думать, он смотрел.
На проезжей части, в пробке, стояла «шестёрка». В ней сидел человек.
Человек в «шестёрке» курил папиросу в приоткрытое окно и смотрел прямо на Кирпичова.
Кирпичов замер.
Человек тоже замер.
Они смотрели друг на друга минуту, наверное. Две.
Потом человек в «шестёрке» приоткрыл дверь, вышел на мост, оглянулся и пошёл к Кирпичову.
Кирпичов оглянулся. За его спиной был только снег.
Человек подошёл.
— Вы кто? — спросил человек.
— А вы кто? — спросил Кирпичов.
— Я первый спросил.
— А я первый подошёл.
Пауза.
— Мне кажется, — сказал человек, — мы с вами где-то встречались.
— Я вас не знаю, — сказал Кирпичов.
— Я тоже вас не знаю, но мне так кажется.
— Это плохо.
— Это очень плохо.
Они стояли друг напротив друга.
И тут оба одновременно поняли.
9
Драка была страшная.
Это была та самая драка, ради которой снимают блокбастеры: два человека в снегу, на мосту, на фоне пробки и затмения фонарей. Они дрались красиво, долго и пафосно. Они били друг друга, падали в сугробы, поднимались, снова били. У одного из них порвался воротник. У другого слетела шапка. Воротник и шапка улетели в снег.
— Ты не уйдёшь! — кричал один.
— Это ты не уйдёшь! — кричал другой.
— Я тебя знаю!
— Ты меня не знаешь!
— Я тебя узнал!
— Ты меня не мог узнать!
Они катались по снегу, разбрасывая его во все стороны. Мимо них шли люди. Люди смотрели и обходили. Один мужчина остановился, посмотрел, сказал: «Ребята, вы чего?» — и не получил ответа. Он пошёл дальше.
Кирпичов получил в челюсть. Геннадий получил в живот. Кирпичов схватил Геннадия за плечо. Геннадий схватил Кирпичова за плечо.
И тут оба замерли.
Не одновременно. Через секунду.
Сначала Кирпичов. Он схватил Геннадия за правое плечо — и почувствовал под пальцами что-то. Не ткань. Не кожу. Что-то знакомое.
Он не понял, что это. Просто замедлился.
А потом Геннадий схватил его за левое плечо — и тоже замер.
Они посмотрели друг на друга.
В темноте. В снегу. С фонарями.
И ничего не сказали.
Потому что не знали, что сказать.
10
Дядя Гриша стоял на крыше моста.
Он видел драку. Он видел, как два человека катаются по снегу. Он видел, как они замерли. Он видел, как они отпустили друг друга.
Он стоял с лопатой и смотрел.
Рядом сугроб. Сугроб молчал.
— Вот поэтому я и ушёл на пенсию, — сказал дядя Гриша.
И пошёл за ними.
11
В дверь постучали.
Дядя Гриша посмотрел на часы. Потом на дверь. Потом — на фотографию на стене.
Потом пошёл открывать.
На пороге стояли двое. Один — в летнем плаще, с ссадиной на щеке. Другой — в куртке шиномонтажа, с рассечённой губой. Оба извалялись в снегу. Оба смотрели на дядю Гришу так, как смотрят люди, у которых кончились варианты.
— Здрасьте, — сказал тот, что в плаще.
— Здрасьте, — сказал тот, что в куртке.
Дядя Гриша посмотрел на них.
Дядя Гриша молчал.
Дядя Гриша молчал долго.
А потом отступил в сторону и сказал:
— Заходите. Чай остынет.

Глава 3. «Кобра в табачной лавке»
1
В доме у дяди Гриши было тепло.
Это было первое, что Кирпичов почувствовал, когда переступил порог: не запах печки, не свет лампы, не тишину — а именно тепло. То самое, от которого начинают отходить пальцы и лицо, и ты вдруг понимаешь, что всё это время у тебя болело сразу всё, и только теперь отпустило.
Геннадий почувствовал то же самое. Он стоял секундой позже и оглядывался по сторонам с видом человека, который попал в чужую квартиру и не уверен, что его здесь ждут.
Их ждали.
Дядя Гриша поставил на стол чайник, три чашки (третью, видимо, на всякий случай, или Зинаиде Петровне). Разложил то, что было. Сел.
— Ну, — сказал он.
Кирпичов и Геннадий переглянулись.
— Что «ну»? — спросил Кирпичов.
— Рассказывайте.
— А вы кто? — спросил Геннадий.
Дядя Гриша посмотрел на него.
— Я дворник.
— Это понятно. Я не про это. Я про то, кто вы вообще.
— Я дворник, — повторил дядя Гриша с расстановкой, как будто объяснял это в третий раз за день, потому что объяснял. — Чищу снег. С семи утра. Лопатой. Не той стороной.
Кирпичов и Геннадий снова переглянулись.
— Это вы нас, что, пригласили? — спросил Кирпичов.
— Да я вас не приглашал. Вы сами пришли. Я только дверь открыл. Это разное.
Кирпичов задумался. Логика была какая-то, но он не мог понять, какая.
— Хорошо, — сказал он, — тогда у нас к вам дело.
— У меня к вам тоже, — сказал дядя Гриша.
— Это какое?
Дядя Гриша повернулся, взял со стола что-то и поставил перед ними.
Чемоданчик.
Коричневый. С двумя замками. С потёртыми углами. Один замок был сломан.
Кирпичов вскочил.
— Это он! — закричал он. — Объект! Откуда он у вас? Вы что, его украли?!
— Не украл, а нашёл, — спокойно сказал дядя Гриша. — На мосту. Под снегом. Под перилкой.
— А почему вы не сдали?!
— А кому? — спросил дядя Гриша. — Ты мне скажи, кому. Вон, — он кивнул на Геннадия, — один ходит в шиномонтаже и выясняет у бабушек, не шпионы ли они. И ты, — кивнул он на Кирпичова, — в ноябре в плаще. Кому я сдам?
Кирпичову было обидно, но возразить было нечего.
— И что там? — спросил он. — Внутри?
— Внутри, — сказал дядя Гриша, — чай. Садитесь.
Они сели.
Потому что с дядей Гришей спорить было нельзя. Это Кирпичов понял сразу, а Геннадий — на втором чае.
2
Чай был крепкий, с лимоном. Дядя Гриша налил всем поровну. Геннадию — до края. Кирпичову — чуть меньше.
— Так, — сказал Кирпичов, — вы нас чаем не заговаривайте. Я по службе. Мне нужен чемоданчик. Официально.
— Официально его вскрыли лопатой, — сказал дядя Гриша.
— Как лопатой?!
— Вот так. — Дядя Гриша показал лопату. Лопата была обычная, с деревянной ручкой. — Кодовый замок. Суперсекретный. Я к нему подошёл, прицелился и — раз. Он и открылся.
Кирпичов посмотрел на замок. Замок был действительно сломан. Аккуратно, точно, с одного удара.
Кирпичов похолодел.
— Это невозможно, — сказал он.
— Почему?
— Потому что это суперсекретный замок!
— А лопата, — сказал дядя Гриша, — тоже суперсекретная. Всесезонная.
Кирпичову стало совсем плохо. Он понял, что схлестнулся с профессионалом, и что этот профессионал — дворник, и что этого дворника нет в базе, а значит, он — или глубоко законспирирован, или у него нет удостоверения, что ещё хуже.
— Ладно, — сказал он, — тогда покажите содержимое.
— Пожалуйста, — сказал дядя Гриша и открыл крышку.
В чемоданчике стояли четыре бутылки армянского коньяка. По ноль семь. И рядом лежали, завёрнутые в газетку, бутерброды.
С колбасой.
Кирпичов смотрел.
Геннадий смотрел.
Дядя Гриша смотрел.
— Это, — сказал наконец Кирпичов, — не ядерный код.
— Нет, — согласился дядя Гриша.
— Это... это коньяк.
— Да.
— И бутерброды.
— С колбасой.
— А где... — Кирпичов пытался вспомнить, зачем вообще посылали его, — ...а где секретная информация?
— Вот, — сказал дядя Гриша и пододвинул к нему бутылку.
Кирпичов посмотрел на бутылку.
— Это не информация.
— Это коньяк, — согласился дядя Гриша. — Но информация тоже есть. На этикетке. Там написан состав. Это уже информация.
Геннадий, который до этого молчал, вдруг подал голос:
— Слушайте, — сказал он. — Я, кажется, знаю, что это.
Кирпичов посмотрел на него с ненавистью.
— Ты?
— Я. — Геннадий встал. — Это тот самый чемоданчик. Который мы искали. Я его видел на совещании.
— На каком совещании? — насторожился Кирпичов.
— Ну... на совещании. Где его перепутали.
— Откуда ты знаешь, что его перепутали?
Геннадий задумался. Он не знал, откуда он это знает. Он это знал. Это было в нём, как цвет глаз или неумение запоминать собственные кодовые имена.
— Я просто знаю, — сказал он. — Я был на этом совещании.
— И я был, — сказал Кирпичов.
— Да? — удивился Геннадий. — А я вас не помню.
— Я вас тоже не помню.
— Странно.
— Очень странно.
Дядя Гриша слушал молча. Он разливал чай. Он смотрел на них обоих и что-то отмечал про себя. Что именно — он не говорил.
3
— Так, — сказал Кирпичов, — я не понял. Вы, — он ткнул в дядю Гришу, — кроме того, что дворник, кто ещё?
— Дворник, — сказал дядя Гриша.
— Это я понял. А по жизни?
— По жизни — дворник.
— А в прошлом?
— В прошлом — дворник. Только моложе.
Кирпичов нахмурился. Что-то тут было не то. Что-то тут было слишком просто. Слишком просто — это всегда подозрительно.
— А что вы делали в шестьдесят втором? — спросил он.
Дядя Гриша поднял на него глаза.
— В каком году?
— В шестьдесят втором.
— Мне тогда было десять лет, — сказал дядя Гриша. — Я в школу ходил. В третью. Учительницу звали Зинаида Петровна. Нет, это другая Зинаида Петровна. Это я так, к слову.
Кирпичов записал в блокнот: «Зинаида Петровна. Проверить». Хотя блокнота у него не было. Но если бы был, он бы записал.
— Ладно, — сказал он. — Тогда вопрос вот в чём. Кто-то в городе ищет этот чемоданчик. Кроме меня. И кроме него. — Он кивнул на Геннадия.
— Да, — сказал дядя Гриша.
— Кто?
— Я думаю, тот, кто его потерял. Глупо было бы искать то, что ты не терял.
Геннадий посмотрел на Кирпичова. Кирпичов посмотрел на Геннадия. Что-то в этом было.
— А вы знаете, кто его потерял? — спросил Геннадий.
— Знаю, — сказал дядя Гриша. — Я.
Пауза.
— В смысле? — спросил Кирпичов.
— В смысле на совещании я его и перепутал. Я на том совещании был. В смысле дворником. В смысле подметал. И там два чемоданчика стояло. Одинаковых. Коричневых. С замками. Я один поднял и отнёс, куда сказали. А куда сказали — не помню. Разве что...
Он замолчал.
— Что? — спросил Кирпичов.
— Разве что, — сказал дядя Гриша, — я отнёс его не туда.
Кирпичов смотрел на него. Геннадий смотрел на него. Дядя Гриша смотрел на чайник.
— Получается, — медленно сказал Кирпичов, — вы — причина всего этого?
— Не знаю, — сказал дядя Гриша. — Я дворник. Я не разбираюсь в причинах. Я разбираюсь в сугробах.
4
В дверь постучали.
Все трое посмотрели на дверь.
— Это кто? — спросил Геннадий, и голос его на секунду стал профессиональным.
— Не знаю, — сказал дядя Гриша. — Я никого не ждал. Кроме вас. А вас я тоже не ждал.
Он пошёл открывать.
На пороге стояла баба Зина. В тулупе, с сумкой-коляской, с авоськой. За ней — Авдотья. За Авдотьей — никого.
— Гриша, — сказала баба Зина. — Здрасьте. Чай есть?
— Есть, — сказал дядя Гриша.
— А эти двое уже тут? — она заглянула через его плечо. — Ага. Тут. Ну хорошо. А то я думала, опять.
— Что опять?
— Всё. — Она вошла. — Здравствуйте, мальчики.
Кирпичов и Геннадий встали. Оба. Одновременно. Как по команде.
— Здравствуйте, — сказал Кирпичов.
— Здрасьте, — сказал Геннадий.
Баба Зина оглядела их обоих. Подошла к столу. Поставила сумку. Потом села. Потом посмотрела на чемоданчик.
— А, — сказала она. — Нашли.
— Нашёл, — сказал дядя Гриша.
— А вскрыл?
— А вскрыл.
— Чем?
— Лопатой.
Баба Зина кивнула. Как будто ничего другого не ожидала.
— Так, — сказала она. — Тогда я, пожалуй, останусь.
5
Она осталась.
Они сидели впятером: дядя Гриша, баба Зина, Авдотья, Кирпичов и Геннадий. Чайник остывал. Снег за окном шёл. Коньяк стоял нераспечатанный.
— Так, — сказала баба Зина. — Давайте по порядку. Кто что знает.
— Я знаю, — сказал Кирпичов, — что я на службе. Мне поручено найти и обезвредить преступника.
— Какого преступника?
— Шпиона.
Баба Зина посмотрела на Геннадия. Геннадий посмотрел на бабу Зину.
— Это он? — спросила баба Зина, кивнув на Геннадия.
— Я не уверен, — сказал Кирпичов. — Но похож.
— На кого?
— На шпиона.
— А ты сам кто?
— Я агент.
— Это я поняла. Я спрашиваю, кто ты по жизни.
Кирпичов задумался. По жизни он никогда не думал, кто он. По жизни он думал только о службе.
— Я... — сказал он. — Я Титан-1.
— А имя?
— Пётр.
Баба Зина кивнула.
— А ты? — спросила она Геннадия.
— Геннадий.
— Фамилия?
Геннадий задумался. Фамилии он не помнил. Он знал много своих фамилий — Геннадий Петров, Геннадий Сидоров, Геннадий Гондурасов, один раз даже Геннадий Геннадьевич — но какая из них настоящая, он не помнил.
— Я не помню, — сказал он.
— Хорошо, — сказала баба Зина. — Зато честно.
— А я, — сказала Авдотья, — Авдотья Матвеевна. Приехала к сыну. Уже неделю не могу доехать.
— Почему? — спросил Кирпичов.
— Потому что снег.
— Снег-то при чём?
— А вы посмотрите в окно, — сказала Авдотья. — Там уже по колено.
Кирпичов посмотрел в окно. Там действительно было по колено.
— А вы? — спросил он бабу Зину. — Вы тут при чём?
Баба Зина помолчала.
— Я, — сказала она, — тут при всём. Я в этой лавке тридцать лет. И тридцать лет я кое-что знаю. Так что давайте, мальчики, по-честному. Или я за себя не отвечаю.
И тут она снова встала в стойку.
6
Кирпичов не знал, как это вышло, но через минуту он уже лежал на ковре.
Баба Зина стояла над ним, спокойно и ровно дыша. Как будто уложила его не специально, а походя, между делом.
— Приём, — сказала она. — Называется «Кобра». Ты на меня бросаешься, я отступаю, ты пролетаешь мимо, я тебя — вбок. Всё.
— Я не бросался, — сказал Кирпичов из лежачего положения.
— Бросался. Я видела.
Геннадий тем временем тихонько встал со стула и попятился к двери.
— А ты куда? — спросила баба Зина, не поворачивая головы.
— Я... — Геннадий замер. — За чаем. Поискать. Воду.
— Вода — вон, в углу.
Геннадий вернулся на место.
Авдотья смотрела на всё это раскрыв рот.
— Зина, — сказала она. — Ты что, шпион?
Баба Зина посмотрела на неё.
— Авдотья, — сказала она. — Ты пятьдесят лет рядом со мной. Ты что, до сих пор не поняла?
— Не поняла, — честно сказала Авдотья.
— Вот поэтому я и работаю, — сказала баба Зина.
Кирпичов поднялся с ковра.
— Так вы... — начал он. — То есть вы... вы тоже из наших?
— Я, — сказала баба Зина и, помолчав, добавила: — Позывной «Кобра». Тридцать лет под прикрытием. В табачной лавке.
Кирпичов смотрел на неё.
— Как под прикрытием? Вы же просто продаёте папиросы.
— Под прикрытием — это и значит просто продавать папиросы. Чем проще, тем надёжней. Тебе вот сложно прикрытие — плащ. Видно всех за километр. А я тридцать лет продаю папиросы, и никто не догадался. А почему?
— Почему?
— Потому что кто будет подозревать продавщицу в табачной лавке? Она папиросы продаёт. Это скучно. Скучное — вне подозрений. Запомни: самое надёжное место для агента — там, где скучно.
Кирпичов записал это в блокнот, которого у него не было.
— А зачем вы в табачной лавке? — спросил он.
— Связь, — сказала баба Зина. — Явка. Люди приходят, покупают папиросы, а иногда оставляют записки. Разные люди. Иногда — враги.
— И часто?
— Часто. — Она вздохнула. — Особенно последние тридцать лет.
7
Дядя Гриша сидел молча и разливал чай.
— А вы? — спросил его Кирпичов. — Вы тоже из наших?
Дядя Гриша поднял глаза.
— Я дворник.
— Я не про это.
— А я про это.
— Но вы знаете про чемоданчик. Вы знаете про совещание. Вы знаете про «Гранд-Каньон».
— «Гранд-Каньон»? — переспросил Геннадий.
— Не перебивай, — сказал Кирпичов.
Дядя Гриша отставил чайник.
— Я дворник, — сказал он. — Я пятьдесят лет на этой улице. Я вижу всех. Я вижу, кто ходит, кто стоит, кто переобувается в ноябре и кто ходит в плаще. Я вижу, когда в городе что-то происходит. И я вижу, когда в городе что-то не происходит. Это тоже видно. По сугробам.
— Сугробы тут при чём? — спросил Кирпичов.
— Сугробы — они как люди. Одни лежат ровно. Другие — где попало. Если сугробы лежат ровно, значит, дворник устал. А если где попало, значит, дворник отвлёкся. А если дворник отвлёкся, значит, в городе что-то случилось. Вот и вся арифметика.
Кирпичов ничего не понял, но записал в блокнот, которого у него не было.
— А вы, — спросил он, — вы в прошлом кто?
— В прошлом, — сказал дядя Гриша, — я был молодым. Но это давно. Сейчас я дворник.
— Но вы не просто дворник.
— Я просто дворник.
Кирпичов хотел возразить, но не нашёл, что.
А дядя Гриша посмотрел на бабу Зину и слегка ей кивнул. И баба Зина, и дядя Гриша знали больше, чем говорили. Но оба молчали.
8
— Ладно, — сказала баба Зина. — Мы сейчас не о том. Мы сейчас о чемоданчике. Кто его ищет?
— Я, — сказал Кирпичов.
— И я, — сказал Геннадий.
— И я, — сказала баба Зина.
Все посмотрели на бабу Зину.
— А вы почему? — спросил Кирпичов.
— По службе.
— По какой службе?
Баба Зина вздохнула.
— Мне, — сказала она, — три дня назад дали сигнал. По рации. Что в городе — чемоданчик. Что в нём — что-то очень важное. Что его надо найти раньше, чем кто-нибудь другой.
— И вы ищете.
— И я ищу.
— А почему вы не сказали мне? Я же к вам приходил. Утром.
— Потому что, — сказала баба Зина, — я тебя не знала. А вдруг ты — тот самый?
— Какой?
— Ну тот. Который из чужих.
— Я ваш!
— Вот теперь я это знаю. А тогда — не знала.
Кирпичов хотел возмутиться, но понял, что она права. И это было хуже всего.
— А вы, — он повернулся к Геннадию, — вы зачем?
— У меня задание, — сказал Геннадий.
— Какое?
— Я должен достать чемоданчик.
— Зачем?
— Чтобы его... — Геннадий задумался, — ...чтобы его не достали другие.
— Кто другие?
— Я не помню.
— А кто вы вообще?
— Я шпион.
— Какой?
— Не помню.
Кирпичов посмотрел на бабу Зину. Баба Зина посмотрела на дядю Гришу. Дядя Гриша посмотрел на чайник.
— Слушайте, — сказал вдруг Геннадий, и в голосе его появилось что-то настоящее. — Я вам вот что скажу. Я двадцать лет на этой работе. И последние годы я всё чаще ловлю себя на одном. Я не помню, кто я.
Пауза.
— То есть как? — спросил Кирпичов.
— А вот так. Я меняю облик. Меняю документы. Меняю имя. И однажды утром я просыпаюсь и понимаю, что не помню, какой из всех этих людей — настоящий. Или был настоящим. Или есть настоящий.
Он посмотрел в чашку.
— Может, его и не было. Может, я всегда был всеми этими людьми, и ни одним из них.
Все молчали.
Дядя Гриша встал, взял чайник и молча налил Геннадию ещё чаю.
9
Кирпичов вдруг поймал себя на мысли, что тоже что-то такое чувствует. У него тоже была эта пустота. Не такая, как у Геннадия, — у него была другая. У него было много службы, много приказов, много уставов и инструкций. Но когда он пытался вспомнить, кто он вне службы, — там было пусто. Как будто он и был только службой. Всё остальное — плащ.
Он посмотрел на Геннадия.
И вдруг поймал себя на мысли: сколько же этот человек один.
И тут же отогнал эту мысль, потому что это была несанкционированная мысль. Мысли о тех, за кем ты гонишься, — несанкционированные. Об этом говорилось в инструкции. Он не помнил в какой, но говорилось.
10
— Так, — сказала баба Зина. — Значит, так. Чемоданчик наш. Это хорошо. Что в нём — непонятно. Но это не наше дело. Наше дело — передать его по назначению. Или, — она посмотрела на дядю Гришу и что-то такое в его взгляде увидела, — сначала выяснить, что в нём.
— В нём коньяк, — сказал Кирпичов.
— Это мы видим. Но откуда он? И почему его ищут? И почему за ним охотятся?
— И кто за ним охотится? — спросил Геннадий.
— Вот именно.
— И почему, — сказал Кирпичов, — он оказался под мостом?
— Это ты под мостом не оказался, — сказала баба Зина. — Это дворник его подобрал.
Дядя Гриша кивнул.
— Подобрал. Было дело.
— А где, вы говорите, вы его нашли?
— На мосту. Под перилкой. Где закат.
Баба Зина задумалась.
— А кто его туда положил?
Дядя Гриша промолчал.
— Гриша, — сказала баба Зина, и в голосе её появилась нота, от которой Кирпичов почему-то почувствовал себя неловко. — Гриша. Кто его туда положил?
Дядя Гриша посмотрел на неё.
— Я положил.
11
Все замерли.
— Как «вы положили»? — спросил Кирпичов.
— Вот так. Я его положил. Потом пошёл домой. Потом пришёл обратно. Потом нашёл. Потом подобрал.
— Зачем?
— Ну, — сказал дядя Гриша, — по порядку. Так надо.
— Что значит «так надо»?
Дядя Гриша посмотрел на него.
— А ты как думаешь, мальчик, — сказал он, и в голосе его впервые появилось что-то такое, отчего Кирпичову захотелось встать. — Ты думаешь, просто так я пятьдесят лет по этой улице с лопатой? Ты думаешь, я просто так знаю всё, что мне нужно знать? Ты думаешь, у меня в доме просто так на столе стоит чайник, и я знаю, что завтра придут гости?
Кирпичов встал.
— Так вы... — сказал он.
— Ладно, — сказал дядя Гриша. — Раз уж пошло. — Он снова сел и посмотрел в чашку. — Вот что я вам скажу. Я не дворник.
Пауза.
— Я дворник. Но не только. Я был дворником всегда. С сорок восьмого года. Сначала — по-настоящему. Потом — нет. Потом по-настоящему опять. Потом снова нет. Оно, знаете, как-то так само. Дворником быть можно всегда. Бывает, что больше некуда, — и ты дворник. Но бывает, что надо — и ты дворник. И в этом случае ты видишь больше, чем начальник на седьмом этаже.
— С какого года? — спросил Кирпичов.
— С сорок восьмого.
— А какой у вас... — Кирпичов подбирал слово. — Позывной?
Дядя Гриша помолчал.
— Позывной «Лопата», — сказал он. — Шутка у них была такая. Но прижилось.
— Кто вы в отставке?
— По возрасту. — Дядя Гриша вздохнул. — Но бывших не бывает. Ты же знаешь.
— Знаю, — сказал Кирпичов.
Он стоял и смотрел на дворника. И потихоньку понимал, что в этом доме он не главный. И, наверное, никогда не был.
12
В дверь постучали.
Все посмотрели на дверь. Второй раз за вечер. Как будто по расписанию.
— Это кто? — спросила баба Зина.
— Я, — ответил голос снаружи. — Аркадий.
Пауза.
— Какой Аркадий? — спросил Кирпичов.
— Я. Пароходов. Шестой «Б». Второй год работаю.
Дядя Гриша посмотрел на Кирпичова. Кирпичов посмотрел на дядю Гришу.
— Открывай, — сказал дядя Гриша.
13
Аркадий стоял на пороге с блокнотом и с снегом на шапке.
— Здрасьте, — сказал он. — У меня сведения.
— Проходи, — сказал дядя Гриша.
Аркадий вошёл.
Он оглядел комнату. Кирпичова. Геннадия. Бабу Зину. Авдотью. Снова Кирпичова. Снова Геннадия. Потом дядю Гришу.
— Ого, — сказал он. — Все в сборе.
— Ты зачем пришёл? — спросил Кирпичов.
— По делу. — Аркадий открыл блокнот. — Я вёл наблюдение. Всё записано. Дворник чистит снег не той стороной. Лавка работает с семи утра, но в восемь к ней приходил человек в плаще. В полдень шпион переобувался в шиномонтаже. В половине пятого на мосту была драка. Шесть минут. Двое. Оба в снегу. Потом разошлись.
— Ты почему знаешь, что их двое? — спросил Кирпичов.
— Считал. Кто-то же должен считать.
Кирпичов посмотрел на дядю Гришу. Дядя Гриша посмотрел на Кирпичова.
— А ещё, — сказал Аркадий и помолчал, как будто решал, говорить или нет. — У меня есть сведения по объекту.
— По какому объекту?
— По тому самому. По чемоданчику.
Все притихли.
— И что за сведения? — спросила баба Зина.
— А вы мне сначала скажите, — сказал Аркадий, — кто вы такие. Все. Потому что я тут второй год работаю, а такого количества агентов в одном месте не видел.
Дядя Гриша посмотрел на него.
Потом посмотрел на бабу Зину. Потом на Авдотью. Потом на Кирпичова. Потом на Геннадия. Потом снова на Аркадия.
И сказал:
— Проходи. Садись. Чай остынет.

Глава 4. «Погоня по мосту, или Переобулись»
1
Утро четвёртого дня началось с того, что чемоданчик исчез.
Точнее, не утро четвёртого — пятого ноября, четверг, шел уже второй день, и никто не спал. Но было утро. И был чемоданчик. А потом его не стало.
Сначала это заметил Аркадий. Он сидел на табурете у окна, с блокнотом на коленях, и наблюдал за улицей — потому что наблюдение не прекращается даже ночью, особенно ночью. Он повернулся, чтобы записать что-то в блокнот, и краем глаза увидел стол.
Стол был пуст.
— Дядя Гриша, — сказал Аркадий очень спокойно. — А где чемоданчик?
Дядя Гриша посмотрел на стол.
— Был.
— А сейчас?
— А сейчас нет.
Все вскочили. Кирпичов — первым. Геннадий — вторым. Баба Зина — третьей, но она вскочила так, что Кирпичов и Геннадий отлетели в стороны и стукнулись друг о друга.
— Когда?! — закричала баба Зина.
— Я не знаю, — сказал Аркадий. — Я смотрел на улицу.
— Кто смотрел на чемоданчик?!
Все посмотрели на Авдотью. Авдотья сидела в углу и вязала.
— Что? — сказала она. — Я вязала.
— И не видели?
— Я вязала.
— А чемоданчик?
— А что чемоданчик? — Авдотья оторвалась от вязания. — Я на него не смотрела. Я на спицы смотрела. У меня там петля спустилась. Смотрите, вот тут.
Она показала петлю. Петля была, действительно, спущена. Всем стало неловко.
— Ладно, — сказала баба Зина. — Значит, кто-то взял.
— Кто? — спросил Кирпичов.
— Тот, кто за ним охотится, — сказала баба Зина.
Все замолчали.
— А кто за ним охотится? — спросил Геннадий.
— Вот это, — сказала баба Зина, — нам и предстоит выяснить.
2
План был такой: все идут по своим каналам и выясняют, кто взял чемоданчик. Потом встречаются и сравнивают.
— Хорошо, — сказал Кирпичов. — Я иду на службу. Докладываю. Выясняю.
— Ты не докладываешь, — сказала баба Зина. — Ты не можешь доложить, что проспал чемоданчик. Тебя уволят.
— Меня не уволят. Я — Титан-1.
— Тебя уволят в три секунды, — сказала баба Зина. — И это будет ещё хорошо. Я знаю, как увольняют. Меня однажды увольняли. Пять раз.
— И что вы делали?
— Возвращалась. — Баба Зина пожала плечами. — Уволенной быть неудобно, но можно.
— Хорошо, — сказал Кирпичов. — Тогда я иду не докладывать. Я иду выяснять.
— А я? — спросил Геннадий.
— А ты идёшь в шиномонтаж.
— Зачем?
— Затем, что ты там работаешь. И у тебя там люди. Ты же шпион, в конце концов. У тебя должны быть люди.
— У меня в шиномонтаже есть один человек в кепке, — сказал Геннадий.
— Ну вот, — сказала баба Зина. — Уже люди.
— А я? — спросил Аркадий.
— А ты идёшь в школу.
— В школу?! — Аркадий был оскорблён. — У нас тут операция!
— В школу, — твёрдо сказала баба Зина. — Тебе одиннадцать лет.
— Двенадцать.
— Ещё хуже. В школу.
— Но я же...
— В школу! — заорали все хором, включая дядю Гришу, который вообще редко повышал голос.
Аркадий вздохнул и пошёл собирать рюкзак.
3
А дядя Гриша сказал:
— А я пойду чистить снег.
— Зачем? — спросил Кирпичов.
— Снег идёт. Кто-то же должен чистить.
— Но у нас операция!
— Операция не отменяет снег, — сказал дядя Гриша. — Снег был до операции, будет после. Если я не почищу, будет по колено. А если будет по колено, никто никуда не пройдёт. И операция встанет.
Кирпичов хотел возразить, но понял, что это какой-то очень глубокий вывод, который он не может оспорить.
— Хорошо, — сказал он. — Но если что...
— Я знаю, — сказал дядя Гриша. — Я всегда на месте. Лопата со мной.
И вышел.
4
Кирпичов шёл по улице и думал.
Думать было тяжело. Мысли лезли в голову не по порядку, а как попало, и он их всё время пытался построить, но они разваливались.
«Значит, чемоданчик украли. Значит, кто-то знал, где он. Значит, кто-то тот, кто может знать, где он. Значит, кто-то из своих. Или из чужих, который знал, где свои. Или из тех, кто знает, где свои, — и из тех, кто знает, где чужие. Или...»
Он остановился. Голова шла кругом.
«Хорошо, — решил он. — Начнём с простого. Кто в городе мог знать, что чемоданчик у дворника?»
Он начал перебирать. Он. Геннадий. Баба Зина. Аркадий. Авдотья. Дядя Гриша. Всё.
Значит, кто-то из них.
Он остановился.
«Нет, — подумал он. — Не может быть. Кто-то из них не мог. Дядя Гриша — он дворник. Дворники не воруют. Баба Зина — она Кобра. Кобры не воруют. Геннадий — он шпион. Шпионы воруют, но глупо. Аркадий — он ребёнок. Дети не воруют. Ну, то есть воруют, но не так. Авдотья — она бабушка. Бабушки не воруют. Они вяжут».
Он пошёл дальше.
«Значит, кто-то не из них. Значит, кто-то, кто знал, где чемоданчик, но не был с ними. Значит, кто-то, кто шёл за ними. Значит, слежка. Значит, был хвост. Значит, у чемоданчика был хвост. Значит...»
Он остановился.
Прямо перед ним стояла «шестёрка».
Та самая. Старая, крепкая, с «Гранд-Каньоном» на сиденье.
Кирпичов обошёл её. Потом ещё раз. Потом заглянул в окно. В салоне никого не было. Ключей не было. Записки не было.
Он пошёл дальше.
И тут его осенило.
«Погоня! — подумал он. — Это погоня! Она началась!»
5
Погоня, конечно, началась не у него.
Погоня началась у Геннадия.
Геннадий пришёл в шиномонтаж. Надел куртку. Сел на продавленный диван в подсобке. Подумал.
«Так, — подумал он. — У меня есть человек в кепке. Надо его допросить».
Он встал и пошёл искать человека в кепке.
Человека в кепке не было. На его месте сидел другой человек, без кепки, и пил кофе.
— Здрасьте, — сказал Геннадий. — А где человек в кепке?
— Ушёл, — сказал человек без кепки.
— Куда?
— В табачную лавку.
Геннадий похолодел.
— Зачем?
— Он сказал: «Пойду выясню, почему у нас один сотрудник разговаривает с бабушками». И ушёл.
Геннадий сел.
«Это плохо, — подумал он. — Это очень плохо. Он идёт к бабе Зине». И тут же: «Но это и хорошо. Потому что баба Зина — наша. Она его... обезвредит».
Он немного успокоился.
И тут в шиномонтаж вошёл человек.
Обычный человек. В пальто. С портфелем. Ничем не примечательный.
Он подошёл к Геннадию и сказал:
— Мне нужна машина.
— У нас не машины. У нас шины.
— Мне нужна машина с шинами.
— Тогда вам к человеку без кепки.
— Человека без кепки нет.
— Да, — сказал Геннадий. — Это проблема.
Он посмотрел на человека. Человек смотрел на него.
И тут Геннадий понял, что это не обычный человек. Потому что у него в руках был портфель. А в портфеле — что-то коричневое. Геннадий это видел. Он был шпионом, а шпионы видят сквозь портфели.
— А что у вас в портфеле? — спросил Геннадий.
— Документы.
— Покажите.
— С чего вдруг?
— Я по работе.
— Вы сотрудник шиномонтажа.
— Я не только.
— А кто ещё?
Геннадий задумался.
— Я шпион, — сказал он.
Пауза.
Человек с портфелем смотрел на него.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда это вам.
И протянул портфель.
Геннадий взял.
— Что это?
— Чемоданчик.
Геннадий открыл портфель. Внутри был чемоданчик.
Коричневый. С двумя замками. Один замок был сломан.
Геннадий замер.
— Откуда это у вас?
— Мне передали.
— Кто?
— Не велено говорить.
— Кому передали?
— Вам.
Геннадий стоял с портфелем.
— А зачем?
— Не велено.
— А вы вообще кто?
Человек смотрел на него.
— Добрый человек, — сказал он. — Я всегда возвращаю то, что люди теряют. — И ушёл.
Геннадий остался стоять с портфелем.
Потом он сел на диван.
Потом он ещё раз открыл портфель.
Потом закрыл.
Потом открыл ещё раз. Чемоданчик был на месте.
Геннадий подумал: «Так. Это или ловушка, или добрый человек, или у меня теперь есть чемоданчик, а у дяди Гриши — нет. Надо сообщить».
Он встал. И пошёл к выходу.
6
На улице его уже ждали.
Кирпичов.
Они столкнулись на углу — один выходил из шиномонтажа с портфелем, другой шёл мимо. У обоих воротники были подняты, у обоих глаза были напряжены, оба смотрели друг на друга с подозрением, как два кота на заборе.
— Ты, — сказал Кирпичов.
— Вы, — сказал Геннадий.
— Что это у тебя?
— Портфель.
— А в портфеле что?
— Документы.
— Покажи.
— С чего вдруг?
— Я по работе.
— Вы не по работе. Вы за мной ходите.
Кирпичов замер.
— Как это — хожу?
— А вот так. Я вас видел. На эскалаторе. У киоска с шаурмой. На мосту.
— Это была не слежка.
— А что?
— Это было наблюдение.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал Кирпичов. — Наблюдение — это когда я смотрю. А слежка — это когда ты смотришь. Это разные вещи.
Геннадий задумался. В этом была какая-то логика, но он не мог её постичь.
— Хорошо, — сказал он. — А зачем вы за мной наблюдаете?
— Потому что ты подозрительный.
— Я не подозрительный. Я шпион.
— Вот именно!
Пауза.
— Слушайте, — сказал Геннадий, и в голосе его появилось что-то такое, отчего Кирпичов замер. — Вы мне надоели. Вы за мной ходите. Вы думаете, я вас не вижу. А я вижу. Я всё вижу. Я вас видел на эскалаторе, у киоска, на мосту. Я вас видел, как вы покупали шаурму. Я вас видел, как вы её обожгли, и как вы присели на корточки, и как вы делали вид, что всегда хотели присесть на корточки. Я всё видел.
Кирпичов задумался.
— И что?
— И то! — заорал Геннадий, и в нём проснулся профессиональный шпион, у которого сдают нервы. — И то, что вы не настоящий! Вы не настоящий агент! Настоящий агент не покупает шаурму!
— Почему?
— Потому что руки заняты!
Кирпичов задумался. Это был очень хороший аргумент.
— Ладно, — сказал он. — Тогда давай по-другому. Давай посмотрим, что у тебя в портфеле. И если это не то, что я думаю, я извинюсь.
— А если то?
— А если то — ты попался.
Геннадий вздохнул.
— Я не могу вам показать.
— Почему?
— Потому что это не моё.
— А чьё?
— Мне передали.
— Кто?
— Добрый человек.
— Какой добрый человек?!
— Не велено.
Кирпичов смотрел на него.
И тут Геннадий понял, что если он сейчас не уйдёт, то не уйдёт никогда. И сделал единственное, что мог сделать настоящий шпион в такой ситуации.
Он побежал.
7
Погоня была страшная.
Она началась на улице Строителей, а закончилась на мосту имени Пятидесятого съезда. Между ними было двадцать минут, три переулка, два сугроба, один ларёк с шаурмой, одна школа и один человек, который в это время просто шёл из магазина с хлебом, и которому потом пришлось объяснять, почему он оказался в снегу. Человек с хлебом был не при чём. Человек с хлебом просто оказался не в то время, не в том месте.
Геннадий бежал.
Кирпичов бежал за ним.
Оба бежали красиво. Как в кино. Оба оглядывались. Оба падали в снег, вставали, снова бежали. Геннадий бежал с портфелем под мышкой. Портфель был неудобный, но бросать его было нельзя, потому что в нём было то, за что он бежал.
— Стой! — кричал Кирпичов.
— Не буду! — кричал Геннадий.
— Это государственное имущество!
— Это и моё тоже!
— Почему?!
— Потому что мне передали!
— Кто?!
— Добрый человек!
— Какой добрый человек?!
Геннадий не отвечал. Он бежал.
Они выбежали на мост.
Мост был тот самый — старый, пешеходный, с чугунными перилами и фонарями. На нём стояла пробка. Пробка была не то чтобы на самом мосту — на проезжей части, по которой шла пробка. А пешеходный мост шёл параллельно. И на пешеходном мосту было скользко.
Геннадий поскользнулся.
Кирпичов налетел на него.
Оба упали в сугроб.
8
Они лежали в сугробе и смотрели друг на друга.
— Отдай, — сказал Кирпичов.
— Не отдам.
— Это моё.
— Это не твоё. Это государственное.
— Государственное — это моё.
— Почему?
— Потому что я на государственной службе!
— И я на государственной службе!
— Тогда мы оба на государственной службе, и значит, это ничьё!
— Значит, это моё!
— Почему?
— Потому что я первый его нашёл!
— Нет, — сказал Кирпичов. — Первым его нашёл дворник.
Пауза.
Геннадий задумался.
— Ладно, — сказал он. — Тогда давайте его отнесём дворнику.
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что он его уже один раз находил. Второй раз — это перебор.
Геннадий задумался.
— Тогда давайте его откроем.
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что он секретный.
— А вы знаете, что там?
— Нет.
— А я знаю.
— Что?
— Там коньяк.
Пауза.
Кирпичов смотрел на него.
— Откуда ты знаешь?
— Я его открывал.
— Когда?!
— На прошлой неделе. С бабой Зиной. И с дворником. И с Аркадием.
Кирпичов смотрел на него.
— А сегодня утром, — медленно сказал он, — его у дворника украли.
— Не украли, — сказал Геннадий. — Мне его передали. Добрый человек.
— Какой добрый человек?!
— Я не знаю!
Пауза.
— Слушай, — сказал Кирпичов. — А зачем тебе этот чемоданчик?
— Мне не за чем. Мне велели.
— Кто?
— Не помню.
— А как ты узнал, что он у дворника?
— Я не знал.
— А как ты шёл в шиномонтаж?
— Я не шёл. Я пришёл. А там человек с портфелем.
— Какой человек?
— С портфелем. Он сказал, что это мне.
— Зачем?
— Не велено.
Кирпичов смотрел на него.
— Значит, так, — сказал он. — Значит, тебе передали то, что мы ищем. И ты не знаешь, кто передал. И не знаешь, зачем. И не знаешь, что с этим делать.
— Ну, — сказал Геннадий. — В общих чертах — да.
Кирпичов откинулся на снег и посмотрел в небо.
В небе шёл снег. Снег был холодный, но почему-то приятный.
— Слушай, — сказал Кирпичов. — А ты знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Я за тобой охочусь уже второй день. А ты даже не знаешь, зачем.
— Знаю.
— Зачем?
— Затем, что я шпион.
— Какой?
— Не помню.
Кирпичов задумался.
— А знаешь, — сказал он, — я тоже не помню, зачем я за тобой охочусь.
Пауза.
Они лежали в сугробе и смотрели в небо.
Потом Кирпичов сказал:
— Слушай, а у тебя есть брат?
Геннадий задумался.
— Не знаю, — сказал он. — Может быть.
— А что ты вообще помнишь? О себе?
Геннадий помолчал.
— Я помню, — сказал он. — Что меня зовут Геннадий. Что я шпион. Что я двадцать лет на этой работе. И что у меня где-то есть... — Он замолчал.
— Что?
— Что-то есть. Что-то важное. Что-то, что я потерял. Очень давно. Я не знаю что. Но я знаю, что потерял.
Кирпичов смотрел на него.
И вдруг сказал:
— И у меня.
— Что?
— И у меня есть такое.
— Что?
— Что-то, что я потерял. Я не знаю что. Но когда я об этом думаю, мне хочется идти домой. А у меня нет дома. У меня есть служба.
Они лежали молча.
Потом Геннадий сказал:
— У меня тоже нет дома.
Пауза.
— А давай, — сказал Кирпичов, — всё-таки откроем.
9
Они открыли.
Чемоданчик лежал между ними, на снегу. Замок один был сломан, второй — Геннадий открыл ножом, который всегда носил с собой, потому что шпион. Внутри было то же самое, что и раньше: четыре бутылки армянского коньяка, по ноль семь, и бутерброды.
Они смотрели.
— Так, — сказал Кирпичов.
— Так, — сказал Геннадий.
— И это всё?
— Всё.
— А где секретная информация?
— Нету.
— А зачем тогда за ним все охотятся?
— Не знаю.
Пауза.
— Может, — сказал Геннадий, — его перепутали?
— Что перепутали?
— Чемоданчики. На совещании. Может, этого вообще не должно было здесь быть.
Кирпичов задумался.
— А если так, — медленно сказал он, — то что мы тогда ищем?
— Не знаю, — сказал Геннадий.
И тут в сугробе, рядом, зашевелилось что-то.
Они обернулись.
Из-под снега поднимался человек. В пальто. С портфелем.
— Здрасьте, — сказал человек. — Ну что, нашли?
10
Человек стоял и улыбался.
— Вы?! — крикнул Геннадий. — Добрый человек!
— Да, — сказал человек. — Я.
— Вы за нами следили?!
— Я всё время здесь. Я в сугробе.
— Как — в сугробе?
— Я с вами. С самого моста. Я упал. Вы упали. Я лежал рядом.
Кирпичов смотрел на него.
— А вы вообще кто? — спросил он.
Человек снял шапку.
— Меня зовут Фёдор, — сказал он. — Я брат.
— Чей?
— Ваш.
Пауза.
— В смысле? — сказал Кирпичов.
— В смысле брат. По отцу. Или по матери. Не помню точно. Но брат.
Кирпичов смотрел на него.
— А... — Геннадий смотрел тоже. — А... вы где были?
— Все где были, — сказал Фёдор. — Там.
— А почему... — Кирпичов подбирал слова. — Почему мы вас не знаем?
— Потому что вы младенцами потерялись. А я уже был. Я старше. Я в том же году потерялся, но позже. Когда нас всех разбросало.
Пауза.
— То есть вы... — сказал Геннадий. — Вы мой брат?
— И его, — Фёдор кивнул на Кирпичова. — И его тоже.
Кирпичов и Геннадий смотрели друг на друга.
— Мы... — начал Кирпичов. — Мы...
— Братья, — сказал Фёдор.
Снег шёл.
Кирпичов стоял.
Геннадий стоял.
Фёдор стоял.
— А почему, — спросил наконец Кирпичов, — вы всё время молчали?
— Мне велено было.
— Кем?
— Не велено говорить.
— Так, — сказал Кирпичов. — Я уже устал от «не велено». Кто вам велел?
Фёдор помолчал.
— Дворник, — сказал он. — Дядя Гриша.
Пауза.
— Какой дворник? — спросил Геннадий.
— Наш.
— Как — наш?
— А вот так. Он ваш... — Фёдор задумался. — Он ваш кто-то. Не помню. Но кто-то.
11
Дядя Гриша появился с лопатой.
Он шёл по мосту, чистя снег, не той стороной, и приближался медленно и спокойно, как будто ничего не происходило.
Он подошёл. Посмотрел на них.
Посмотрел на Фёдора. Посмотрел на чемоданчик. Посмотрел на бутылки. Посмотрел на бутерброды.
Потом вздохнул.
— Так, — сказал он. — Значит, не получилось.
— Что не получилось? — спросил Кирпичов.
— Всё не получилось, — сказал дядя Гриша. — Я хотел, чтобы вы сами. А вы не сами. Пришлось помогать.
— Что вы хотели, чтобы мы сами?
Дядя Гриша помолчал.
— Найти друг друга, — сказал он.
Геннадий смотрел на него.
Кирпичов смотрел на него.
Фёдор смотрел на него.
— Значит, — медленно сказал Кирпичов, — вы всё это... устроили?
— Я ничего не устраивал, — сказал дядя Гриша. — Я дворник. Я чищу снег.
— Но вы же...
— Я чищу снег, — повторил дядя Гриша. — И иногда я его не чищу. Тогда что-то находят. Это не я. Это снег.
Пауза.
— Вы их знали? — спросил Геннадий. — Нас? Знали, что мы... кто мы?
Дядя Гриша посмотрел на него.
— Знал.
— Давно?
— Давно.
— И молчали?
— Молчал.
— Почему?
Дядя Гриша посмотрел на фотографию на стене — ту самую, которую он не взял с собой, но которая была у него в голове.
— Потому что я не знал, как это сказать, — сказал он. — Вот так просто: «здрасьте, я ваш отец». Это не так делается. Это делается постепенно. Чтобы вы привыкли. Чтобы вы сами пришли.
— И вы для этого... — Кирпичов обвёл руками сугробы, мост, пробку. — Всё это?
— Всё это, — сказал дядя Гриша, — снег. Я тут ни при чём. Я только ждал.
Он поставил лопату.
— Ну что, — сказал он. — Пойдёмте. Четвёртая бутылка ждёт.
12
Они шли по мосту вчетвером: дядя Гриша с лопатой, Кирпичов с чемоданчиком, Геннадий с бутербродами в газетке, Фёдор с портфелем.
Пробка стояла. Снег шёл. Баба Зина торговала папиросами прямо в пробке, и дела у неё шли отлично.
Она увидела их и махнула рукой.
— Ну что? — спросила она.
— Нашли, — сказал дядя Гриша.
— Все?
— Все.
Баба Зина посмотрела на Фёдора.
— А это кто?
— Брат, — сказал Геннадий.
— Какой брат?
— Наш.
Баба Зина посмотрела на дядю Гришу.
Дядя Гриша посмотрел на бабу Зину.
— Зина, — сказал он.
— Гриша, — сказала баба Зина.
Пауза.
— А он... — она кивнула на Фёдора.
— Он старший, — сказал дядя Гриша. — Он был раньше.
Баба Зина села на сумку-коляску.
— Сколько же их всего? — спросила она.
— Трое, — сказал дядя Гриша. — Трое сыновей. И племянник.
— Какой племянник?
— Аркадий.
Баба Зина посмотрела на него долго.
— Гриша, — сказала она. — Ты уверен?
— Уверен.
— А он знает?
— Пока нет.
Пауза.
— А когда узнает?
— В пятой главе, — сказал дядя Гриша.
Баба Зина посмотрела на него.
— Что?
— Ничего, — сказал дядя Гриша. — Говорю, когда узнает — тогда узнает.

Глава 5. «Освоение объекта»
1
В доме у дяди Гриши было тепло.
Все сидели за столом: дядя Гриша, баба Зина, Кирпичов, Геннадий, Фёдор и Аркадий, который к этому времени уже вернулся из школы и с порога заявил, что ничего не пропустил, а если и пропустил, то это не считается, потому что он был в школе по приказу.
На столе стоял чемоданчик. Открытый.
В нём было три с половиной бутылки.
— Так, — сказал дядя Гриша. — Разливай.
Баба Зина разлила.
2
Первый тост — за знакомство.
Выпили. Кирпичов поморщился — он не пил с восьмого класса, когда попробовал у отца в шкафу и решил, что взрослые пьют что-то другое. Геннадий выпил залпом, как будто это было лекарство. Фёдор выпил спокойно, как человек, который знает, что делает. Баба Зина выпила и посмотрела на дядю Гришу. Дядя Гриша выпил и посмотрел на чайник.
— Ну, — сказал Кирпичов, — за знакомство.
— За знакомство, — сказал Геннадий.
— За знакомство, — сказал Фёдор.
— За знакомство, — сказала баба Зина.
— За знакомство, — сказал дядя Гриша.
Аркадий пил компот.
3
Второй тост — за работу.
— Значит, так, — сказала баба Зина. — Давайте по-честному. Кто что делает.
— Я агент, — сказал Кирпичов. — Позывной «Титан-1». Служба гордится мной. Я единственный, кто на всех учениях пришёл первым.
— Почему? — спросил Аркадий.
— Потому что заблудился и случайно финишировал раньше всех.
Пауза.
— Это не считается, — сказал Аркадий.
— Считается. Мне грамоту дали.
— А вы её покажите?
Кирпичов задумался. Грамоты у него с собой не было.
— Она дома.
— А где дом?
Кирпичов задумался сильнее. Дома у него не было. Была служба.
— Ладно, — сказал он. — Я агент. Это главное.
— А я шпион, — сказал Геннадий. — Кодовое имя «Крот». Двадцать лет на работе. Умею менять внешность, документы, голос. Вот только иногда забываю, кем переоделся.
— И как это? — спросил Фёдор.
— Неудобно, — сказал Геннадий. — Особенно когда переоденешься в женщину и забыл, а потом в транспорте место уступают.
— И уступают?
— Уступают. А я не отказываюсь. Потому что не помню, что я мужчина. А потом выхожу — и все смотрят.
— А сейчас вы кто?
Геннадий задумался.
— Сейчас я, пожалуй, никто, — сказал он. — Или все сразу.
— Это как?
— А вот так. Иногда думаешь: кто я? И понимаешь, что ты — это то, что ты сейчас делаешь. Я сейчас — в гостях. Значит, я гость. А завтра — снова. И так всю жизнь.
— Это философия, — сказал Кирпичов.
— Это правда, — сказал Геннадий.
— Это одно и то же, — сказал дядя Гриша.
4
— А я, — сказал Фёдор, — инженер.
Все посмотрели на него.
— Как инженер? — спросил Кирпичов.
— Обыкновенный. На заводе. С восьми до шести. Иногда в ночную.
— А как же... — Кирпичов показал на него пальцем. — Как же родство?
— А при чём тут родство? Я инженер. Я в это дело не лезу. У меня семья. Жена. Двое детей. Квартира.
— А вы не... не шпион?
— Нет.
— И не агент?
— Нет.
— А как же вы тогда в сугробе?
— Я в сугробе случайно. Я шёл домой. Дворник сказал: «Ляг в сугроб, там интересно». Я лёг.
Пауза.
— И как? — спросил Геннадий.
— Интересно, — сказал Фёдор.
5
Третий тост — за погоду.
Выпили. Погода за окном всё шла. Она шла уже третий день и не собиралась прекращаться. В этом была своя философия: когда что-то идёт без остановки, это уже не погода, а состояние.
— А вообще, — сказал Аркадий, — я не понимаю, зачем вам это всё.
— Что «всё»? — спросил Кирпичов.
— Ну, служить. Искать. Охотиться. Вы же взрослые. Вы могли бы просто жить.
Пауза.
— А мы и живём, — сказала баба Зина. — Только с приключениями.
— А зачем приключения?
— Затем, что без них скучно.
— А вы не пробовали скучать? Тихо?
Баба Зина задумалась.
— Я тридцать лет простояла в лавке, — сказала она. — Тихо. И знаешь что? — Она посмотрела на него. — Я в ней встретила всех. Всех, кто мне был нужен. Кроме, — она вдруг посмотрела на дядю Гришу и как-то странно замолчала, — кроме одного.
— Кого?
— Никого, — сказала баба Зина. — Это я так.
6
Четвёртый тост — и здесь всё рушится.
Он был за семью.
— За семью, — сказал дядя Гриша и поднял рюмку.
Все подняли. Кирпичов. Геннадий. Фёдор. Баба Зина. Аркадий с компотом.
— За семью, — сказал Кирпичов.
— За семью, — сказал Геннадий.
— За семью, — сказал Фёдор.
— За семью, — сказала баба Зина и вдруг замолчала.
Все замолчали.
Потому что баба Зина промолчала.
Она сидела с рюмкой, поднятой до половины, и смотрела в неё. Потом — не поднимая глаз — сказала:
— Гриша.
— Зина, — сказал дядя Гриша.
— Ты знаешь, что я хочу сказать.
— Знаю.
— А они знают?
— Нет.
— А когда узнают?
— Сейчас.
Пауза.
— Что происходит? — спросил Кирпичов.
Баба Зина поставила рюмку. Посмотрела на него.
— Пётр, — сказала она. — Я тебе сейчас кое-что скажу. И я хочу, чтобы ты не перебивал. И ты, — она посмотрела на Геннадия, — тоже. И ты, — на Фёдора.
Все трое молчали.
— Я вас родила, — сказала баба Зина.
Пауза.
— Что? — сказал Кирпичов.
— Я вас родила. Всех троих. Ты. — она кивнула на Кирпичова. — Ты. — на Геннадия. — И ты. — на Фёдора.
— Как? — спросил Геннадий.
— Обыкновенно. Как все рождаются. Я была замужем. За ним. — Она кивнула на дядю Гришу.
— За дворником? — спросил Кирпичов.
— За дворником.
Пауза.
— Но он же дворник, — сказал Кирпичов.
— Он не только дворник.
— Я дворник, — сказал дядя Гриша.
— Гриша, — сказала баба Зина.
— Хорошо, — сказал дядя Гриша и снял шапку, хотя шапка на нём в доме и не была. — Я был агентом. Позывной «Лопата».
— Как — «Лопата»? — спросил Геннадий.
— А вот так. Шутка у них была.
— А потом?
— А потом я ушёл на пенсию. По возрасту. Стал дворником.
— Зачем?
— Потому что дворником быть можно всегда. И никто тебя не трогает.
Пауза.
— А мы? — спросил Кирпичов.
— А вы, — сказал дядя Гриша, — потерялись.
— Когда?
— В восемьдесят третьем.
— Где?
— В разных местах. — Дядя Гриша помолчал. — Я в одной стране. Она — в другой. А вы — в разных.
— Мы были в разных странах? — спросил Геннадий.
— Вы были в разных. И мы вас искали. Искали долго. — Дядя Гриша смотрел на стол. — Я нашёл. Она — нет.
— Я тоже нашла, — сказала баба Зина.
— Ты не нашла. Ты узнала.
— Это то же самое.
— Нет. Это другое. Ты узнала позже. И не того.
Пауза.
— Кого? — спросил Кирпичов.
Баба Зина молчала.
— Кого, Зина? — спросил дядя Гриша.
— Я думала, — медленно сказала баба Зина, — что нашла Кирпичова. А нашла Геннадия. И не сказала. Потому что испугалась.
— Чего?
— Что ошибусь. Что он не тот. Что я всю жизнь искала не того.
Пауза.
— А это как-то можно было проверить? — спросил Кирпичов.
— Можно, — сказала баба Зина. — Вот этим. — Она посмотрела на его плечо.
7
— Снимай, — сказала она.
— Что снимать? — спросил Кирпичов.
— Пиджак.
— Зачем?
— Снимай.
Кирпичов снял пиджак. Под ним была рубашка. Он закатил рукав.
На левом плече у него было родимое пятно — три родинки. Одна большая, две по бокам. Если присмотреться, они складывались в фигуру.
— Геннадий, — сказала баба Зина. — Ты.
Геннадий снял куртку. Закатил рукав.
На правом плече у него было родимое пятно — три родинки. Одна большая, две по бокам. Точно такая же фигура.
Пауза.
— Это... — сказал Кирпичов.
— Это не совпадение, — сказала баба Зина.
— А у меня? — спросил Фёдор.
— У тебя нет, — сказала баба Зина. — Ты старше. Ты в отца. У тебя на плече татуировка.
Фёдор закатил рукав. На плече у него была татуировка — маленький якорь. Он её, видимо, сделал в молодости.
— Это тоже не считается, — сказал Аркадий.
— А ты откуда знаешь, что не считается? — спросил Кирпичов.
— Ему двенадцать, — сказала баба Зина. — Он в этом разбирается.
8
— А теперь, — сказала баба Зина и посмотрела на Аркадия, — самый главный сюрприз.
Аркадий насторожился.
— Ты кто? — спросила баба Зина.
— Я? — спросил Аркадий. — Я — Аркадий Пароходов. Шестой «Б». Второй год работаю.
— А мама у тебя кто?
Аркадий замолчал. Это было некрасиво, когда человек в свои годы молчит про маму. Но он замолчал.
— Маму зовут, — сказал он наконец, — Наталья.
— Наталья, — повторила баба Зина. — Пароходова.
— Да.
— Пароходова. — Баба Зина посмотрела на него. — А девичья?
Аркадий задумался.
— Девичью я не помню.
— А ты вспомни.
Аркадий думал.
— Кобрина, — сказал он.
Пауза.
— Кобрина, — повторила баба Зина.
— Да.
— Это моя младшая сестра, — сказала баба Зина.
Пауза.
— Как? — спросил Аркадий.
— А вот так. Моя младшая сестра. А ты — её сын. А значит, — она посмотрела на троих и потом на него, — ты мой племянник.
Аркадий молчал.
— А они, — Аркадий показал на Кирпичова, Геннадия и Фёдора, — они кто?
— Они мои сыновья.
— А я?
— А ты их... — баба Зина задумалась, — двоюродный брат. Или троюродный. Или просто брат. Мы тут не в терминах. Мы тут в родстве.
Пауза.
Аркадий открыл блокнот.
— Надо записать, — сказал он.
9
И тут Кирпичов заплакал.
Он не хотел. Он вообще не плакал с шестого класса, а тогда плакал, потому что у него умер хомяк. И с тех пор — не плакал. Но сейчас заплакал.
— Ты чего? — спросил Геннадий.
— Я не знаю, — сказал Кирпичов.
— А почему?
— Я не знаю.
Он сидел и плакал. И ничего не мог с этим поделать. Слёзы шли, а он не мог их остановить.
Геннадий смотрел на него. И вдруг тоже заплакал.
— Ты чего? — спросил Фёдор.
— Я не знаю.
— А почему?
— Я не знаю.
Фёдор смотрел на них обоих.
— Вы чего? — спросил он.
— Мы не знаем, — сказали Кирпичов и Геннадий хором.
Фёдор смотрел на них. И потом тоже заплакал.
— Вы чего? — спросил Аркадий.
— Мы не знаем, — сказали все трое.
Аркадий тоже заплакал. Потому что он был ребёнок, а детям не зазорно.
А потом заплакала Авдотья. Она вообще была не при чём. Она сидела в углу и вязала. Но тут и она заплакала.
А потом баба Зина.
А дядя Гриша не заплакал. Дядя Гриша сидел и смотрел. И в глазах у него было что-то такое, отчего всё это было ещё сильнее.
10
— Ну ладно, — сказала баба Зина, когда все немного успокоились. — Хватит. Пейте.
Выпили.
— Так, — сказал Кирпичов, вытирая лицо рукавом. — Значит, я — сын дворника.
— Я тоже, — сказал Геннадий.
— И я, — сказал Фёдор.
— А мать у нас — Кобра, — сказал Кирпичов.
— Да, — сказала баба Зина.
— А отец — Лопата, — сказал Геннадий.
— Да, — сказал дядя Гриша.
— А мы... — Кирпичов задумался. — А мы тогда кто?
— А вы, — сказал дядя Гриша, — кто хотите. Вы уже взрослые. Вы уже сами.
Пауза.
— А можно, — спросил Кирпичов, — мы будем агентами?
— Вы уже агенты, — сказал дядя Гриша.
— А можно, — спросил Геннадий, — я буду не шпионом?
— А кем?
— Не знаю. Просто Геннадием.
— Можно, — сказал дядя Гриша. — Это даже лучше.
Геннадий задумался. Потом кивнул.
— А можно, — спросил Фёдор, — я буду инженером?
— Ты уже инженер, — сказала баба Зина.
— Я знаю. Просто подтверждаю.
11
В дверь постучали.
Все посмотрели на дверь.
— Это кто? — спросил Геннадий.
— Не знаю, — сказал дядя Гриша. — Я никого не ждал. Кроме вас. А вас я тоже не ждал.
Он пошёл открывать.
На пороге стоял человек. В форме. При погонах. С папкой.
— Здрасьте, — сказал человек. — Я начальник.
Пауза.
— Какой начальник? — спросил Кирпичов.
— Твой. Служба. Я пришёл за объектом.
Все замерли.
— За каким объектом? — спросила баба Зина.
— За тем. — Человек кивнул на стол. — За чемоданчиком. Мы его ищем. С самого совещания.
Кирпичов встал.
— Товарищ начальник, — сказал он. — Доложить...
— Не надо, — сказал начальник. — Я всё знаю. Я знаю, что вы его нашли. Я знаю, что вы его вскрыли. Я знаю, что вы его... — он поморщился, — ...освоили.
Пауза.
— Как освоили? — спросил Кирпичов.
— Я вижу, — сказал начальник, глядя на пустые бутылки. — Я всё вижу.
— А зачем вы его искали? — спросил Геннадий.
— Как зачем? В нём же было... — начальник замолчал. — В нём же было... — Он снова замолчал.
— Что? — спросил дядя Гриша.
Начальник смотрел на бутылки.
— Коньяк, — сказал он тихо. — Армянский.
— Да, — сказал дядя Гриша.
— По ноль семь.
— Да.
— И бутерброды. С колбасой.
— Да.
Начальник стоял.
— А я, — сказал он жалобно, — я думал, там что-то важное. Мне так сказали. На совещании. Я сам не смотрел. Я только подписал.
Пауза.
— Так вы тоже не знали? — спросил Кирпичов.
— Не знал.
— И вы за ним три дня гонялись?
— Гонялся.
— И я гонялся.
— И я, — сказал Геннадий.
— И я, — сказала баба Зина.
— И я, — сказал Аркадий.
— А никто не знал, что там? — спросил Геннадий.
— Нет, — сказал дядя Гриша.
— А вы?
— Я знал. Я его вскрыл лопатой.
Пауза.
— Лопатой?! — спросил начальник.
— Лопатой.
— Суперсекретный замок?!
— Суперсекретный, — согласился дядя Гриша. — Но лопата у меня тоже была хорошая. Всесезонная.
12
Начальник сел за стол.
Ему налили. Он выпил.
— И что теперь? — спросил он.
— А теперь, — сказал дядя Гриша, — всё.
— Как — всё?
— А вот так. Задание выполнено. Объект найден. Содержимое освоено.
— Но это же... — начальник поискал слово. — Это же государственное...
— Это, — сказал дядя Гриша, — коньяк. Он уже в людях. Это лучше, чем в сейфе. В сейфе он просто стоит. А в людях он делает людей людьми.
Пауза.
— Это философия, — сказал начальник.
— Это правда, — сказал дядя Гриша.
— Это одно и то же, — сказал Геннадий.
13
Начальник ушёл. Он пошёл не на службу, а домой, и по дороге думал о том, что надо будет что-то делать. Но он не знал что. И решил, что придумает завтра. Или послезавтра. Или никогда.
— Ну что, — сказал Кирпичов. — А дальше что?
— А дальше, — сказал дядя Гриша, — зима. Будем работать.
— Я в шиномонтаж, — сказал Геннадий.
— Я в табачную лавку, — сказала баба Зина.
— Я в школу, — сказал Аркадий.
— А я? — спросил Кирпичов.
— А ты, — сказал дядя Гриша, — как всегда. На службу. Он тебе даст новое задание. И, наверное, не одно.
— А если я не хочу?
— А ты не думай «хочу — не хочу». Ты думай «надо — не надо». Пока надо — иди.
Кирпичов задумался.
— А вы, — спросил он, — вы куда?
— А я, — сказал дядя Гриша, — дворником. У меня лопата. У меня снег. У меня всё на месте.
14
Кирпичов получил благодарность. «За нестандартный подход и своевременное освоение объекта». Грамоту вручили в кабинете без номера, где висела карта города. Начальник при этом отвёл глаза.
Геннадий ушёл из шиномонтажа. Устроился в другой. Сказал, что там лучше человек в кепке. В кепке он был не так плох. Не так плох, как мог бы.
Фёдор купил себе новый портфель. Инженер, куда денешься.
Баба Зина вернулась в лавку. Папиросы. Тридцать лет. И ещё тридцать. Докуривайте.
Аркадий написал отчёт за четверть. Там было всё: про дядю Гришу, про лопату, про чемоданчик, про троих братьев, про племянника. Учительница долго читала. Потом поставила «пять». Потом спросила, всё ли дома хорошо. Аркадий сказал, что дома всё хорошо.
Дядя Гриша получил новую лопату. И новую грамоту. На грамоте было написано: «За вскрытие».
Дядя Гриша повесил её на стену, рядом с фотографией. На фотографии молодая женщина держала двух младенцев. Мужчина был почти выпавшим из кадра. Двое младенцев были красные и недовольные.
Теперь дядя Гриша смотрел на неё иначе. Потому что теперь он знал, что это не просто фотография. Это — начало.
15
А потом был вечер.
Тот самый вечер — снова снег, снова навес, снова чай. Дядя Гриша сидел с бабой Зиной. Двое. Старые. Но не слишком.
— Гриша, — сказала баба Зина.
— Зина.
— А мы с тобой... — она задумалась, — кто?
— А мы с тобой, — сказал дядя Гриша, — родители.
— А ещё?
— А ещё — люди. Мужчина и женщина. Бывает.
— Бывает, — согласилась баба Зина.
Пауза.
— А ты меня... — начала она.
— Зина, — сказал дядя Гриша. — Ты знаешь.
— Я не знаю. Я хочу, чтобы ты сказал.
Дядя Гриша смотрел на снег.
— Люблю, — сказал он.
— А почему тогда...
— Почему разошлись? — Дядя Гриша пожал плечами. — Потому что служба. Я в одной стране. Ты в другой. А дети — в третьей. Кто же знал.
— Я не знала.
— Я тоже не знал.
— А теперь?
— А теперь, — сказал дядя Гриша, — мы знаем. И дети знают. И этого достаточно.
Пауза.
— Пятое ноября, — сказала баба Зина. — Четверг.
— Четверг, — сказал дядя Гриша.
— А помнишь, мы с тобой в этот день... — она задумалась, — ...познакомились, что ли?
— Не помню.
— Я тоже не помню. Но что-то же было.
— Что-то было.
Пауза.
— Пойдём, — сказал дядя Гриша. — Холодно.
Он встал. Подал ей руку. Она взяла.
И они пошли.
А снег шёл.
И всё было на месте.
И всё только начиналось.
Конец.

Эпилог. «Двадцать шестое ноября»
1
Через три недели после Пятого ноября выпал снег.
Нет, снег шёл и раньше — он шёл всё это время, каждую неделю, каждое утро, каждый вечер, иногда переставая ровно настолько, чтобы город успел поверить, что закончилось, а потом снова начиная. Но двадцать шестого ноября снег лёг окончательно. Тот снег, который уже не тает до весны. Тот, по которому можно идти и слышать, как он скрипит.
Кирпичов и Геннадий шли по улице.
Они шли рядом. Впервые за всё время. Просто шли — без погони, без криков, без сугробов. У обоих были подняты воротники. У Кирпичова — плащ. У Геннадия — куртка без надписи, потому что из шиномонтажа он всё-таки ушёл. По-хорошему. Рассчитался. Забрал трудовую. Человек в кепке сказал ему на прощание: «Ты странный, но не плохой». Геннадий принял это как комплимент.
— Так, — сказал Кирпичов. — Слушай. Мне надо тебе кое-что сказать.
— Что? — спросил Геннадий.
— Я, — Кирпичов помолчал, подбирая слова, — я всё-таки не понимаю.
— Что?
— Ну вот это всё. — Кирпичов обвёл рукой улицу, снег, дома. — Как мы могли друг друга не узнать? Мы же братья.
Геннадий шёл и думал.
— Я думаю, — сказал он наконец, — потому что мы очень разные.
— В смысле?
— Ну смотри. Я — шпион. Ты — агент. Я меняю облик. Ты носишь плащ. Я всё время забываю, кто я. Ты всё время помнишь, кто ты. Мы вроде бы одно и то же, но с разных сторон.
Кирпичов задумался.
— А по-моему, — сказал он, — мы одинаковые.
Геннадий посмотрел на него.
— Ты в плаще. В ноябре.
— А ты прыгал по эскалатору за бабушкой.
— Это была маскировка.
— Я и говорю. Маскировка. Один в плаще, другой в бабушке. Оба идиоты. Разница только в том, какой формы глупость.
Геннадий хотел обидеться, но подумал и не стал.
— Пожалуй, — сказал он.
2
Они шли молча. Снег скрипел. Мимо проехал троллейбус. В нём ехали люди. Люди смотрели в окна и не смотрели на них.
— Слушай, — сказал Кирпичов, — а ты вообще... как?
— В смысле?
— Ну как ты? Ты же теперь знаешь, что ты не просто шпион. Что у тебя есть... — он поискал слово, — ...есть кто-то.
Геннадий помолчал.
— Странно, — сказал он.
— Что странно?
— Я двадцать лет работал. У меня было сто имён. И ни одного, которое было бы моим. А теперь у меня их два. И я не знаю, что с ними делать.
— Какие два?
— Геннадий Кирпичов.
Пауза.
— Как — Кирпичов? — спросил Кирпичов.
— А я думаю, что мы — Кирпичовы. Оба. Я, ты. Это же была фамилия отца? Или матери?
— Не знаю, — сказал Кирпичов. — Я не спрашивал.
— И я не спрашивал.
Пауза.
— Надо спросить.
— Надо.
Они пошли дальше.
— А второе имя? — спросил Кирпичов.
— Второе — просто Геннадий. Без фамилии. Просто человек. Я думаю, это тоже неплохо.
— Это хорошо, — сказал Кирпичов.
— А у тебя?
— У меня — Титан-1.
— Это позывной.
— Я знаю. Но он мне нравится. Я к нему привык. Я в нём живу, что ли. И я не хочу от него отказываться. Но и от другого...
— От какого?
— От Петра.
Пауза.
— Хорошее имя, — сказал Геннадий.
— Это бабушка сказала.
— Что?
— Что хорошее. Баба Зина. Она мне сказала: «Пётр — хорошее имя. Было у меня... были знакомые с таким именем».
Геннадий задумался.
— Это она про отца, наверное, — сказал он.
— Или про нас.
— Про нас тоже.
Они дошли до перекрёстка и остановились. Налево — служба. Направо — служба. Прямо — тоже служба, потому что город весь был службой, если хорошо подумать.
— Слушай, — сказал Кирпичов. — А я рад.
— Чему?
— Что ты у меня есть.
Пауза.
Геннадий смотрел на него.
— Я тоже, — сказал он.
— Только, — Кирпичов помолчал, — давай не будем об этом на службе. Там не поймут.
— Почему?
— Потому что там не принято. Там принято, что агент — один. У него нет семьи. У него есть задание.
— А если есть?
— Тогда скрывают.
— А если узнают?
— Тогда... — Кирпичов задумался. — Тогда, наверное, отправят на курсы. По повышению квалификации. «Семья в работе агента». Что-то в этом роде.
Геннадий усмехнулся.
— У меня был курс «Смена облика». Восемь занятий. Я его так и не прошёл.
— Почему?
— На третьем занятии я переоделся в преподавателя и ушёл.
Кирпичов засмеялся. Впервые за долгое время. Громко, некрасиво, прям как в кино — но в кино так смеются хорошие парни после победы, а победа была, это факт.
3
Они пошли на службу.
Здание без вывески стояло на том же месте. Постамент, охрана, дверь — всё как обычно. Кирпичов нажал на звонок. Дверь открылась.
— Посторонних нет? — спросил вахтёр.
— Посторонних нет, — сказал Кирпичов.
— А это кто? — вахтёр кивнул на Геннадия.
— Это... — Кирпичов задумался.
— Коллега, — сказал Геннадий.
— А удостоверение?
Геннадий полез в карман. Достал удостоверение. Оно было новое. Совсем свежее. В нём было написано: «Геннадий Кирпичов. Агент».
Вахтёр посмотрел, кивнул, пропустил.
Они пошли по коридору.
— Ты удостоверение получил? — спросил Кирпичов.
— Вчера. По восстановлению.
— А кто тебя восстанавливал?
— А кто всех восстанавливает? — Геннадий пожал плечами. — Начальник.
— Начальник?!
— Ну да. Он написал рапорт. Он же тоже был в этом. Он тоже... — Геннадий помолчал, — тоже освоил.
— Как освоил?
— Ну, в тот вечер. Когда пришёл за чемоданчиком. Я ему налил. Он выпил. Он потом ещё долго сидел. Мы ему рассказали... ну, всё. Про нас. Про дворника. Про бабу Зину. Он слушал.
— И что?
— И потом сказал: «Хорошая семья. Правильная». И ушёл. И на следующий день — рапорт. «Восстановить в звании. Вернуть на службу. Как брата».
Пауза.
— «Как брата»? — переспросил Кирпичов.
— «Как брата», — подтвердил Геннадий.
— Это как понимать?
— Я думаю, — сказал Геннадий, — он это не буквально. Он это... ну, фигурально. «Как брата» — значит, по-хорошему. По-человечески. Принять в семью.
— В какую семью?
— В нашу. В его службу.
— А! — сказал Кирпичов. — В этом смысле.
— А в каком ты подумал?
Кирпичов задумался. Он подумал, что Начальник, может, тоже в этом как-то замешан. Может, у него тоже есть какая-то семейная история. Может, он тоже брат. Может, в этом городе все друг другу братья, и только не знают об этом.
Но потом отогнал эту мысль. Потому что если все братья, то и он брат всем, а это уже слишком много для Титана-1.
4
Начальник ждал их в кабинете.
Он был не в форме. В обычном пиджаке. И вид у него был усталый, как у всех в этом городе к концу ноября.
— Проходите, — сказал он. — Садитесь.
Они сели.
— Значит, так, — сказал Начальник. — Задание вам.
Кирпичов подобрался. Геннадий тоже.
— Есть в городе... — Начальник посмотрел в папку, — ...очередной чемоданчик.
Пауза.
— Какой? — спросил Кирпичов.
— Обычный. Коричневый. С двумя замками. Потерян на совещании. На этот раз — в понедельник. Кто-то перепутал.
Кирпичов и Геннадий переглянулись.
— Товарищ начальник, — сказал Кирпичов. — А что в нём?
Начальник поднял на него глаза.
— Не знаю, — сказал он. — В прошлый раз я тоже не знал. А теперь — не знаю ещё сильнее.
— А зачем тогда его искать?
— Затем, что его надо найти. Это служба. Служба не спрашивает «зачем». Служба говорит «надо».
Пауза.
— А если в нём опять? — спросил Геннадий.
— Что «опять»?
— Коньяк.
Начальник помолчал.
— Если коньяк, — сказал он наконец, — тогда, наверное, будет ещё одна семья. И ещё один эпилог. — Он вздохнул. — Я не против. У меня после вашего — сердце как-то лучше стало. Врач говорит: «Вы, что, перестали нервничать?» А я не могу объяснить. Не объяснишь же.
— Не объяснишь, — согласился Кирпичов.
— Вот и я говорю. — Начальник закрыл папку. — Идите. Ищите. И это... — он помолчал. — Вы это... вместе идите. Двоим проще. И на сугробы у меня теперь личное дело.
Кирпичов и Геннадий встали.
— Товарищ начальник, — сказал Кирпичов.
— Что?
— Спасибо.
Начальник махнул рукой.
— Иди уже, Титан-1. И это... — он посмотрел на Геннадия. — Ты тоже. Крот. Иди.
— Я больше не Крот, — сказал Геннадий.
— А кто ты?
Геннадий задумался.
— Геннадий Кирпичов, — сказал он. — Агент.
Начальник посмотрел на него.
Потом на Кирпичова.
Потом на папку.
— Кирпичовы, — сказал он. — Оба. Это как?
— А вот так, — сказал Кирпичов и вышел.
Геннадий вышел за ним.
Начальник остался сидеть. И в первый раз за много лет он не стал считать до пяти. Потому что считать не было нужды. Всё было как надо.
5
Вышли на улицу.
Снег пошёл.
Кирпичов и Геннадий стояли на ступенях.
— Куда? — спросил Геннадий.
— Прямо, — сказал Кирпичов.
— А потом?
— А потом — куда поведёт.
— А если поведёт не туда?
— Если не туда, — сказал Кирпичов, — мы разберёмся. Мы же братья.
— Это аргумент?
— Это, — сказал Кирпичов, — самый лучший аргумент. Я его вчера придумал.
— Вчера? — удивился Геннадий. — Ты думал об этом вчера?
— Я думал об этом всю неделю.
— И что ещё придумал?
Кирпичов помолчал.
Потом сказал:
— Я придумал, что мы теперь всегда будем рядом. Не в смысле службы. Служба — это служба. А в смысле... — он помахал рукой в воздухе, — вообще. Я не хочу снова тебя потерять. Я уже один раз тебя потерял. Двадцать лет. Больше не хочу.
Геннадий смотрел на него.
И в глазах у него было что-то, что бывает только у людей, которые очень долго ждали и дождались.
— Я тоже, — сказал он.
— Тогда всё, — сказал Кирпичов. — Пойдём.
— А куда?
— На службу.
— Мы только что были на службе.
— Тогда — по следу.
— По какому?
Кирпичов задумался.
— Пойдём, — сказал он, — к бабе Зине. Купим папирос. Просто так. По-семейному.
— А если она их не продаёт?
— Она продаёт. Она тридцать лет продаёт. Она и сейчас продаёт.
— А если она спит?
— Она не спит. Она никогда не спит. Она — Кобра.
— Точно.
Они пошли.
По улице, по снегу, в поднятых воротниках, двое мужчин. Один — в плаще. Другой — в куртке без надписи. Один — высокий, другой — чуть пониже. Один — всегда уверенный, другой — всегда как-то мимо. Один — Титан-1. Другой — просто Геннадий.
Они шли, и их было видно.
И где-то далеко, на другом конце города, дядя Гриша чистил снег. Он чистил его не той стороной лопаты, как всегда. Он видел всё. Он видел, как идут двое по улице, и в первый раз за много лет ему не хотелось поправить. Всё было правильно. Всё было на месте.
Он поднял лопату, воткнул её в сугроб и пошёл домой. Чай ждал. Баба Зина ждала. Жизнь шла.
А снег шёл.
И всё только начиналось.
Конец.