Андреа Дельфин
На той венецианской улочке, носящей очаровательное название «Белла Кортезия», примерно в середине XIX века стоял простой одноэтажный бюргерский дом. Над его низким порталом, обрамленным двумя витыми деревянными колоннами с барочным карнизом, в нише стояла статуя Мадонны, а лампада из красного стекла светила там всегда. Войдя в нижний коридор, попадаешь к подножию широкой крутой лестницы, ведущей прямо на верхние этажи. Здесь тоже днем и ночью горела лампада, свисающая с потолка на блестящих цепях, поскольку дневной свет проникал внутрь только тогда, когда открывалась входная дверь. Но, несмотря на эти вечные сумерки, лестница была любимым местом Джованны Даниели, владелицы дома, которая после смерти мужа жила в унаследованном ею жилище со своей единственной дочерью Мариеттой и сдавала несколько свободных комнат спокойным людям.
Она утверждала, что слезы, пролитые по любимому мужу, слишком ослабили ее зрение, и ей больно переносить солнечный свет. Соседи же шептали, что она задерживалась на верхней площадке с утра до вечера только для того, чтобы поболтать со всеми, кто приходил и уходил, не пропуская никого, пока они не отплатят ей за ее любопытство и разговорчивость. В то время, когда мы с ней познакомились, эта причина вряд ли могла заставить ее предпочесть жесткое сиденье на лестнице удобному креслу.
Шел август 1762 года. Комнаты, которые она сдавала, пустовали уже полгода, и она почти не общалась с соседями. К тому же, уже темнело, и визит в такое время мог считаться довольно необычным. Тем не менее, невысокая женщина неподвижно сидела на своем месте, задумчиво глядя в пустой коридор. Она отправила ребенка спать и поставила рядом несколько тыкв, намереваясь вынуть из них семена, прежде, чем идти спать. Но ей не давали покоя всевозможные размышления. Ее руки лежали на коленях, голова прислонилась к перилам; в таком положении она засыпала не в первый раз. Сегодня она снова была близка к этому, когда три медленных, но уверенных стука во входную дверь внезапно разбудили ее. «Боже милосердный!» — воскликнула женщина, поднявшись, но не сделав ни шагу. «Что это? Мне это приснилось? Неужели это действительно он?» Она прислушалась. Стук в дверь повторился. «Нет, — сказала она, — это не Орсо. Это не его стук. Но и не сбиррен*. Посмотрим, что пошлют небеса». С этими словами она тяжело спустилась вниз и спросила через дверь, кто там. Ответил незнакомый голос: снаружи стоял путник, искавший ночлег. Дом ему очень рекомендовали; он надеялся задержаться подольше и порадовать хозяйку. Все это было сказано вежливо и на хорошем венецианском, наречии так что, несмотря на поздний час, синьора Джованна без колебаний открыла дверь. Вид гостя оправдал ее доверие. Насколько она могла разглядеть в сумерках, он был одет в приличную черную одежду среднего сословия, держа кожаную сумку под мышкой, а шляпу скромно держал в руке. Только его лицо озадачило женщину. Оно не было ни молодым, ни старым, борода все еще была темной, лоб без морщин, глаза горели огнем, но выражение его рта и манера говорить были усталыми и изможденными, а коротко подстриженные волосы, в странном контрасте с все еще молодыми чертами лица, были совершенно седыми.
«Добрая женщина," — сказал он, — "я уже потревожил Ваш сон, и, возможно, даже напрасно. Ибо позвольте мне сразу сказать: если у Вас нет комнаты с видом на канал, я Вам не подойду. Я из Брешии; мой врач порекомендовал мне влажный венецианский воздух для моей слабой грудной клетки; я должен жить у воды».
«Что ж, слава Богу!» — сказала вдова, — «наконец-то появился кто-то, кто окажет нашему каналу честь. Прошлым летом у меня жил испанец, который съехал, потому что, по его словам, вода пахла так, будто в ней варили крыс и дыни! И Вам это порекомендовали? Мы здесь в Венеции говорим: вода из канала лечит радикально. Но этому есть причина, синьор, зловещая причина, если учесть, как иногда по приказу начальства гондола выходила в лагуну с тремя людьми на борту и возвращалась только с двумя. Больше так не будет, синьор — Боже упаси! А Ваши документы в порядке? Иначе я не смогу Вас принять».
«Я уже трижды представлял их, добрая женщина: в Местре, у сторожевой башни снаружи и в Трагетто. Меня зовут Андреа Дельфин, я работаю помощником юриста в нотариальной конторе, такую же должность я занимал в Брешии. Я тихий человек и никогда не имел дело с полицией.»
«Тем лучше», — сказала женщина, провожая гостя наверх. «Лучше сохранить, чем оплакивать, полезнее перестраховаться, чем терпеть вред. О, в какое время мы живем, господин Андреа! Лучше об этом не думать. Мысли сокращают жизнь, а печаль открывает сердце. Посмотрите сюда», — и она открыла большую комнату, — «разве здесь не чудесно, разве здесь не уютно? Вот кровать, я сшила это все принадлежности своими руками, когда была молода, но разве утром знаешь, что будет днем».
А вот окно с видом на канал, как видите, не очень широкое, но от этого только глубже, а другое окно, выходящее в маленький переулок, нужно держать закрытым, потому что летучие мыши становятся все смелее и смелее. Посмотрите туда, через канал, почти в пределах досягаемости, дворец графини Амидеи, которая, как золото, переходит из рук в руки стольких же людей. А я стою здесь и болтаю без умолку, а у Вас пока нет ни света, ни воды, и Вы, наверное, голодны.»
Войдя в комнату, незнакомец быстро осмотрел ее, переходя от окна к окну, и бросил свою сумку с пальто на кресло. «Все в идеальном порядке,» — сказал он. — «Уверен, мы сможем договориться о цене. Просто принесите мне что-нибудь поесть и, если есть, немного вина. А потом я лягу спать».
В его жесте, несмотря на мягкий тон его слов, было что-то странно властное. Женщина быстро подчинилась ему и на короткое время оставила его одного. Он тут же вернулся к окну, высунулся наружу и посмотрел вниз, в очень узкий канал, который, дрожа черной водой, выдавал, что он разделяет жизнь великого моря, бурных вод древней Адриатики. Дворец напротив возвышался перед ним тяжелой массой; все его окна были темными, так как фасад не выходил на канал. Только узкая дверь открывалась внизу, близко к поверхности воды, а перед порогом стояла прикованная цепью причалу черная гондола.
Всё это, казалось, идеально соответствовало желаниям гостя, особенно тот факт, что никто не мог заглянуть в его комнату через другое окно, выходящее в тупик. Ведь по другую сторону тянулась стена без окон, прерываемая лишь несколькими выступами, трещинами и отверстиями, и только кошки, куницы и ночные птицы могли найти этот мрачный уголок приятным и уютным.
Луч света из коридора проник в комнату, дверь открылась, и маленькая вдова снова вошла со свечой в руке, за ней шла дочь, которая в спешке встала, чтобы помочь встретить гостя. Фигура девочки была более хрупкой и поменьше, чем у матери, но, благодаря ее изысканной грации и почти юной правильности всех черт лица, она казалась выше и словно парила на цыпочках, в то время как по их лицам сразу можно было заметить то же сходство, и то же различие, обусловленное течением времени. Казалось, лишь выражения их лиц никогда не станут похожи друг на друга. Между густыми бровями Джованны виднелась нотка напряжения и печального предвкушения, которую даже возрастные изменения на чистых бровях Мариетты не могли окончательно развеять. В этих глазах всегда читалась радость, рот всегда был слегка приоткрыт, готовый выдать любую шутку. Было бесконечно забавно наблюдать, как теперь на этом маленьком личике сражались хитрость, удивление, любопытство и озорство. Войдя, она склонила голову набок, чтобы посмотреть на нового соседа по дому, Две ее косы были затянуты узкой косынкой. Но ни его серьезное выражение лица, ни седые волосы не омрачили ее радости. «Мама,» — прошептала она, ставя на стол большую тарелку с ветчиной, хлебом и свежим инжиром, а также наполовину полную бутылку вина, — «у него странное лицо, как у нового дома зимой, когда на его крышу выпал снег».
«Помолчи, злючка!» — быстро сказала мать. «Седые волосы — лжесвидетели. Он болен, ты должна знать, и ты обязана уважать его, ибо болезни приходят быстро как лошади, а уходят пешком, и да защитит нас Бог, ибо больные мало едят, а болезнь пожирает все. Принеси немного воды, столько, сколько у нас еще есть. Завтра мы должны встать рано и купить еще. Смотри, он сидит там, как будто спит. Он устал с дороги, а ты устала сидеть неподвижно. Так уж устроен этот мир».
Во время этого тихого разговора незнакомец сидел у окна, обхватив голову руками. Даже сейчас, подняв глаза, он, казалось, почти не замечал присутствия миниатюрной девушки, которая поклонилась ему. «Поешьте что-нибудь, господин Андреа," — сказала вдова. — «Тот, кто не ест по ночам, умирает от голода во сне. Посмотрите, инжир свежий, ветчина нежная, и это кипрское вино, такое, какое пьет сам дож. Его виночерпий продал его нам сам, это наш старый знакомый еще со времен жизни моего мужа. Вы много путешествовали, господин. Разве вы никогда не встречали его, моего Орсо, Орсо Даниели?»
«Добрая женщина», — сказал незнакомец, наливая немного вина в бокал и разламывая инжир, — «я никогда не был дальше Брешии и не знаю никого с таким именем». Мариетта вышла из комнаты, и, спускаясь по лестнице, бодрым голосом напевала какую-то песенку.
«Слышите, как поет ребенок?» — спросила госпожа Джованна. «Вы бы и не подумали, что она моя дочь, ведь черная курица не снесет белое яйцо. Она постоянно поет и прыгает, как будто мы не в Венеции, где хорошо, что рыбы молчат, иначе они бы заговорили, и от этого волосы встали бы дыбом. Но таким же был и ее отец, Орсо Даниели, первый рабочий в Мурано, где делают такое разноцветное стекло, как нигде больше в мире. «Веселое сердце делает щеки румяными», — так он шутил».
И вот однажды он сказал мне: «Джованнина», — сказал он, — «я больше не могу этого терпеть, воздух душит меня. Буквально вчера другого человека задушили и повесили за ногу за то, что он выступил против инквизиторов и Совета десяти. Ты знаешь, где родился, но не знаешь, где умрешь, и некоторые думают, что едут верхом, а оказываются на земле. Поэтому, Джованнина, — сказал он, — я хочу поехать во Францию. Искусство приносит известность, а деньги к деньгам. Я знаю свое дело, и когда я чего-нибудь добьюсь там, ты приедешь с нашим ребёнком." — Тогда ей было восемь лет, синьор Андреа. Она засмеялась, когда отец поцеловал её в последний раз; потом он тоже засмеялся. Но я плакала, значит, он, должно быть, плакал вместе со мной, хотя и уехал довольно весело в гондоле; я всё ещё слышала, как он насвистывал, когда уже был далеко. Так продолжалось целый год.»
«И что же произошло? Синьория вызвала его; никому из Мурано не разрешалось вывозить свою торговлю за границу, чтобы там ее не украли; я должна была написать ему, чтобы он не возвращался под страхом смерти. Он посмеялся над письмом, но господа из трибунала не были в восторге. Однажды утром, когда мы еще спали, меня, вместе с ребенком, забрали и оттащили под свинцовые крыши, и мне пришлось снова написать ему, сообщив, где я и наш ребенок, и, что я останусь там, пока он сам не вызовет меня в Венецию. Вскоре я получила его ответ; он потерял чувство юмора, сказал, что приедет вслед за письмом. Что ж, я каждый день надеялась, что он сдержит свое слово. Но шли недели и месяцы, и мое сердце и голова все больше болели, ибо там, наверху, был ад, господин Андреа, за исключением того, что у меня был ребенок, который ничего не понимал в этом несчастье, кроме того, что плохо ел и ему было жарко днем; но он все равно пел, чтобы рассмешить меня, так что это совершенно сбивало меня с толку, я не могла сдерживать слезы. Только на третий месяц нас вывели; сказали, что стеклодув Орсо Даниели умер от лихорадки в Милане, и, что мы можем вернуться домой. Я слышала это и от других, но тот, кто в это верит, не знает Синьории. Умер? Разве умирают те, у кого жена и ребенок сидят под свинцовыми крышами, и кто должен их оттуда вытащить?»
«И что, по-вашему, стало с Вашим мужем?» — спросил незнакомец.
Она посмотрела ему в лицо таким взглядом, который напомнил ему, что бедная женщина много недель прожила под свинцовыми крышами.
«Это неправильно,» — сказала она. — «Некоторые живут и никогда не возвращаются, а некоторые умирают и возвращаются. Но давайте не будем об этом рассуждать. В самом деле, если я Вам скажу, кто может гарантировать, что Вы не выболтаете это перед судом? Вы выглядите благородным человеком; но кто в наши дни честен? Один на тысячу, а не один на сто. Без обид, господин Андреа, но Вы знаете, как говорят в Венеции: «Ложь и хитрость помогают зарабатывать на жизнь обманом и ложью».
Наступила пауза. Незнакомец давно отодвинул тарелку и внимательно слушал вдову.
«Я не виню Вас,» — сказал он, — «за то, что Вы не хотите делиться со мной своими секретами. Это не мое дело, и я все равно не знаю, как Вам помочь. Но как же так, женщина, что Вы и все жители Венеции, несмотря на все страдания, которые вам причиняет этот трибунал, все еще терпите его? Ведь я мало знаю о том, как здесь обстоят дела — я никогда не вникал в политические вопросы, — но я слышал, что в прошлом году разгорелся протест против тайного трибунала, что один из представителей знати выступил против него, что Большой совет избрал комиссию для рассмотрения этого вопроса, и все было приведено в движение, как за, так и против. Я даже слышал об этом в своей комнате в Брешии. И когда всё, наконец, осталось как прежде, и власть тайного суда укрепилась ещё прочнее, чем когда-либо, почему люди разжигали костры на площадях и насмехались над теми представителями знати, которые голосовали против трибунала и теперь должны были бояться его мести? Почему никто не помешал инквизиторам изгнать своего дерзкого врага в Верону? И кто знает, позволят ли ему там жить, или уже заточены кинжалы, предназначенные для того, чтобы навсегда заставить его замолчать? Я, как я уже сказал, очень мало знаю обо всём этом; я даже не знаю этого человека, и мне совершенно безразлично всё, что здесь происходит, потому что я болен и всё равно недолго пробуду в этом красочном мире. Но меня всё ещё поражает эта непостоянная публика, которая сегодня называет этих трёх человек своими тиранами, а завтра радуется, когда погибают те, кто хотел положить конец тирании.»
«Что Вы говорите, синьор!» — сказала вдова, качая головой. «Вы никогда его не видели, господина Авогадор Анджело Кверини, которого изгнали за то, что он объявил войну тайному правосудию? Ну, синьор, я его видела, и другие бедняги тоже, и все они говорят, что он был честным человеком и великим ученым, который день и ночь изучал древнюю историю Венеции и знал законы, как лиса знает голубятню. Но любой, кто видел его переходящим улицу или стоящим в Брольо со своими друзьями, прислонившись к колонне с полузакрытыми глазами, знал, что он дворянин от пера в шляпе до пряжек на туфлях, и, что он говорил и делал против трибунала не ради народа, а ради великих сеньоров. Но овцам все равно, господин Дельфин, зарежут их или съедят волки, и, если ястреб сражается с коршуном, то поле свободно для кур».
Послушайте, дорогой друг, вот почему было такое ликование, когда трибунал был утвержден во всех своих правах и по-прежнему должен был быть подотчетен только Богу в Судный день и совести каждый день. В канале Орфано из сотен, которые там молились в последний раз, читая «Аве Мария», десять простых людей лежат рядом с девяноста знатными господами. Но представьте, если бы благородных преступников и простолюдинов публично судили и казнили на Великом Совете — Милосердием! У нас было бы восемьсот палачей вместо трех, и знатный вор вешал бы незнатного.
Казалось, он собирался ответить, но, только коротко рассмеявшись, что хозяйка восприняла как согласие, оставил всё как есть. В этот момент вошла Мариетта, неся сосуд с водой и курильницу, в которой тлела ароматная трава, пар от которой поднимался ей в лицо, заставляя её кашлять, ругаться и тереть глаза самым комичным образом. Она несла курильницу маленькими шажками вдоль четырёх стен, которые были облеплены бесчисленными мухами и комарами.
«Убирайтесь отсюда, вы, мерзавцы,» —ругалась она, — «кровососы, хуже адвокатов и врачей! Хотите на ужин инжира или погрызть кипарис? Потом посмеетесь, а потом, в благодарность, покусаете лицо этому синьору, пока он спит, вы, убийцы! Подождите, я дам вам кое-что, от чего вы уснете и без ужина».
«О чем ты всегда болтаешь, безбожное создание?» — сказала мать, следившая за каждым движением своей любимицы лучезарными глазами. — «Разве ты не знаешь, что пустая бочка громче гремит, а кто много говорит, тот мало говорит?»
«Мама,» — сказала девочка, смеясь, — «я должна спеть комарам колыбельную, и посмотри, как это помогает! Они уже падают со стены. Спокойной ночи, бездельники, вы, злодеи, которые не платят за аренду, но заглядывают в чужие кастрюли. Поговорим завтра, если вам сегодня было мало».
Она еще раз взмахнула над головой увядшей травой, словно заклинанием, высыпала ее в канал, затем быстро поклонилась незнакомцу и убежала, как ветер. «Разве она не ведьма, уродливое, невоспитанное создание?» — сказала госпожа Джованна, поднимаясь и тоже собираясь уходить. «И все же каждая обезьяна-самка любит своего детеныша. И кроме того, несмотря на свой маленький рост и никчемность, она еще к тому же смышленая, о таких обычно говорят: маленький, да удаленький. Если бы не ребёнок, мистер Андреа! Но вы хотите спать, а я всё ещё стою здесь, закипаю, как суп над огнём. Спокойной ночи и добро пожаловать в Венецию!»
Он сухо ответил на ее слова и, казалось, не заметил, что она, по всей видимости, ожидала от него лестных слов в адрес дочери. Оставшись, наконец, в одиночестве, он еще немного посидел за столом, его лицо становилось все мрачнее и печальнее. Горел длинный фитиль лампы; мухи, избежавшие колдовства Мариетты, черными тучками осаждали перезрелый инжир; снаружи, в тупиковом переулке, летучие мыши подлетали к окну и врезались в решетку; одинокий незнакомец, казалось, умер для всего, что было вокруг, и только его глаза оставались живыми.
Только, когда часы на башне ближайшей церкви пробили одиннадцать, он механически выпрямился и огляделся. Резкий аромат ладана серыми полосами струился по потолку его комнаты с низким потолком, и дымок от свечи смешивался с облачком над головой. Андреа открыл окно с видом на канал, чтобы проветрить помещение. Там, напротив, он увидел свет в окне, лишь наполовину закрытом белой занавеской, и сквозь щель ясно разглядел девушку, сидящую за столом перед тарелкой. Она торопливо доедала остатки пирога, поднося кусочки ко рту пальцами и время от времени запивая еду из маленькой хрустальной бутылочки.
На ее лице читалось беззаботное, но не вызывающее выражение, и уже не юношеская энергия. В ее повседневной одежде и, как будто специально растрепанных волосах, было что-то продуманное, что, однако, не вызывало отторжения.
Она, должно быть, давно заметила, что в комнате напротив поселился новый обитатель; но, хотя теперь она видела его в окне, она спокойно продолжала есть, и только, когда все выпила, сначала покрутила бутылку перед собой, словно приветствуя другого пьющего. Затем она отставила пустую тарелку в сторону, отодвинула стол с лампой к стене так, чтобы весь свет падал на большое зеркало на заднем плане, и начала примерять стопку разноцветных маскарадных костюмов, которые лежали вповалку на кресле перед зеркалом, чтобы незнакомец напротив, к которому она повернулась спиной, мог еще яснее увидеть ее отражение.
Казалось, она получала немалое удовольствие от своих переодеваний. По крайней мере, она приветливо кивала своему отражению, и так ярко улыбалась, что зубы и губы блестели, хмурилась, создавая трагическое или томное выражение лица, и все это время тайком поглядывала на наблюдателя через всю комнату, которого также ясно видела в зеркале. Когда темная фигура оставалась неподвижной, а ожидаемых аплодисментов не последовало, она потеряла терпение и приготовилась к решительному шагу. Она повязала на виски большой красный тюрбан, из-под блестящего аграфа которого торчало перо цапли. Красный цвет, однако, шел к ее желтоватому цвету лица, и она одобрительно себе поклонилась. Но, когда снаружи все еще было тихо, ее терпение иссякло, и, все еще в тюрбане, она поспешила к окну, отдернув занавеску до конца.
«Добрый день, синьор», — сказала она доброжелательно. «Вижу, Вы теперь мой сосед. Надеюсь, Вы не будете играть на флейте, как Ваш предшественник, который пол ночи не давал мне спать».
«Прекрасная соседка,» —ответил незнакомец, — «я не буду Вас беспокоить никакой музыкой. Я больной человек, и я ценю, когда меня не беспокоят, даже во сне». «Так!» — ответила девушка протяжным голосом. «Больной? Но Вы ведь богаты?»
«Нет! Почему вы спрашиваете?»
«Потому что ужасно быть одновременно больным и бедным. Кто Вы, кстати?»
«Меня зовут Андреа Дельфин. Я работал писцом при суде в Брешии и хочу найти здесь более спокойную работу у нотариуса».
Этот ответ, казалось, полностью разочаровал её. Она задумчиво перебирала золотую цепочку на шее.
«А кто Вы, прекрасная соседка?» — спросил Андреа нежным тоном, который совершенно не соответствовал каменному выражению его лица. «Возможность видеть Ваше прекрасное отражение так близко станет для меня утешением в моих страданиях».
Она, казалось, была довольна тем, что он выбрал тот тон, который она как раз и ожидала от него.
«Для Вас,» — сказала она, — «я принцесса Смеральдина, которая позволяет Вам издалека мечтать о её благосклонности. Если Вы увидите меня в этом тюрбане, пусть это будет знаком того, что я склонна поговорить с Вами. Ибо моя молодость и обаяние мне надоели больше, чем можно вынести. Вы должны знать," — продолжила она, внезапно выйдя из образа, —"что моя госпожа, графиня, категорически не позволяет мне иметь даже маленького романа, хотя сама она меняет любовников чаще, чем рубашки. Она говорит, что всегда увольняла свою доверенную подругу и горничную, как только та пыталась служить двум господам: себе и маленькому богу с крыльями. Над этим предрассудком я должна сейчас вздохнуть, если бы не тот факт, что иначе я бы нашла здесь своё место, и если бы не случайные визиты в Вашу комнату очаровательного незнакомца, которому я немного понравилась…»
— «Кто сейчас любовник твоей госпожи?» — сухо перебил ее Андреа. «Она принимает у себя венецианскую знать? У нее в доме бывают иностранные послы?»
««Обычно они приходят в маске.» — ответила Смеральдина. — «Но я прекрасно знаю, что юный Гритти — ей, дороже всех, кто когда-либо был к ней вхож; более того, дороже австрийского посла, который ухаживает за ней так настойчиво, что это даже смешно. Вы тоже знаете мою графиню? Она прекрасна».
«Я здесь впервые, дитя. Я её не знаю.»
«Знаете,» — сказала девушка с хитрой миной, — «она много красится, хотя ей ещё нет тридцати. Если захотите её увидеть, нет ничего проще. Просто просуньте доску из своего окна в моё. Перелезьте сюда, и я отведу Вас в такое место, где Вы сможете спокойно на неё посмотреть. Чего только не сделаешь ради соседа! — А теперь спокойной ночи. Меня зовут.»
«Спокойной ночи, Смеральдина!»
Она закрыла окно. Беден и болен, подумала она про себя, плотно задернув шторы. Что ж, все еще достаточно хорош, чтобы не скучать. Он тоже закрыл окно и теперь медленно расхаживал по комнате.
«Хорошо», - сказал он, - «мне подходит. В худшем случае, я все еще могу извлечь из этого пользу.» Выражение его лица говорило о том, что он думает, о чем угодно, только не о романтических приключениях.
Затем он распаковал свою сумку, в которой было всего несколько предметов одежды и молитвенники, и поставил всё в шкаф у стены. Одна из книг упала на пол, и каменная плита издала глухой звук. Тотчас же он выключил свет, запер дверь и начал внимательнее осматривать пол в сумерках, слегка освещаемых далёким светом лампы Смеральдины. С некоторым усилием ему удалось вытащить каменную плиту, аккуратно уложенную, но без раствора, и обнаружить под ней довольно просторную дыру, высотой в ладонь и шириной в башмак. Быстро сбросив верхнюю одежду, он развязал тяжёлый пояс с несколькими мешочками, которые носил на талии. Он уже успел засунуть один из них в дыру, как вдруг остановился. «Нет, — сказал он, — это может быть ловушка. Полиция не в первый раз устраивает такие тайники в съёмных квартирах, поэтому они знают, куда стучать во время обысков. Эта ловушка слишком заманчиво подготовлена, чтобы ей можно было доверять».
Он снова опустил каменную плиту и стал искать надежное хранилище для своих секретов. Окно, выходящее в тупик, было оборудовано решеткой, прутья которой были достаточно широкими, чтобы сквозь них можно было просунуть руку. Он открыл ее, протянул руку и ощупал внешнюю стену. Он обнаружил небольшое отверстие в стене чуть ниже выступа, которое, по-видимому, когда-то было обитаемо летучими мышами. Снизу оно было невидимо, а карниз выступал над ним. Бесшумно он расширил отверстие кинжалом, откалывая раствор и камни, и вскоре продвинулся достаточно далеко, чтобы без труда просунуть внутрь широкий пояс.
Закончив, он вытер холодный пот со лба, еще раз проверил, не торчит ли какой-нибудь ремешок или пряжка, а затем закрыл окно. Час спустя он уснул на кровати прямо в одежде. Комары жужжали над его лбом, а ночные птицы снаружи с любопытством кружили над отверстием, где было спрятано его сокровище. Но губы спящего были слишком плотно сжаты, чтобы выдать хоть слово из своих секретов, даже во сне.
В ту же ночь в Вероне один человек сидел перед зажженной лампой и, осторожно закрыв ставни и дверь, достал письмо, которое ему в тот вечер тайком передал нищий монах-капуцин, прогуливавшийся возле амфитеатра. Письмо не имело обратного адреса и имени адресата. Но, когда его спросили, откуда посланник знает, что доставляет письмо нужному человеку, монах ответил: каждый ребенок в Вероне знает благородного Анджело Кверини, как свои пять пальцев. После этого посланник ушел. Однако изгнанник, чье заточение смягчилось уважением, которое сопровождало его и в несчастье, незаметно донес письмо до своего дома, несмотря на бдительные взгляды, и теперь, когда раздались зловещие шаги стражника у дома, он прочитал следующие строки:
«Для Анджело Кверини»
«Я не могу надеяться, что Вы помните тот мимолетный час, когда мы встретились лично. Между тем прошло много лет. Я вырос со своими братьями и сестрами в сельской тишине наших поместий во Фриули; только после того, как я потерял обоих родителей, я расстался со своей сестрой и младшим братом. Всего через несколько дней меня поглотил чарующий водоворот Венеции».
«Однажды меня представили Вам во дворце Морозини. Я до сих пор помню тот взгляд, которым Вы внимательно рассматривали нас, молодых людей, одного за другим. Ваши глаза, казалось, говорили: «И это тот род, на чьих плечах лежит будущее Венеции?» — Вам назвали мое имя. Незаметно для себя Вы перевели разговор на великое прошлое государства, служению которого мои предки посвятили всю жизнь.
«С тех пор, как состоялся тот разговор, я день и ночь читал книгу, которую раньше даже не читал: историю своей родины. Результатом этого изучения стало то, что, движимый ужасом и отвращением, я навсегда покинул город, который когда-то правил землями и морями, а теперь стал рабом гнусной тирании, столь же бессильной снаружи, сколь жалкой и жестокой внутри».
«Я вернулся к своим братьям и сестрам. Мне удалось предупредить брата, показать ему упадок жизни, который издалека казался таким ослепительным. Но я не думал, что все, что я делал, чтобы спасти его и нас, лишь еще сильнее развратит нас самих».
«Вы знаете, с какой завистью правители метрополии всегда относились к знати материка. Даже в те времена, когда служение Республике считалось честью, они никогда не переставали бояться отделения от материка. Теперь же, когда несчастья, как преднамеренные, так и неизбежные, привели к изменению положения Венеции в мире, этот страх стал источником самых нелепых интриг и «Пусть я умолчу о судьбах, свидетелем которых я был в окрестностях моей провинции, о преднамеренных методах, с помощью которых пытались сломить автономию и независимость фриульской знати с помощью армии Брави, посланной против мятежников и, посредством бесчисленных указов об амнистии, освободившей от наказания даже их собственную совесть. О том, как сеялась вражда в семьях, отравлялась дружба, как измена и обман внедрялись в лоно самых близких кровных родственников — обо всем этом Вам известно лучше, чем мне».
«И недолгие воспоминания о том, что я оставил в Венеции из-за распущенности нравов, были защищены от подозрений, все же возбудили подозрения, что и я однажды могу стать опасным. Когда я попросил разрешения для своей сестры принять руку и сердце знатного немецкого вельможи, правительство категорически отказало ей. Они предположили, что мы с братом согласны с имперской политикой, и решили нам отказать».
«Жалоба на своего губернатора, которую мы с братом подписали вместе, дала инквизиции повод устроить на нас охоту».
«Моего брата вызвали в Венецию, чтобы он ответил за свои действия. По прибытии его заперли под свинцовыми крышами*, и в течение многих недель они пытались, иногда угрожая, иногда предлагая заманчивые условия, выбить из него признания. Ему не нужно было приукрашивать этот шаг; а это было юридически обязательным. Ему больше не в чем было признаться, поскольку мы ничего не сделали против государства. Поэтому в конце концов его пришлось отпустить. Но они даже не рассматривали возможность помилования».
«Я сам написал ему письмо с просьбой не уезжать немедленно, чтобы не вызывать новых подозрений. Мы предпочли пожить без него еще несколько месяцев. Когда он наконец приехал, мы потеряли его навсегда всего через несколько дней. Он умер от медленно действующего яда, подмешанного ему в еду в одном из роскошных домов, которые он часто посещал. Надгробный камень на его могиле еще не был установлен, когда губернатор провинции предложил моей сестре свою руку и сердце. Она с негодованием отвергла это предложение; в своем горе она произнесла слова, которые найдут свой отголосок в зале трибунала инквизиции. Обсуждалась новая попытка фриульской знати улучшить положение в стране. Я держался подальше от тайных учреждений, будучи убежден в их бесполезности. Но мучительная совесть правителей республики указывала на меня как на наиболее пострадавшего, которому нужно было отомстить за брата. Ночью банда наемных головорезов напала на нашу уединенную виллу в горах. У меня были только слуги для защиты. Когда эти негодяи обнаружили, что мы хорошо вооружены и полны решимости не сдаваться легко, они подожгли дом со всех четырех сторон. Я предпринял отчаянную попытку вылазки со своими людьми, среди которых была моя сестра, у которой тоже был пистолет. Затем удар по лбу сбил меня с ног, я потерял сознание.
Я проснулся только утром. Это место побоища представляло собой заброшенную груду обломков, моя сестра погибла в пламени, мои верные слуги частично убиты, частично отброшены обратно в горящий дом. Много часов я лежал у тлеющих обломков, глядя в пустую бездну, представлявшую мое будущее. Только, когда я увидел приближающихся из долины крестьян, я пришел в себя. Одно я знал точно: пока они будут считать меня живым, они будут считать меня врагом и преследовать повсюду. Горящая могила была достаточно просторной; если бы я исчез, никто бы не усомнился в том, что я тоже покоюсь там со своими близкими. Бродя по скалистому хребту, я нашел бумажник одного из своих слуг, уроженца Брешии, много путешествовавшего по стране. Внутри были его бумаги; я спрятал их на всякий случай и убежал сквозь густой лес на склоне скалы. Я не встретил никого, кто мог бы меня предать. Когда я, измученный, наклонился к мутному лесному озеру, я понял, что даже моя внешность не могла меня выдать. Мои волосы поседели за ночь; лицо постарело на много лет. «Приехав в Брешию, я без труда выдал себя за своего слугу, поскольку он покинул город еще мальчиком и больше не имел там родственников. Пять лет я жил как сомнительная личность и избегал людей. Меня охватило какое-то уныние, словно орган, управлявший моей волей, был разбит ударом, свалившим меня с ног. Услышав о Вашем появлении перед трибуналом, я почувствовал, что она не была уничтожена, а лишь парализована. С лихорадочным волнением, которое оживило меня и восстановило жизненные силы, я следил за новостями из Венеции. Узнав о провале Вашего великодушного начинания, я на мгновение погрузился в свою прежнюю, унылую покорность. В следующее мгновение это обрушилось на все мои чувства, как огненный поток. Решение было твердым: выполнить работу, которую Вы не смогли совершить открытым путем закона и правосудия, силой и ужасной самообороной, надо сделать рукой невидимого судьи и мстителя, ради спасения моей дорогой родины. С тех пор я неустанно думал об этом решении и пришел к выводу, что мои намерения были безупречны. Я торжественно осознаю, что ни ненависть к этим людям, ни месть за перенесенные страдания, ни даже праведная скорбь по горю, постигшему моих близких, не могут противостоять моей силе против тиранов. Что побуждает меня выступить в роли спасителя целого народа, погрязшего в рабстве, и привести в исполнение приговор, который в другие времена выносился коллективной волей свободной нации над несправедливыми правителями, находящимися вне досягаемости судьи, — это не эгоизм и не тщеславное стремление к славе; это лишь вина, которую я навлек на себя в бездеятельной юности, и о которой Ваш взгляд во дворце Морозини напомнил мне тогда об обязанности отомстить за причиненное горе. «Да дарует мне Бог, под чью защиту которого я вверяю своё дело, в качестве единственной компенсации за всё, что Он у меня отнял, благодать ещё раз пожать Вашу руку в освобождённой Венеции. Вы не отвергнете окровавленную руку, которая тогда не будет покоиться в руке друга; ибо тот, кто занимал должность палача, обречён на одиночество и должен избегать взглядов людей. Но, если я погибну, выполняя свою работу, тот, чьё уважение я ценю больше всего, должен знать, что даже среди молодого поколения есть немало людей, готовых умереть за Венецию. Это письмо доставит Вам верный человек, который сменил рясу секретаря инквизиции на монашескую рясу, чтобы искупить постом и молитвой грехи Республики, которой он был вынужден отдать своё перо. Сожгите эту бумагу. Прощайте! Кандиано».
Закончив читать письмо, изгнанник, возможно, около часа сидел в глубокой печали над зловещим письмом. Затем он поднёс их к пламени, сжег и высыпал пепел в камин, беспокойно расхаживал взад-вперед по комнате до раннего утра, в то время как несчастный, чьё признание он услышал, словно тот, чьё дело праведно и чьим защитником являются Небеса, давно уснул. На следующий день он рано вышел на улицу Кортезия. Весёлое пение Мариетты в коридоре, возможно, и помогло ему подольше поспать, но громкий выговор матери, которая заявила, что её шум может разбудить даже мертвеца, и что она выгонит всех незнакомцев из дома, окончательно разбудил его. Он задержался на лестничной площадке, где его хозяйка уже сидела на своем прежнем месте, лишь на мгновение, чтобы узнать о местах жительства нескольких нотариусов и адвокатов, имена которых ему записал друг из Брешии. Узнав об этом, ни нежная забота вдовы о его здоровье, ни красная ленточка, которую Мариетта вплела в волосы, не смогли убедить его остаться подольше, и, хотя добрая женщина всячески старалась оградить своих арендаторов от общения с дочерью, теперь ей казалось почти невероятным, что незнакомец упорно игнорировал это милое создание, любимицу ее сердца. Его седеющие волосы не могли в достаточной мере объяснить эту странную слепоту. Должно быть, он скрывал какую-то тайную печаль или чувствовал себя настолько плохо, что вид живой жизни причинял ему боль. И все же он шел бодро и энергично, его грудь была широкой и полной, так что болезнь, о которой он говорил, явно скрывалась глубоко внутри него. И цвет его лица тоже не вызывал подозрений. Шагая по улицам Венеции, он привлекал восхищенные взгляды многих женщин, и Мариетта тоже с немалым интересом наблюдала за ним из одного из верхних окон.
Однако он продолжал заниматься своими делами, погруженный в размышления, и, хотя он долго расспрашивал синьору Джованну о дороге и, в конце концов, она утешила его в связи с незнанием местности поговоркой: «язык— и до Рима доведет», теперь, казалось, он мог самостоятельно пробираться по сети переулков и каналов. Он провел несколько часов, посещая юристов, которые, однако, мало придавали значения его рекомендации от коллеги из Брешии, и, которым он, несмотря на всю свою скромность, мог показаться подозрительным. Однако в складке его лба читалась некая гордость, которая, по мнению более проницательного наблюдателя, говорила о том, что он действительно считал искомую работу ниже своего достоинства. Наконец, он обратился к нотариусу, который жил в переулке Мерсерии и, казалось, был замешан во всевозможных сомнительных делах. Здесь он нашел должность клерка с испытательным сроком с очень скромной зарплатой, и поспешность, с которой он все это принял, заставила нотариуса заподозрить, что он имеет дело с каким-то обедневшим дворянином, многие из которых, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, были готовы браться за любую работу, не торгуясь о цене.
Андреа, однако, был явно очень доволен успехом своих усилий и, поскольку уже был полдень, зашел в ближайшую таверну, где увидел людей из низших слоев общества, сидящих за длинными, открытыми столами и запивающих свою простую еду бокалом мутного вина. Он занял место в углу у двери и безропотно съел несколько прогорклую рыбу, хотя, конечно же, после дегустации вина презрительно отнесся к нему. Он уже собирался спросить о счете, когда услышал, как вежливо к нему обращается сосед. Мужчина, которого он до этого совершенно не замечал, долгое время сидел перед своей полупустой бутылкой вина, ничего не ел, лишь изредка делая глоток и слегка скривив рот; но, хотя от усталости его глаза казались полузакрытыми, его острый взгляд скользил по всему мрачному залу и с особым интересом остановился на нашем госте из Брешии, который, в свою очередь, не заметил в нем ничего необычного. Это был мужчина лет тридцати с небольшим, со светлыми кудрявыми волосами, чье черное венецианское платье не сразу выдавало его еврейское происхождение. В ушах у него были массивные золотые кольца, на туфлях – пряжки с крупными топазами, воротник был мятый и грязный, а его тонкое шерстяное пальто не чистили уже несколько недель.
«Господину не нравится вино», — пробормотал он себе под нос, плавно наклоняясь к Андреа. «Похоже, он здесь по ошибке, в месте, где не принято принимать гостей более высокого положения».
«Прошу прощения, господин», — спокойно ответил Андреа, хотя и с трудом подбирал слова. «Что Вам известно о моем социальном положении?»
«Судя по тому, как ест господин, я вижу, что он привык к другому обществу, нежели то, что он здесь нашел», — сказал еврей.
Андреа пристально посмотрел на него, после чего бдительный взгляд другого опустился. Затем в нем, казалось, возникла мысль, внезапно побудившая его пойти навстречу незваному гостю.
«Вы — проницательный знаток человеческой натуры,» — сказал он. — «Вы не могли не заметить, что я когда-то переживал лучшие времена и пил настоящее вино. Я также вращался в хорошей компании, хотя и был сыном мелкого торговца и изучал право лишь поверхностно, не получив никакого звания. Теперь все изменилось. Мой отец обанкротился, я стал бедным, а бедный судебный клерк и помощник адвоката не имеет права претендовать ни на что лучшее, чем то, что он находит в этой таверне».
«Ученый господин всегда заслуживает уважения», — сказал другой с очень любезной улыбкой. «Я был бы рад оказать Вашей Светлости услугу; ведь я всегда стремился к общению с учеными людьми и в своих многочисленных деловых отношениях часто имел возможность к ним обращаться. Если позволите, я бы предложил Вашей Светлости выпить бокал вина получше, чем здесь…»
«Я не могу позволить себе вино получше», — равнодушно ответил другой.
«Для меня было бы честью показать такому господину, который, кажется, здесь чужак, венецианское гостеприимство. Если я могу чем-либо еще помочь ему, используя свои ресурсы и знание местности…»
Андреа уже собирался дать ему уклончивый ответ, когда заметил трактирщика, стоявшего у буфета на заднем плане и приветливо кивавшего ему своей лысой головой. Несколько других посетителей, среди которых были ремесленники, торговки и бродяги, также делали украдкой жесты, показывая, что хотят поделиться с ним чем-то, что не осмеливались сказать вслух. Под предлогом оплаты перед ответом на вежливое приглашение, он встал со своего места и подошел к трактирщику, громко требуя узнать, сколько он должен.
«Синьор», — прошептал добродушный старик, — «остерегайтесь его. Вы имеете дело с плохим человеком. Инквизиторы платят ему за то, чтобы он раскрывал секреты незнакомцев, которые появляются здесь. Разве Вы не видите, что угол, где он сидит, пуст? Все его знают, и одного из них он скоро вышвырнет за дверь, да благословит его Бог! Но я, хотя и вынужден терпеть его, чтобы не обжечься, обязан Вам сказать правду без прикрас».
«Спасибо, друг,» — громко сказал Андреа. — «Ваше вино немного мутное, но полезное. Доброго дня».
С этими словами он вернулся на своё место, снял шляпу и сказал своему любезному соседу: «Пойдемте, господин, если хотите. Им не нравится Вас здесь видеть», — добавил он тише. — «Они думают, что Вы шпион, как я понял. Давайте продолжим наше знакомство в другом месте».
Худощавое лицо еврея побледнело. «Клянусь Богом,» — сказал он, — меня неправильно поняли! Но я не могу винить людей за настороженность, ведь Венеция кишит ищейками синьории».
«Мое дело, — продолжил он, когда они вышли на улицу, — мои многочисленные связи приводят меня в столько домов, что может показаться, будто меня волнуют чужие секреты. Да дарует мне Бог сто лет жизни, но какое мне дело до того, что делают другие? Если они заплатят мне то, что должны, я буду собакой, если буду сплетничать о них».
«Но как Вас зовут?»
«Самуэль»
«Но я думаю, господин Самуэль, что Вы слишком плохо относитесь к тем, кто ради блага государства шпионит за планами и замыслами граждан и разоблачает заговоры против республики, прежде чем они смогут причинить ей какой-либо вред.»
Еврей замер, схватил попутчика за рукав и посмотрел на него. «Как же я не узнал Вас сразу?» — сказал он. — «Должно быть, я не мог поверить в то, что Вы могли случайно забрести в эту жалкую таверну, что у меня есть коллега, которого я хочу поприветствовать в Вашем лице. Как давно Вы занимаете свой пост?»
«Я? С послезавтра.»
«Что вы имеете в виду, синьор? Вы шутите?»
«Вовсе нет,» — ответил Андреа. — «Я совершенно серьезно настроен на то, чтобы вскоре быть принятым в Ваш орден. Как я уже говорил, я в отчаянном положении и приехал в Венецию, чтобы улучшить свое материальное положение. Плата, за которую я сегодня нанялся писцом к нотариусу, не соответствует тому, на что я рассчитывал, полагаясь на удачу и свой скудный ум. Венеция — прекрасный город, оживленный город; но в смехе прекрасных женщин звенит золото, которое постоянно напоминает мне о моей бедности. Думаю, так не может продолжаться вечно».
«Ваше доверие для меня большая честь,» — задумчиво сказал еврей. — «Но должен сказать, что эти господа не любят брать новичков к себе на службу, пока они не пройдут испытательный срок и не смогут немного осмотреться. Если я смогу помочь Вам своим кошельком до этого времени — я беру с друзей небольшие деньги».
«Спасибо, господин Самуэль,» — спокойно ответил Андреа. — «Ваше покровительство для меня очень ценно, и я хочу от всего сердца порекомендовать Вас. Однако это мой дом; я не буду Вас принуждать, так как я полностью занят работой на своего нового работодателя. Меня зовут Андреа Дельфин. Когда придёт время, когда я понадоблюсь, запомните меня: Андреа Дельфин, улица Кортезия».
Он пожал руку странному другу, который некоторое время оставался снаружи, внимательно осматривая дом и его окрестности, бормоча себе под нос с выражением сомнения и хитрой задумчивости, что указывало на то, что он не станет так быстро освобождать человека из Брешии от испытательного срока.
Поднимаясь по лестнице, Андреа не мог пройти мимо синьоры Джованны, не заговорив с ней. Она была недовольна тем, что он нашел лишь столь низкооплачиваемую работу. Она не успокоится, пока он не оставит ее и не найдет себе более выгодное и почетное место. Он покачал головой. «Этого будет достаточно, добрая женщина,» — торжественно сказал он, — «на оставшееся мне время».
«Что бы вы ни говорили!» — отчитывала его женщина. «Стремиться к добру и позволять злу приходить —это не достойно мужчины, лизать мёд и плеваться полынью. Посмотрите на прекрасное солнце за окном и стыдитесь уже, что вернулись домой, когда на Пьяцетте играет музыка, а все красивые, богатые и знатные прогуливаются по площади Святого Марка. Вам место там, синьор Андреа, а не в своей комнатке.»
«Я не красивый, не богатый и не знатный, синьора Джованна».
«Разве вам не доставляет никакой радости созерцание прекрасного мира?» — с нетерпением спросила она, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что Мариетты нет рядом. И Вы не страдаете от любви?»
«Нет, синьора Джованна».
Или Вы вообще считаете, что веселиться — грех? У Вас на столе лежат эти книжки; я упоминаю об этом только потому, что Вы первый незнакомец, принесший в мой дом назидательную книгу — о Боже! Но современная молодежь думает: «Жил нагло, а умер благочестиво» - это портит дьяволу настроение, и даже воробьи на крыше постятся перед Рождеством.»
«Добрая женщина», — сказал он, улыбаясь, — «Вы очень обо мне беспокоитесь, но мне уже ничем не помочь. Я чувствую себя счастливее всего, когда спокойно сижу за работой, и Вы могли бы оказать мне услугу, принеся мне письменные принадлежности и несколько листов бумаги».
Вскоре после этого Мариетта принесла ему то, что он просил, в его комнату, где он молча сидел у окна, глядя пред собой в пустоту. Вечером, когда она принесла ему свечи, она застала его в том же положении, и когда спросила, что бы он хотел поесть, он попросил только хлеба и вина. У нее не хватило смелости спросить, не беспокоят ли его комары или не хочет ли он снова зажечь благовония. «Мама,» — сказала она, садясь рядом с матерью на лестнице, — «я больше не пойду к нему туда. У него глаза, как у мученика в маленькой часовне Сан-Стефано. Я не могу смеяться, когда он смотрит на меня».
Что бы она сказала, если бы вошла в комнату на несколько часов позже? Он стоял у окна, пока ночной ветерок дул над каналом снаружи, разговаривая с девушкой напротив и изо всех сил стараясь придать своему взгляду светский вид.
«Прекрасная Смеральдина», — говорил он, — «я не мог дождаться новой встречи с тобой. Я думал о тебе, когда проходил мимо ювелирной лавки и купил тебе брошь из филиграни, правда, слишком маленькую для тебя, но все же более подлинную, чем застежка на твоем тюрбане. Открой окно, и я переброшу ее тебе, надеюсь вскоре совершить тот же полет по воздуху и лично упасть к твоим ногам».
«Вы очень хороший», — улыбнулась девушка, схватив обеими руками завернутый в бумагу подарок. «О, какой у Вас хороший вкус! А Вы говорили, что бедны? Знаете, что мне сегодня особенно нужна радость? У нас был очень тяжелый день; графиня в плохом настроении. Ее возлюбленного, молодого Гритти, сына сенатора, не видели уже двадцать четыре часа. Она послала за ним, но его объявили пропавшим без вести, и считается, что трибунал тайно арестовал его и заключил в тюрьму. Моя графиня вне себя от горя; она никого не принимает, лежит на диване и плачет как безумная, она ударила меня, когда я попыталась ее утешить.
«Вы, не знаете, в чём могут обвинить этого молодого человека?»
«Ни капельки, синьор. Я бы поклялась навсегда остаться старой девой, если бы у него был хоть малейший замысел навредить государству. Боже мой, ему всего двадцать три, и его волновала только моя графиня и, возможно, немного азартные игры. Но эти господа из инквизиции умеют скручивать паутину в толстую веревку, достаточно прочную, чтобы пережать даже самое крепкое горло, и кто знает, может быть, на этот раз она направлена исключительно на его отца, сенатора! Все дело в деньгах?»
«Говорите о высших должностных лицах этого города осторожнее», — тихо сказал Андреа. «Их назначила мудрость отцов, и глупость внуков не должна их касаться».
Девушка посмотрела на него, чтобы убедиться, что он говорит серьезно; разгадать загадку выражения его лица было непросто.
«Идите», — сказала она, — «Вы становитесь серьезным, и я этого не выношу. Вы здесь недолго, поэтому испытываете уважение к старым судьям и палачам, которые издалека или на картинах могут казаться очень почтенными. Но я иногда видела их вблизи, за игральным столом, когда моя графиня их принимала, и могу сказать Вам, что они тоже люди, как и Адам».
«Возможно, дитя мое», ответил он, «но у них есть власть, а бедному гражданину вроде меня неразумно обмениваться здесь, у открытого окна, такими компрометирующими высказываниями. Если дело дойдет до злых домов, которые мы оба считаем воплощением венецианской справедливости, представленной всего лишь горсткой смертных людей, тогда, дорогая Смеральдина, очарование твоей красоты защитит тебя; но я пойду по знакомой мокрой дороге, или, по крайней мере, обменяю свои покои на улице Кортезия на гораздо более скромную комнату в колодцах* или под свинцовыми крышами. {ред.* Тюрьмы под морским дном}
«Здесь можно сколько угодно болтать», — сказала камеристка; — мало окон выходят на канал, и в это время суток там никому нечем заняться. А с вашей стороны — просто совершенно пустая стена; ведь те, кто может позволить себе лучшее, не выбрали бы нашу мутную канализацию в качестве зеркала. Но знаете, что? Приходите на час; всегда приятнее поболтать, а бокал вина, хорошего муската с Самоса и партия в карты отлично успокоят мои нервы после пощёчин графини».
«С удовольствием,» — сказал он, — «но это вызовет переполох, и хозяйка вряд ли пустит меня обратно в полночь.»
«Вовсе нет,» — рассмеялась камеристка. «Нет необходимости в таком обходе. У меня здесь есть доска, при помощи которой мы легко можем построить мост. Мы можем держаться за руки через канал; почему бы не перейти или у вас закружится голова?»
«Нет, милый друг. Подождите минутку, и я буду готов».
Андреа выключил свет, запер дверь своей комнаты, прислушался, чтобы убедиться, что все в доме спят, а затем вернулся к окну. Смеральдина, похоже, имела большой опыт в строительстве таких мостов, потому что доска была готова, и через несколько мгновений прочный мостик перекрыл пропасть, ровно и надежно опираясь на выступ с обеих сторон и был достаточно широким, чтобы выдержать вес человека. Она стояла с другой стороны, весело маня его. Он быстро взобрался на выступ, ступил на доску, оценивая глубину твердым взглядом, и одним спокойным шагом достиг окна с противоположной стороны. Она подхватила его руки, когда он спускался вниз, и ее губы коснулись его щеки. Но он предпочел застенчиво изображать из себя человека, вынужденного проявлять почтение к близости девушки, которое она восприняла с некоторым удивлением. Доску снова убрали, карты и вино достали из шкафа, а перед открытым окном поставили стол, за которым странная пара села и начала задушевную беседу. На девушке был красный тюрбан, который немного сполз на затылок, когда она делала мост, а на грудь она аккуратно прикрепила подарок Андреа, филигранную брошь.
Она как раз наливала себе второй бокал вина и отчитывала гостя за то, что он пьет слишком медленно и совсем не хочет согреться, когда изнутри дома громко зазвонил колокольчик.
«Ну, ты глянь,» — сказала девушка, поднимаясь и сердито отбрасывая карты, — «вот так обстоят дела у меня; нет ни минуты покоя! Сначала она прогоняет меня, потому что хочет сегодня раздеться одна, а теперь беспокоит меня так поздно. Но потерпи меня всего десять минут, друг мой; я сейчас вернусь».
Она незаметно вышла, и он, казалось, смирился со своим одиночеством. Он подошел к окну и внимательно осмотрел стену через канал между своим окном и каналом. Она была не выше шести метров, известняк почти повсюду выветрен от влаги, а голые камни были достаточно шероховатыми, чтобы при необходимости на них можно было взобраться. Под окном камеристки, как он заметил в первый вечер, была лестница, а узкая гондола была прикована цепью сбоку к высокому столбу так, что мимо едва могла проскользнуть только еще одна гондола. Все это явно его устраивало. «Лучшего и желать нельзя», —бормотал он про себя.
Он задумчиво смотрел вниз на канал, который в кромешной темноте протекал между крутыми берегами домов без окон. В дальнем конце он увидел слабый проблеск света, приближающийся все ближе, и через некоторое время услышал всплеск весел. Гондола медленно приблизилась и остановилась у подножия ступеней, залитых водой. Осторожно подслушивающий откинулся назад, чтобы его не было видно, но мельком увидел человека, поднимающегося и ступающего на ступени. Дверной молоток внизу издал три резонансных удара, и вскоре он услышал голос внутри дома, спрашивающий через дверь, кто хочет войти. «Во имя прославленного Совета Десяти», — раздался ответ, — «откройте!» Слуга внизу мгновенно подчинился, и водные ворота открылись и закрылись за ночным гостем.
Вскоре после этого Смеральдина вернулась в свою комнату взволнованная, простоволосая и с раскрасневшимися щеками.
«Вы слышали? — прошептала она. — «О Боже, они собираются утащить нашу графиню, задушить или утопить ее, и кто тогда заплатит мне за шесть месяцев работы, которые она мне задолжала?»
«Не унывай, добросердечное дитя,» — быстро сказал он. — «Пока у тебя есть хорошие друзья, ты не будешь одинока. Но ты оказала бы мне услугу, если бы спрятала меня где-нибудь, где я мог бы услышать, чего хочет от твоей госпожи Высший Совет. Признаюсь, я любопытен, как и подобает незнакомцу. Более того, я мог бы быть полезен тебе и графине, поскольку работаю у адвоката и, если дело дойдет до публичного обвинения, с радостью предложу свои скромные услуги».
Она пришла в себя… «Я знаю, как это сделать» — сказала она. — «Это безопасное место, и я сама там бывала и не могла поверить своим ушам. Но что, если меня обнаружат?»
«Тогда я возьму вину на себя, дорогая, и никто не узнает, как я попал в этот дом. Смотри», — продолжил он, — «вот три цехина, на случай, если я потом уже не смогу тебя отблагодарить. Но, если все пойдет хорошо, ты увидишь, что я с радостью поделюсь тем немногим, что у меня осталось, с таким умным другом».
Она без колебаний спрятала золото в карман, быстро открыла дверь в темный коридор и прислушалась.
«Сними обувь», — прошептала она, — «дай мне руку и смело следуй за мной, куда бы я ни пошла. Все в доме спят, кроме привратника».
Она выключила свет и прошмыгнула вперед по коридору, таща его за руку. Они прошли через несколько больших темных комнат, затем девушка открыла дверь в бальный зал, сквозь три высоких окна которого в переднюю часть дворца проникали тусклые сумерки.
С одной стороны, на сцену, где выступали музыканты, вела небольшая лестница. «Осторожно!» — предупредила девушка. — «Лестница немного скрипит. Я оставлю Вас здесь одного. Наверху Вы найдете трещину в деревянной обшивке, через которую хорошо все видно и слышно. По соседству находится приемная графини. Когда посетители уйдут, я приду за Вами. Но не двигайтесь ни на дюйм, пока я не приду».
И она оставила его одного, и он, не колеблясь, поднялся по нескольким ступенькам и осторожно наверх, наощупь, пробрался вдоль стены к полоске света, проникавшей сквозь узкую щель. Зал был отделен от соседней комнаты лишь деревянной перегородкой, в более славные времена эти две комнаты образовывали один большой праздничный зал.
Свет исходил от серебряного канделябра, стоявшего на столе перед ложем графини, который лишь мерцал, освещая портреты на стене. Андреа приходилось ползти на коленках, чтобы что-то увидеть. Но, как бы неудобно ни было это положение, многие с удовольствием поменялись бы с ним местами, даже, если бы им было интереснее видеть, чем слышать. Если камеристка была права, утверждая, что её госпожа пользуется ярким макияжем, то делала она это скорее ради моды, чем потому, что ей это было необходимо для красоты. Она сидела на постели в наряде, не предназначенном для столь позднего визита, её невероятно густые, слегка рыжеватые волосы были небрежно собраны в объемный хвост, её полные слёз глаза были удивительно яркими, следы слёз всё ещё были видны на её полных, бледных щеках. Мужчина, сидевший напротив неё в кресле спиной к Андреа, казалось, внимательно наблюдал за ней; по крайней мере, он редко поворачивал голову и слушал страстные слова прекрасной женщины, не прибегая к жестикуляции.
«В самом деле,» — сказала графиня, и в ее выражении лица читалась та же мучительная горечь, что и в тоне голоса, — «я удивляюсь, как Вы все еще смеете появляться здесь, после того как так бесстыдно растоптали свои самые торжественные обещания. Неужели, после того, как я оказала Вам столько услуг, Вы теперь относитесь ко мне с такой жестокостью, с такой враждебностью?»
Где же Вы оставили его, моего бедного друга, того единственного, о ком я заботилась и кого обещали пощадить при любых обстоятельствах? Неужели, когда ваши тюрьмы опустели, никого, кроме него не нашлось? И что Вам показалось подозрительным в нем, какой грех он совершил против высшей республики, за который не было более мягкого наказания, чем изгнание, и ни одно из которых не было бы менее суровым для меня? Ибо я не скрывала от Вас, что мое сердце принадлежит ему, и что тот, кто хоть волос на его голове тронет, станет моим врагом. Верните его мне, иначе я раз и навсегда разорву с Вами всякую связь, покину Венецию и разыщу своего друга в изгнании, чтобы Вы почувствовали, как много Вы потеряли из-за этого предательства, из-за этого позорного поступка. О, чтобы я когда-нибудь еще позволила себе стать Вашим орудием!»
«Вы забываете, графиня,» — сказал мужчина, — «что у нас есть средства, чтобы предотвратить Ваш побег, и что даже если это удастся, наше влияние распространяется достаточно далеко, чтобы уничтожить Вас везде, где бы Вы ни решили найти убежище. Молодой Гритти заслуживает наказания. Несмотря на наше предупреждение, он с готовностью продолжил переписку с секретарем австрийского посла, очень хорошо информированным молодым человеком».
Вам хорошо известно, что законы Венеции строго запрещают подобные сношения. Перехвачено также письмо Анджело Кверини, в котором восхваляется беспечный юноша. Мы изгнали его, прежде чем он стал еще более виноватым, это было отеческой мерой. Но в то же время мы знаем, чем мы обязаны Вам, Леонора. И именно поэтому я послан к Вам, чтобы передать Вам эту информацию и несколько советов, чтобы Вы, если Вы разумны, можете загладить случившееся. «Я устала от Ваших приказов», — яростно сказала она. Этот день показал мне, что я погибну, рано или поздно, если я уповаю на Вас и воображаю, что все мои жертвы в Вашу пользу когда-нибудь мне зачтутся, да, защитят меня даже от самых гнусных оскорблений. Вы мне не нужны, я ничего от Вас не хочу, между мной и этим высоким правительством, которое безжалостно отбрасывает в сторону и друга и врага, все кончено».
«Просто жаль,» - вставил он, - «что люди все еще нуждаются в Вас, все еще чего-то хотят от Вас, и что между нами пока не может быть закончен разговор. Вы понимаете, Леонора, что были бы сомнения по поводу того, чтобы позволить Вам, доверенному лицу стольких тайн Республики, поехать в чужие страны, где вскоре на Вас могло бы повлиять общее пристрастие этого времени к написанию своих мемуаров. Венеция и Вы неразлучны, и Вы дали достаточно примеров высокого уровня мудрости, превосходящей женские капризы, так что потребовалось бы немало возни, чтобы снова Вас примирить.»
«Я не хочу слышать ни слова о примирении!» — воскликнула она с негодованием, и слезы снова навернулись ей на глаза. «Какой смысл вообще желать примирения? Я ни на что не гожусь, я не способна даже на самые простые мысли, если у меня нет моего бедного Гритти».
«Он будет с Вами, Леонора. Но не сразу, ведь его внезапное возвращение сорвет наш план».
«А как долго мне еще терпеть?» — спросила она, умоляюще глядя на него.
«Это зависит от Вас,» — ответил он. — «Сколько времени Вам понадобится, чтобы увидеть у своих ног молодого человека, человека, который до сих пор имел репутацию образца добродетели?»
На ее лице, еще несколько мгновений назад выражавших боль и отчаяние, появилось любопытство и интерес. «О ком Вы говорите?» — спросила она.
«О том немце, который дружил с Гритти, секретарем венского министра. Вы его знаете?»
«Я видела его на последней регате. Гритти мне его показал».
«Он — тот, кто стоит единицей перед нулем своего господина. У нас есть основания полагать, что он тайно пытается заручиться поддержкой наших врагов и использовать обиду, оставшуюся после махинаций Кверини, в интересах своего суверена. Он необычайно хитер. Из четырех наблюдателей, которых мы взяли на службу из числа людей посла, ни один пока не предоставил нам ни малейших сведений и доказательств. Инквизиторы полностью полагаются на Вас, Леонора, веря, что Вы найдете ключ к этому крепко запертому разуму, как Вам иногда удавалось делать это и раньше. На это нельзя было надеяться, пока Гритти стоял на пути. Его изгнание прокладывает путь и одновременно дает возможность приблизиться к этому недоступному человеку, к которому друг его друга, теперь, когда Вы вместе оплакиваете погибшего, должен внушить еще больше сочувствия, чем прежде. Остальное я оставляю на волю Вашей силы обаяния, которое никогда не было столь непреодолимым, как там, где встречало сопротивление.»
Она на мгновение задумалась. Ее лоб разгладился, глаза приобрели смелое, гордое выражение, ее красивые, полные губы слегка приоткрылись, и на губах появилась задумчивая улыбка. «Вы обещаете», — наконец сказала она, — «что Гритти немедленно вернут, как только я передам Вам остальных?»
«Обещаем».
«На это не потребуется много времени я напомню Вам об исполнении данного Вами обещания. Она встала и отбросила мокрый платок, которым она вытирала слезы весь день. Из своего укрытия Андреа мог лишь ненадолго проследить за ее передвижением по комнате, поскольку пространство было слишком узким, чтобы увидеть все помещение целиком. Он восхищался царственной осанкой фигуры, когда она, словно погруженная в мысли о новых победах, медленно шла по ковру в зале, широко раскрыв глаза, с волосами, откинутыми назад от седых висков. Странное ощущение пробежало по его телу, когда ее взгляд, бесцельно скользящий вверх, прошел мимо. Он невольно вздрогнул, словно она могла его обнаружить.
Мужчина в кресле внизу встал, но, казалось, он не был ослеплен ее обаянием, ибо спокойным, деловым тоном продолжил: «Нунций в последнее время стал реже посещать Ваш дом. Вы слишком открыто говорите о своих мирских наклонностях, особенно об азартных играх, которые здесь стали слишком распространены. Мы были бы рады, если бы Вы вновь отдали предпочтние духовным потребностям и возобновили оживленную переписку с Его Высокопреосвященством. Отношения сторонников Папы с Францией уже некоторое время вызывают беспокойство».
«Можете на меня рассчитывать», — ответила она.
«И ещё кое-что, Леонора. Сумма, которую мы всё ещё должны Вам за ужин с Кандиано…» Она застыла, словно её укусила змея, и вдруг побледнела.
«Клянусь всеми Святыми», сказала она, молчите об этом, никогда больше не упоминай об этом, а оставшиеся деньги отдайте церкви, чтобы там отслужили мессу за его душу и… за мою. Каждый раз, когда упоминается его имя, это звучит как труба Страшного Суда».
«Ты же ребёнок», — сказал тот. «Ответственность за тот ужин лежит на нас, а не на тебе. Он был преступником, и только его связи и репутация обязывали нас тайно совершить это наказание. Он мирно скончался в своей постели, и никто никогда не мог сказать, что он умер в твоём доме. Или такие слухи есть?»
Она задрожала и опустила взгляд. «Нет,» сказала она. — «Но по ночам я просыпаюсь от голоса, который шепотом напоминает мне об этом. О! Я не должна была этого делать, я не должна была этого делать!»
«Это всего лишь мимолетное наваждение, Леонора; Вы его преодолеете. Деньги — как я и хотел Вам сказать — ждут Вас у маркиза. Спокойной ночи, графиня. Вижу, я задержал Вас надолго. Спите спокойно, и пусть завтра солнце Вашей красоты взойдет без облаков над праведниками и грешниками. Спокойной ночи, Леонора!»
Он слегка поклонился ей и направился к двери. Андреа лишь мельком увидел его лицо в последний момент. Оно было холодным, но не суровым, лишенным души и страсти, лишь выражение сильной воли доминировало на его лбу и бровях. Он надел маску и накинул на плечи черное пальто, которое оставил у входа. Затем, не дожидаясь ее прощальных слов, он вышел из комнаты.
В тот же миг Андреа услышал голос девушки в коридоре, тихо зовущей его. Он послушался, бросив последний взгляд на прекрасную женщину, которая все еще неподвижно стояла посреди комнаты, пристально глядя вслед уходящему мужчине. Словно пораженный молнией, он, пошатываясь, спустился с платформы и, не говоря ни слова, последовал за девушкой, которая бросилась вперед. Свет в ее комнате снова горел, вино все еще стояло на маленьком столике у окна, и ничто, казалось, не могло помешать продолжению их прерванной игры. Но на лице мужчины лежала зловещая тень, тень, которая даже напугала беззаботность Смеральдины и лишила ее всякой надежды на ночь.
«Вы выглядите так, будто увидели призраков», — сказала она. «Пойдемте, выпейте бокал вина и расскажите, что произошло. Все прошло гораздо лучше, чем мы могли надеяться».
«О, конечно», — сказал он с натянутой холодностью. «Они, безусловно, хотят заполучить Вашу госпожу, и есть даже вероятность, что Вы скоро получите свою задолженность по зарплате. Кроме того, они говорили так тихо, что я мало что понимал, и теперь, прежде всего, я смертельно устал от неудобного стояния на коленях на жестких досках. В следующий раз я окажу Вам большую честь, дитя мое. Но сегодня мне нужно поспать.»
«Вы даже не сказали мне, считаете ли Вы её такой же красивой, как и другие люди», — сказала девушка, пытаясь надуть губы перед своим неблагодарным, немногословным другом.
«Прекрасна, как ангел или дьяволица», — процедил он сквозь зубы. «Спасибо, Мадамигелла, что позволили мне увидеть её. Я останусь с тобой в другой раз, а сегодня с меня достаточно! Спокойной ночи!»
Он перебрался на выступ и ступил на доску, которую она мрачно выдвинула обратно между окнами. Стоя наверху, он посмотрел вниз, в канал, туда, куда исчезал свет гондолы. «Спокойной ночи!» — снова крикнул он в ответ, а затем осторожно спустился в свою комнату, пока Смеральдина разбирала мост, тщетно пытаясь понять странное поведение незнакомца, сложить воедино его бедность, его щедрость, его седые волосы и его жажду приключений. Прошла неделя, но завоевание соседа, как считала Смеральдина, так и не увенчалось успехом. Лишь однажды, после того как она расположила к себе швейцара, она впустила его ночью в маске, провела к причалу и вместе с ним поднялась в гондолу, которую он сам медленно, гребя веслами, вел по темному лабиринту, и наконец, целый час скользил по открытому каналу.
Несмотря на прекрасную возможность, на этот раз он тоже не был в особо ласковом настроении, в то время как она без умолку болтала и пыталась развлечь его рассказами из высшего общества, в которых графиня играла не последнюю роль. Он узнал, что за эти несколько дней секретарь австрийского посольства совершал длительные визиты к ее госпоже, где они, несомненно, обсуждали, как отменить изгнание юного Гритти. Графиня была в лучшем настроении, чем когда-либо, и осыпала ее подарками.
Андреа, казалось, слушал всё это лишь вполуха, сосредоточившись исключительно на управлении гондолой. Поэтому девушка не расстроилась, когда её молчаливый спутник развернулся и кратчайшим путем направился прямо домой. Он бесшумно управлял узким судном, осторожно причалил, а после высадки обмотал гондолу цепью и попросил ключ, чтобы надёжно её закрепить. Она передала ему ключ и уже стояла в дверях, когда он крикнул ей вслед, что в спешке маленький ключик выскользнул из его руки и упал в канал. Она рассердилась, но с присущим ей беззаботным весельем утешила друга, заверив его, что второй ключ обязательно найдется в доме, и на этот раз он не смог удержаться от того, чтобы попрощаться с ней только мимолетным поцелуем в щеку, когда она в полночь выпустила его через главные ворота дворца.
На следующее утро он сказал своей хозяйке, синьоре Джованне, что в доме его хозяина было очень много работы, настолько много, что им пришлось работать всю ночь. Это был единственный раз, когда ему нужен был ключ от дома. Обычно он возвращался домой с наступлением сумерек, ел только хлеб и вино и рано выключал свет, так что добрая женщина хвалила его в округе как образец трудолюбия и безупречного поведения. Она жаловалась только на одно: он не следит за собой и в его возрасте не наслаждается никакими дозволенными удовольствиями, которые могли бы поднять ему настроение и продлить жизнь. Мариетта молчала во время этих замечаний и смотрела себе под ноги. Она больше не пела, когда незнакомец был в своей комнате, и вообще, с момента его приезда, казалось, она думала больше, чем обычно за целый год.
Утром второго воскресенья, которое Андреа провел в доме вдовы, женщина поспешила в его комнату, со встревоженным лицом и в одежде, которую одевала для мессы. Он сидел за столом, еще не полностью одетый, и читал один из своих молитвенников. Его лицо было бледнее обычного, но взгляд спокойный, и казалось, он не хотел, чтобы его отвлекали от молитвы.
«Вы всё ещё спокойно сидите в своей комнате, синьор Андреа," — окликнула она его, — "в то время как вся Венеция бодрствует? Быстрее одевайтесь и сами выходите на улицу, Вы увидите столько же испуганных лиц, сколько зёрен кукурузы на мельнице. Боже мой! Как же я дожила до этого, а ведь я думала, что в Венеции уже больше ничего не может меня поразить!»
«О чём вы говорите, добрая женщина?» — равнодушно спросил он, откладывая книгу.
Она, выглядя совершенно измученной, бросилась на стул. «Меня толпа дотащила до Пьяцетты», — снова начала она, — «и я видела, как господа из Большого Совета толпами поднимались по парадной лестнице Дворца дожей, а из окна прокуратуры развевался траурный флаг. Вы поверите? Прошлой ночью, между одиннадцатью и полночью, самый выдающийся из трех государственных инквизиторов, благородный Лоренцо Веньер, был убит на пороге своего дома».
«Он ведь уже был стар?» — спокойно спросил Андреа.
«Какое несчастье! Что бы Вы ни говорили! Как будто он просто умер в своей постели. Но Вы, конечно же, не венецианец и не можете понять, что это значит: убит инквизитор, один из членов Трибунала. Это больше, чем если бы это был дож, некоторые из которых не были безупречны, ибо Трибунал обладает властью, а дож — мантией. Но самое ужасное: на кинжале, найденном в ране, выгравировано: «Смерть всем инквизиторам!» Всем! Вы понимаете, синьор Андреа? Это ведь не какой-то мошенник, нанятый журналом, чтобы устранить кого-то за то, что тот мешает чьей-то личной жизни, должности или чему-то еще. Это политическое убийство, — сказал мой сосед, особый чиновник, — и это дело рук заговорщика, сообщников Анджело Кверини и его приспешников. Он потер руки, произнося эти слова, но мое сердце затрепетало, потому что я не скажу, что думаю, но я знаю, что злые дела подобны вишне: потряси одну, и еще двадцать упадут, и за эту кровь кто-то дорого заплатит.»
«Неужели они не нашли никаких следов убийцы, госпожа Джованна? Какая польза от сотен шпионов, за работу которых им платит трибунал?»
«Ни следа», — ответила вдова. «Ночь была темная, дул северный ветер, и большой канал, где стоит его дворец, был пуст, гондол не было. Он вернулся домой один через переулок, и там его поразила невидимая рука, и он прожил лишь до последнего стона, которым испугал привратника. Затем в переулке воцарилась мертвая тишина, и никого не было видно. Но я знаю то, что знаю, господин Андреа. Рассказать Вам? Вы честны и добры, и Вы не распространите это нигде больше и не причините мне еще больше страданий: я знаю руку, которая пролила эту кровь.»
Он пристально посмотрел на неё. «Говорите, — сказал он, — если Вам от этого станет легче. Я Вас не предам».
«Вы что, не представляете?» — сказала она, поднимаясь и вставая рядом с ним. «Разве я не говорила Вам, что одни живут и никогда не возвращаются, а другие умирают и всё же возвращаются? Теперь Вы знаете? Он не забыл, как его жену и ребёнка затащили под свинцовые крыши и пытали. Но ради Бога, ни слова об этом с Ваших уст! Если бы его дух так поступил, живым пришлось бы за это расплачиваться.»
«А на чём основано это Ваше утверждение?»
Она тревожно оглядела комнату. «Знаете, — прошептала она, — «прошлой ночью в этом доме все было не так. Я слышала, как оно суетилось вверх и вниз по стенам, словно призрачные шаги. Я лежала в постели и прислушивалась, и там, за каналом, слышался какой-то тайный шум, и стук в Вашем окне, а в соседнем переулке до поздней ночи бродили испуганные существа. Только, когда часы пробили час, наступила тишина; я прекрасно знаю, кто их потревожил. Он пришел уже после того, как сделал это, чтобы поприветствовать нас, раз мы не попрощались».
Его голова опустилась на грудь. Затем он встал и сказал, что хочет сам выйти и выяснить, что и как случилось. Она знала, он рано лег спать и спал очень крепко, поэтому его не беспокоили никакие призрачные явления. Он добавил, что ей следует держать это в секрете, ибо даже призрачное знакомство с таким преступлением может быть действительно опасным. — После чего он поспешно оделся и вышел в город.
Улицы бурлили от такого шума, какого не случалось даже во время самых грандиозных праздников республики. Молча, спеша, потоки любопытных зевак двигались из центра города по узким улочкам к площади Святого Марка, а те, кто не присоединился к толпе, по крайней мере стояли у своих дверей, обмениваясь красноречивыми жестами и взглядами с проходящими мимо знакомыми. Было очевидно, что нечто беспрецедентное и ужасающее одновременно взволновало и ошеломило этих людей, и все они бесцельно следовали за общей процессией, больше всего желая увидеть и пережить это событие своими глазами. Никто не говорил громко, никто не смеялся, не свистел и даже не вздыхал; казалось, будто эти почтенные граждане почувствовали, как начинают дрожать сами опоры, на которых стоял город.
Андреа, с кажущейся беззаботностью, шагал среди толпы, натянув шляпу низко на глаза и сложив руки за спиной. Он вышел на площадь Святого Марка, где собрались бесчисленные группы людей всех социальных слоев, смешиваясь друг с другом под ясным летним небом, в то время как под зданиями Прокуратуры ручей тек в сторону Пьяцетты, к широкому бассейну канала, над которым возвышались две колонны. Старый Дворец Дожей величественно возвышался над толпой. Оружие блестело за арочными окнами и в аркадах, а отряд солдат занял позиции у входа, образовав почетный караул и скрещивал оружие перед любым, кто, не принадлежал к Великому Совету, а пытался войти. В огромном зале, стены которого были расписаны великими деяниями Республики, представители высшего общества тайно собирались на совещание, а скопище народа внизу, робко толпившееся за массивными колоннами старого здания, казалось, с нетерпением ождало исхода этой встречи; всякий раз, когда какой-нибудь дворянин появлялся у окна, раздавался ропот, знаки и взгляды вверх, словно в любой момент с балкона должен был быть вынесен приговор нераскрытому убийце. Андреа, прошедший длинную прямоугольную площадь в одиночестве, приблизился к Дворцу дожей и, проходя мимо, заглянул в церковь Сан-Марко, где увидел людей, стоящих плечом к плечу до самых дверных проемов и слушающих проповедь. Затем он с трудом добрался до двух колонн и, погруженный в мрачные мысли, остановился на набережной Пьяцетты. Перед ним виднелась кишащая людьми масса черных гондол, их стальные зазубренные носы отбрасывали вспышки солнечного света на волны при каждом повороте. Набережная Рива-дельи-Скьявони, слева от него, также была плотно заполнена ожидающими людьми. Над тюрбаном турка виднелись красная греческая феска, живописная шапка моряков Кьоджи, треугольная шляпа и напудренный парик, и можно было услышать, как вокруг гудят самые разные языки, а с воды монотонные крики гондольеров доносились даже до слепого, сообщая, что великий венецианский канал плещется у его ног.
Мимо пронеслась открытая гондола, управляемая двумя слугами в богато расшитых золотом ливреях; на широких подушках небрежно лежала дама, подперев голову рукой. Блеск большого бриллиантового кольца сверкал на рыжеватом отливе ее волос; ее взгляд остановился на лице молодого человека, сидевшего напротив и оживленно разговаривавшего с ней. Теперь она подняла голову и с гордым видом оглядела толпу людей на площади Пьяцетта. «Это белокурая графиня», — услышал Андреа чей-то голос; он узнал ее сразу. Испугавшись, словно один только вид ее предвещал гибель, он отвернулся. Затем он увидел знакомое лицо, которое заговорщически кивнуло ему. За ним стоял Самуэль.
«Вы когда-нибудь бываете среди людей, господин Дельфин?» — прошептал ему еврей своим тонким голосом. «Напрасно я все эти дни пытался снова встретиться с Вашей Милостью. Вы живете более замкнуто, чем женщина в особые дни. Если вы хотите пойти со мной, куда бы меня ни позвали мои дела, я хочу сказать Вам кое-что, что Вам, возможно, будет интересно услышать. Пойдемте! Почему Вы стоите здесь, как и другие глупцы, которые верят, что спасение Республики происходит на Великом Совете? Крысы на корабле не сделают его пригодным для плавания, как только он сядет на мель. У настоящих лоцманов сейчас есть дела поважнее, чем болтать. Но давайте уйдем отсюда; я спешу, и нам удобнее будет разговаривать в гондоле».
Он подозвал одну из прокатных гондол и потянул Андреа за руку. Они забрались внутрь и сели под чёрную крышу, глядя на канал сквозь узкие кабинки по обеим сторонам. «Что вы хотите мне сказать, господин?» — начал Андреа. «И куда Вы меня везёте?»
«Не ходите к своему нотариусу завтра утром,» — сказал еврей. — «Возможно, Вас увезут в путешествие, которое принесёт Вам больше денег».
«Что Вы думаете об этом, Самуэль? Вы же знаете, что случилось прошлой ночью» — продолжил Андреа.
Это возмутительно, что прошло двенадцать часов после убийства в Венеции, а следов преступника до сих пор не найдено. Мы потеряли кредит доверия Синьории, народа и иностранцев, которые ожидали чудес от местной полиции. Совет Десяти чувствует себя несправедливо обиженным. Он будет искать новые глаза, которые смогут видеть каждый уголок яснее. Ваши глаза, господин Дельфин, если Вы все еще думаете так же, как десять дней назад, скоро смогут читать более мелкий почерк, чем документы Вашего нотариуса. Поэтому оставайтесь дома завтра утром. Если из этого что-нибудь выйдет, и я смогу заступиться за Вас, я буду рад. Мое мнение пока не изменилось, но я почти начал сомневаться в своих способностях.»
«Тише, тише!» — сказал собеседник, погрозив указательным пальцем. «Мне не нужно знать лица, иначе Вы бы контролировали свои, а тот, кто умеет скрывать свои мысли, уже наполовину догадался, какие мысли пытаются скрыть другие. И кто решает, нужен я или нет?»
. «Вы должны предстать перед трибуналом; я могу лишь сказать, что знаю Вас и верю в Ваш талант. Думаю, к завтрашнему дню трибунал будет сформирован; сейчас десять человек собираются и выбирают третьего. Могу сказать, что мне могли бы дать большие деньги, чтобы я стал государственным инквизитором — я поблагодарил бы их за оказанную честь. Ведь надпись на кинжале выгравирована не от скуки, и солдат на пороховой бочке ест свой хлеб спокойнее, чем любой из трех венецианских дожей с прошлой ночи.»
«Тем не менее, разве есть сомнения, что избранный займет свой пост? Или ему позволено отказаться?»
«Отказаться?! Разве Вы не знаете, что Республика сурово наказывает любого, кто уклоняется от должности?»
Андреа молчал и мрачно смотрел сквозь люк на просторы канала. Бесчисленное множество черных гондол двигалось в одном направлении между высокими дворцами, и столь же большое количество приближалось к ним со стороны Риальто. Две группы теперь встретились и столпились вокруг широкой лестницы, ведущей к воде, где они бросились вниз, и их хозяева высадились. Это был Палаццо Веньер, а мертвец лежал наверху.
Одного взгляда было достаточно, чтобы Андреа понял, где они находятся. Он резко остановился и спросил: «У Вас здесь дела, Самуэль, или Вы просто любопытствуете, глядя на убитого государственного инквизитора на парадном ложе?»
«Я на службе,» — ответил еврей. «Но, возможно, Вам тоже будет полезно пойти с нами. Я познакомлю Вас с некоторыми из моих друзей, ведь каждый Десятый здесь знает, что ищет. Но мы сделаем вид, что не знакомы друг с другом. Знаете, я готов поспорить, что среди этих лиц, выражающих сочувствие, немало заговорщиков? Кто знает, может, сам преступник только что вышел из одной из этих гондол! Он не был бы глуп, если бы думал, что здесь ему безопаснее, чем где бы то ни было. Ибо прямо сейчас, могу Вам сказать, полиция обыскивает, пока все подозрительные, дома, пока все высыпали на улицы, поговорка верна: дьявол учит тебя делать это, но не учит скрывать это.»
С этими словами он выпрыгнул из гондолы и, как положено, помог Андреа выбраться. «Вид мертвеца Вас беспокоит?" — спросил он. — "Вы, кажется, не в настроении».
«Вы ошибаетесь, Самуэль», — быстро ответил Андреа, спокойно глядя ему в лицо. «Напротив, я благодарен Вам за то, что Вы пришли на помощь моей лени. Без Вас я бы едва ли сюда пришел. Давайте поднимемся наверх, чтобы отдать дань уважения этому великому человеку, который вряд ли бы при жизни удостоил нас аудиенции. Величественный дом, который он так поспешно сменил на тесную маленькую комнату! Мне его жаль, хотя я никогда не видел его лично».
В окружении многочисленной толпы они бок о бок поднимались по, задрапированной черным шелком лестнице, с высоты которой сверху возвышался скрытый герб Дома Веньер, требуя от толпы, а не от привратника, молчания.
Внутри самого большого зала под навесом был воздвигнут катафалк, кипарисы тянулись к высокому потолку, свечи на серебряных канделябрах мерцали на ветру, который проникал в зал со стороны воды через открытый балкон, а четверо слуг Дома Веньер в черном бархате, с блестящими алебардами, обмотанными флоринами, стояли на страже, словно статуи, по углам гроба. Тело было накрыто бархатным одеялом; его серебристая бахрома свисала до пола. Мертвец предстал перед входящими, его закрытые глаза были обращены к балдахину, а выражение лица — гневное и печальное. Андреа узнал эти черты. Он глубоко запомнил их в комнате Леоноры той ночью.
Но ни малейшего движения губ или взгляда, пристально устремленного на мертвеца, не выдавали того, что мститель стоял перед своей жертвой. Час спустя Андреа вернулся домой. Синьора Джованна встретила его наверху лестницы с почти материнской заботой, и Мариетта, казалось, тоже с нетерпением ждала его приезда. Ему сказали, что сбиррены* обыскали его комнату в его отсутствие, но нашли все в идеальном порядке, в соответствии с показаниями, которые сама хозяйка, дала своему арендатору. Спокойное отношение Андреа к ее рассказу полностью убедило ее в том, что ее страх был напрасным и что визит полиции был скорее формальностью. Добрая женщина дала ему ряд предупреждений и предостережений о том, как защитить себя от подозрений в эти порочные времена своими словами и действиями. «Они еще больше ужесточат режим,» — вздохнула женщина, — «ибо они хорошо знают: кот в перчатках не поймает мышей, и также верно, что мертвые открывают глаза живым. Поэтому будьте начеку, дорогой господин, и не доверяйте никому, кто переходит Вам дорогу. Вы ещё не знакомы с этими мерзавцами, не знаете, какими добродушными они могут казаться, но поверьте: Вас обманывают только те, кому Вы доверяете. Лучше не идти в ресторан, а позволить нам обслужить Вас дома, как мы сможем. Вы выглядите что-то неважно. Прилягте немного на кровать; Вы не привыкли много ходить.»
Мариетта сопровождала все эти речи умоляющими взглядами и, стоя рядом с матерью, пристально всматривалась в его бледное, серьезное лицо. Он заверил ее, что с ним все в порядке, попросил хлеба и вина, и после того, как ему принесли все необходимое, больше не появлялся до конца дня.
Рано утром, когда он еще лежал в постели, Самуэль вошел в его комнату. «Если для Вас все еще важно», — сказал он, — «зарабатывать хотя бы четырнадцать дукатов в месяц, тогда пойдемте со мной; все уже приведено в движение, и я думаю, что Ваша поездка не будет напрасной».
«Новый государственный инквизитор уже избран?» — спросил Андреа.
«Похоже, что да».
«И все еще никаких признаков заговора?»
«Ни следа. Ужас среди знати велик. Они запираются в своих домах и видят в каждом посетителе шпиона Десяти или Трибунала. Один за другим иностранные посланники выражали свое почтение дожу, делали самые торжественные заявления по случаю убийства, выражали сое возмущение и предлагали свою помощь в обнаружении преступника. Отныне трое из Трибунала будут еще более скрытны, чем прежде, и, я полагаю, за голову убийцы будет назначена награда, которая обеспечит беднягу на несколько лет. Будьте бдительны, господин Андреа!» Возможно, скоро мы вдвоём будем пить вместе вино получше, чем тогда в том трактире!»
Андреа молча оделся и последовал за своим покровителем, который непрестанно болтал, во Дворец дожей. Самуэля там хорошо знали. Он постучал в неприметную дверь во дворе, что-то прошептал слуге, который открыл её, и вежливо пропустил Андреа первым по небольшой лестнице. Пройдя по длинному, тускло освещённому коридору и ответив на вопросы нескольких алебардистов, их впустили в небольшую комнату, окно которой выходило во двор и было наполовину занавешено тёмной шторой. На заднем плане трое мужчин расхаживали взад и вперёд, тихо переговариваясь, их лица были закрыты масками, из-под которых были видны только кончики бород. Четвёртый, без маски, сидел за столом и писал при свете единственной свечи.
Он поднял глаза, когда Самуэль появился на пороге вместе с Андреа. Остальные трое, казалось, проигнорировали новичков и с энтузиазмом продолжили свой разговор.
«Вы привели с собой того незнакомца, о котором рассказывали?» — спросил секретарь.
«Да, Ваша Милость."
"Можете идти, Самуэль».
Еврей послушно поклонился и вышел из комнаты. После паузы, во время которой секретарь трибунала бегло просмотрел лежащие перед ним бумаги, а затем долго изучал внешность незнакомца, он сказал:
«Ваше имя Андреа Дельфин; вы родственник венецианской знати с тем же именем?»
«Насколько мне известно, нет. Моя семья обосновалась в Брешии с незапамятных времен.»
«Вы живете на улице Кортезия у Джованны Даниели; Вы хотите поступить на службу к прославленному Совету Десяти.»
«Я хочу служить Республике».
«Ваши документы из Брешии в порядке. Адвокат, у которого Вы работали пять лет, свидетельствует, что Вы были рассудительным и надежным человеком. Однако нет никаких сведений о Вас за шесть или семь лет до того, как Вы начали у него работать. Чем Вы занимались в течение этого длительного периода после смерти родителей? Разве Вы не провели его в Брешии?»
«Нет, Ваша Милость", — спокойно ответил Андреа. — "Я побывал за границей: во Франции, Голландии и Испании. После того как я потратил свое скудное наследство, мне пришлось смириться с тем, что я стану служащим.»
«Ваши рекомендации?»
«Они были украдены у меня в чемодане со всеми моими вещами. Я устал от неопределенной жизни в путешествиях и вернулся в Брешию. Мои хозяева нашли меня полезным для выполнения различных секретарских задач. Я попытал счастья у адвоката, и Ваша Милость имеет перед собой свидетельство того, как я научился работать.»
В тот момент, когда он произносил эти слова, приняв тихую, покорную позу, слегка склонив голову и держа шляпу в обеих руках, один из трех мужчин в масках внезапно подошел ближе к столу, и Андреа почувствовала на себе пронзительный взгляд.
«Как вас зовут?» — спросил инквизитор голосом, выдававшим его преклонный возраст.
«Андреа Дельфин. Мои документы это подтверждают.
"Помните, если Вы обманете этот прославленный трибунал, Вас ждет смерть. Повторите свой ответ. А что, если я скажу, что Вас зовут Кандиано?» После этих слов последовала короткая пауза; можно было услышать, как червь роется в стропилах комнаты. Восемь пристальных взглядов устремились на незнакомца.
«Кандиано?» — медленно, но твердым голосом произнес он. — «Почему меня должны звать Кандиано? Я бы сам этого хотел; насколько мне известно, семья Кандиано богата и знатна, и тому, кто носит это имя, не нужно трудиться, зарабатывая на жизнь пером».
У вас лицо, характерное для семьи Кандиано. Более того, Ваши манеры говорят о более знатном происхождении, чем указывают эти документы.
«Я ничего не могу поделать со своим лицом, господа», — ответил Андреа с приличной откровенностью. «Что касается моего поведения, то во время своих путешествий я повидал множество обычаев и по мере взросления совершенствовал свое собственное поведение и недостатки воспитания. И я не зря провел время в Брешии, а, наоборот, восполнил недостаток образования в молодости, читая книги».
Тем временем двое других инквизиторов подошли к первому, и тот, чья рыжая борода выбивалась из-под маски, тихо сказал: «Возможно, Вас обманывает сходство, чего я не отрицаю. Но Вы сами знаете, что ветвь рода, поселившаяся близ Марано, вымерла; старик похоронен в Риме, а его сыновья пережили его ненадолго».
«Возможно,» ответил первый. — «Но посмотрите на него и скажите, не кажется ли вам, что это старый Луиджи Кандиано, только помолодевший, восстал из могилы? Я его хорошо знал; нас избрали в Сенат в один и тот же день».
Он взял бумаги со стола и внимательно их изучил. «Возможно, Вы правы,» — наконец сказал он. — «Возраст не совпадает. Он слишком стар для одного из сыновей Луиджи. Если бы он был его отцом до брака, тогда это не имеет для нас значения».
Он снова бросил бумаги, кивнул секретарю и вернулся в оконную нишу к остальным, тихо возобновив прерванный разговор. Никто не мог сказать по глазам Андреа, какой груз свалился с его души в тот момент. Секретарь снова начал: «Вы понимаете иностранные языки?» — спросил он. «Я говорю по-французски и немного по-немецки, Ваша Милость».
«Немецкий? Где Вы его выучили?»
«Один немецкий художник из Брешии был моим хорошим другом.»
«Вы когда-нибудь были в Триесте?»
Два месяца, Ваша Милость, по делам моего господина, адвоката.»
Секретарь встал и подошёл к тем троим у окна. Через некоторое время он вернулся к столу и сказал: «Вам будет выдан паспорт австрийского подданного, родившегося в Триесте. С ним вы отправитесь в дом австрийского посла и попросите у него защиты, поскольку Республика угрожает выслать Вас. Вы скажете, что покинули Триест в юности и уехали в Брешию. Каким бы ни был ответ, этого визита, при наличии некоторой сноровки, будет достаточно, чтобы Вы познакомились с секретарём посла. Ваша задача — наладить эти отношения и, насколько это возможно, следить за тайными связями между венским двором и венецианской знатью. Если у Вас возникнет хоть малейшее подозрение, Вы должны немедленно сообщить об этом нам».
«Требует ли Верховный трибунал от меня отказаться от моей нынешней должности у нотариуса Фанфани?»
«Вы не измените свой образ жизни. Ваш заработок за первый месяц составит всего двенадцать дукатов. Удвоение этой суммы зависит от Вашего мастерства и благоразумия.»
Андреа поклонился, демонстрируя свое согласие со всем.
«Вот Ваш немецкий паспорт,» — сказал секретарь. — «Ваша квартира находится рядом с дворцом графини Амидеи. Вам будет легко завести роман с её фрейлиной, расходы на который будут возмещены. Сообщайте сюда всё, что Вы узнаете о связях графини с видными венецианцами. Республика ожидает от Вас добросовестного и честного исполнения своих обязанностей. Она не обязывает Вас к клятве, потому что, если бы страх перед земными наказаниями, которые мы налагаем, не удерживал Вас от исполнения долга, в Ваших жилах не было бы человеческой крови, и Вы бы тем самым насмехались даже над божественной справедливостью. Вы свободны».
Андреа снова поклонился и повернулся к двери. Секретарь окликнул его. «Еще кое-что,» — сказал он, отпирая небольшую шкатулку, лежавшую на столе.
«Подойдите и осмотрите кинжал внутри. В Брешии есть крупные оружейные заводы. Вы помните, чтобы видели там что-нибудь подобное?»
Андреа, собрав последние силы, заглянул в шкатулку, которую ему протянул секретарь. Он сразу же узнал оружие. Это был обоюдоострый нож, рукоятка которого, тоже стальная, имела форму креста. На лезвии, все еще испачканном кровью, были выгравированы слова: «Смерть всем государственным инквизиторам». После долгого осмотра он решительно поставил шкатулку обратно.
«Я не припомню,» — сказал он, — «чтобы видел подобный кинжал в лавках Брешии.»
«Это хорошо».
Секретарь снова закрыл ящик и жестом указал ему на выход. Андреа медленно вышел. Алебардисты пропустили его; словно во сне он шел по гулкому коридору, и лишь оказавшись на темной лестнице, позволил себе на мгновение присесть на одну из мраморных ступенек. Колени подкосились; холодный пот покрыл лоб, а язык прилип к нёбу. Выйдя наружу, он глубоко вздохнул, поднял голову и вновь принял решительную позу. У входа на Пьяцетту он увидел толпу людей, стоявших вплотную друг к другу и увлеченно читавших большое объявление, прикрепленное к одной из колонн. Он подошел к ним и прочитал, что Совет Десяти, с одобрения дожа, предлагает награду в тысячу цехинов и помилование изгнанника или осужденного тому, кто сможет предоставить информацию об убийце Веньера.
Время от времени перед колонной собиралась толпа, и лишь несколько настойчивых лиц постоянно появлялись под аркадами, следя за выражениями лиц читающих. Андреа тоже не был застрахован от их присутствия. Но с безразличием совершенно равнодушного незнакомца, мельком взглянув на газету, он уступил дорогу другим любопытным зевакам и спокойно сел в гондолу на канале, которая должна была доставить его в гостиницу австрийского посла.
Когда Андреа вышел из гондолы после долгого путешествия перед довольно уединенным дворцом, над входом которого красовался двуглавый орел, к нему подошел высокий молодой человек, который как раз стучал в ворота. Он оглянулся на гондолу, и его серьезное лицо внезапно озарила улыбка. «Синьор Дельфин,» — сказал он, протягивая Андреа руку, «вот мы где встретились? Вы меня не помните? Вы уже забыли тот вечер на озере Гарда?»
«Это Вы, барон Розенберг!» — ответил Андреа, тепло пожимая протянутую правую руку. «Вы остаетесь в Венеции надолго или здесь забираете свой паспорт для дальнейшего путешествия?»
«Бог знает,» — сказал другой, — «когда же моя звезда уведет меня отсюда, и буду ли я тогда радоваться этому или проклинать. Но мне не нужно никого беспокоить по поводу моего паспорта, поскольку я могу поставить в нем штамп сам. Ведь Вы должны знать, дорогой друг, что разговариваете с секретарем Его Превосходительства австрийского посла — что я, конечно, говорю не для того, чтобы возвести дипломатический барьер между собой и моим уважаемым попутчиком из Ривы, а в Ваших же интересах, мой друг, поскольку не каждый венецианец может считаться моим старым знакомым».
«Мне нечего бояться", — сказал Андреа. — "Если я Вас не побеспокою, я присоединюсь к Вам на минутку.»
«Вы хотели увидеть меня, не зная меня. То, что секретарь посла должен был сделать для Вас, Ваш друг теперь сделает с еще большей готовностью, если это в его силах».
Андреа покраснел. Впервые он ощутил всё унижение маски, которую носил перед свободным человеком, который после мимолетной встречи несколько лет назад так тепло его приветствовал. Триестский паспорт, который он носил в кармане, давил на него, как свинец. Но и на этот раз его умение контролировать свои внутренние конфликты не подвело.
«Я всего лишь хотел узнать о немецком торговом доме,» — сказал он, — потому что здесь, в Венеции, я занимаю весьма скромное положение клерка и вынужден служить у нотариуса для оказания различных мелких услуг. Но поскольку в Брешии мое положение было ненамного лучше, и все же Вы не сочли меня слишком недостойным Вашего внимания, и оказали его мне вместе с Вашей матерью, Вы должны прежде всего рассказать мне, как поживает эта прекрасная женщина, чей почтенный образ, ее трогательная любовь к Вам и ее великая доброта ко мне живо запечатлелись в моей памяти».
Молодой человек посерьезнел и вздохнул. «Пойдемте ко мне в комнату,» — сказал он. — «Там мы сможем поговорить наедине».
Андреа последовал за ним наверх, и первое, что он увидел, войдя в уютную комнату, — это большой пастельный портрет, висящий над столом. Он узнал яркие глаза и густые волосы Леоноры. Вся пленительная привлекательность молодости и жизнерадостности отражалась на этих улыбающихся губах.
Молодой человек пододвинул два кресла к окну, через которое открывался вид на довольно широкий канал, живописный мост и, между домами на другом берегу, на клирос старой церкви. «Пойдемте, — сказал он, — располагайтесь поудобнее. Может, принести Вам вина или шербета? Но Вы не слышите. Вы поглощены этим несчастным изображением. Знаете ли Вы, кого оно изображает? Знаете ли Вы оригинал, от которого это лишь бледная тень? А, впрочем, кто в Венеции ее не знает? Не рассказывайте мне ничего об этой женщине. Я знаю все, что о ней говорят, и верю всему этому, и все же уверяю Вас со всей серьезностью, что даже, если бы Вы стояли перед ней, Вы бы ни о чем из этого не подумали, а поблагодарили бы Бога, если бы Вам удалось сохранить свои пять чувств в относительном порядке».
«Эта картина Ваша собственность?» спросил Андреа после небольшой паузы.
«Нет; она принадлежала более удачливому человеку, красивому молодому венецианцу, который, как она сама призналась мне, был ее идолом. Этот неосмотрительный человек осмелился предложить мне свою дружбу. Он искупает это преступление в изгнании, а моим наказанием теперь является то, что он завещал мне этот портрет, и что я видел, как глаза оригинала плачут по нему.»
Говоря это, он стоял перед портретом, глядя на него восторженным, меланхоличным взглядом. Андреа смотрел на него с глубоким сочувствием. Он не был красавцем, но пленял сочетанием юношеской мягкости в чертах лица и мужской серьезности и огня в его выражении. Даже в движениях его высокой фигуры были очевидны благородство и энергия. Невольно Андреа воскликнул: «Как же так получилось, что Вы, даже Вы, могли полюбить эту женщину, которая так мало для Вас значит!»
«Любовь?» — ответил немец странно мрачным тоном. «Кто Вам скажет, что я люблю её так, как когда-то любил в Германии, как только любовь заслуживает этого названия? Это иное, скорее, я одержим ею, я влачу эти оковы со скрипом и стонами, и примите моё признание, что я стыжусь этой слабости, и всё же наслаждаюсь ею. Я никогда прежде не знал, как вся земная радость меркнет по сравнению с ощущением, когда твоя шея сдавлена самим тобой наложенным ярмом, и, когда ты превращаешь всю свою мужскую гордость в прах ради улыбки этих глаз».
Его лицо покраснело; только сейчас он заметил, что Андреа давно отвернулся от картины и слушал его с глубокой печалью. «Я вас умоляю», — сказал Розенберг. «Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Как дела? Почему Вы уехали из Брешии?»
«Вы ничего не рассказали мне о своей матери», — перебил его Андреа. «Какая женщина! Даже малознакомый человек испытывает желание почитать ее как мать».
«Продолжайте,» — сказал Розенберг. — «Возможно, Ваши слова освободят меня от этого злого наваждения, под которое я попал. Не то чтобы Вы рассказали мне что-то новое. Но, услышав от Вас, какая она мать и какого неблагодарного ребенка она вырастила из меня, я, возможно, вернусь к своему долгу. Поверите ли, я уже получил от нее три письма, в которых она умоляет меня покинуть Венецию и приехать к ней в Вену? Ей снится, что здесь меня ждет несчастье. Она и не подозревает, что со мной; и всё же ничто другое не удерживает меня здесь, кроме женщины, к которой я ни за что на свете не подпустил бы никого. — Но нет, — продолжил он, — чтобы не переборщить: мне действительно было бы трудно взять отпуск в данный момент. Мой начальник, граф, убедил себя в моей незаменимости, и сейчас у него столько дел, которые ему самому кажутся обременительными. Вам известно, что мы здесь незваные гости. Люди отказываются смотреть в ту сторону, откуда может исходить реальная опасность, и лелеют предрассудок, что власть, которую мы представляем, причастна ко всему враждебному, что происходит в Венеции.
Они зашли так далеко, что возложили на нас ответственность за убийство Веньера, поступок, который я ненавижу всем сердцем, так же, как и считаю его инициаторов недальновидными политиками. Скажите мне сами, дорогой друг,» продолжал он с безудержным рвением, возможно, не без намерения обрести еще одного защитника в Венеции, «скажите мне сами, есть ли хоть малейшая перспектива достичь цели, свержения трибунала, этим преступным путем? Давайте на мгновение отложим в сторону моральный аспект: вообще возможно ли, чтобы такой масштабный заговор оставался в секрете здесь, в Венеции, так долго, как это потребовалось бы для достижения цели запугивания?»
««Это немыслимо», — спокойно ответил Андреа. «Что знают три венецианца, то знает и Совет Десяти. Тем более удивительно, что на этот раз всё подано так плохо».
«А теперь предположим, что заговорщикам удавалось бы совершать убийство за убийством по своему желанию, что, по-видимому, и было их целью, и что, несмотря на окружающую их секретность, не нашлось бы никого, кто рискнул бы жизнью ради столь опасного акта — к чему бы это привело? Аристократии с такой чудовищной организацией, как венецианская, для существования и защиты от угрожающих волн народной воли необходима прочная плотина вечной диктатуры, которую пришлось бы возводить снова и снова в более мягких или более жестких формах. Где же те элементы, из которых могла бы сформироваться истинная республика со свободными институтами? У вас есть правящая каста и подданные, сотни правителей и тысячи простолюдинов. Где граждане, без которых свободный город-государство невозможно? Ваши дворяне позаботились о том, чтобы простой человек никогда не достиг гражданской сознательности, чувства ответственности и истинной, осознанной жертвенности ради великих целей. Они никогда не позволяли плебеям заботиться об интересах государства. Но поскольку правление восьмисот тиранов было слишком громоздким, слишком разрозненным и слишком болтливым, чтобы оказывать какое-либо реальное влияние на внутреннюю политику страны, или на ту, что за рубежом, эти синьоры предпочли поработить себя и подчиниться игу безответственного триумвирата, который, по крайней мере, возник из их собственных рядов. Они предпочли видеть, как их собственные члены становятся жертвами этого трехглавого идола без закона и справедливости, вместо того чтобы жить под защитой законов и прав, которые сделали бы их равными народу.»
«Вы говорите всё как есть,» — бросил Андреа, «Но разве так должно оставаться?»
«Оставаться на прежнем месте — или ухудшиться. Ибо посмотри, мой дорогой друг, как ужасно их же оружие обернулось против них же. Пока Республика играла свою роль среди народов Европы, внутреннее давление этой диктатуры уравновешивалось ее внешними успехами. Венеция никогда бы не достигла таких высот политической власти и неизмеримого богатства. Оставаться на прежнем месте — или ухудшиться. Ибо посмотри, мой дорогой друг, как ужасно острие их оружия обернулось против них же. Пока Республика играла свою роль среди народов Европы, внутреннее давление этой диктатуры уравновешивалось ее внешними успехами. Венеция никогда бы не достигла таких высот политической власти и неизмеримого богатства в прошлом веке, которые мы видим и сегодня, без этой концентрации всех ее сил в руках безжалостных тиранов.
Как только исчезли единственные цели, которые могли оправдать такие насильственные методы, неприкрытая тирания осталась во всей своей бесформенности и, чтобы не бездействовать и не считать себя устаревшей, начала бушевать внутри себя. Диктатура в мирное время, будь то один или три правителя, всегда представляет смертельную опасность для любого государства, большого или малого. Здесь же эта болезнь зародилась слишком давно, и зашла далеко, чтобы ее можно было вылечить. Зародыши истинной буржуазии, из которых должна была вырасти новая жизнь для республики, сгнили; из-за многовековой системы террора, из-за сети изощренного шпионажа, всякое доверие, всякая честность, безопасность и любовь к свободе были подавлены, и здание, которое кажется таким искусственно и прочно построенным, рухнет, как только отслоится цемент страха.»
«Ваши доводы могли бы стать вескими», — ответил Андреа после паузы, — «но это доводы чужестранца, который ничего не может себе позволить, и объявляющего эту республику обреченной на гибель. Вам вряд ли удастся убедить венецианца в том, что болезнь его старого родного города не стоит хотя бы последней попытки ее излечения.
«Но Вы не венецианец.»
«Вы правы, я всего лишь из Брешии, и мой город сильно пострадал от гнета Венеции. Тем не менее, я не могу полностью скрыть глубокого сочувствия к этим отчаявшимся людям, которые пытаются своими ножами вырезать гноящуюся раковую опухоль тайного царства террора. Достигнут ли они своей цели, … предначертано судьбой. У меня слабое зрение; я воздержусь от чтения этих слов.
Оба мужчины молча смотрели в окно на канал. Их кресла стояли близко друг к другу. Солнце палило, и они не искали убежища от изнуряющей жары.
«Видите ли,» наконец начал молодой человек с улыбкой, «для дипломата, да еще и заслужившего свой опыт в Венеции, я слишком мало научился осторожности. Мы встречались всего один раз, и сегодня я без колебаний высказываю Вам свое мнение о происходящем здесь. Но, конечно, я уверен, что обладаю достаточными знаниями о человеческой природе, чтобы понимать, что человек с таким умом, как у Вас, не может служить этой Синьории».
Андреа молча протянул руку. В тот же миг он повернул лицо и увидел в нескольких шагах позади себя своего коллегу Самуэля, стоящего посреди комнаты в покорной позе. Тот тихо открыл дверь и, сделав множество поклонов, незаметно прошёл по коврам комнаты. «Ваша Светлость,» сказал он, повернувшись к Розенбергу и отдалившись от Андреа, «прошу прощения за то, что вошёл без предупреждения. Слуги не было в прихожей. Я принес вам заказанные драгоценности; вещи, Ваша Светлость, такие, какие могла бы носить сама прекрасная Эстер».
Он достал из карманов коробочки и ларчики и аккуратно разложил свой товар на столе, подчеркнув еврейскую купеческую сущность, которую он всячески старался скрыть. Пока немец рассматривал украшения, Самуэле одобрительно взглянул на Андреа, который повернулся к нему спиной и подошел к окну. Он понял цель визита еврея в это время. Шпион должен был следить за шпионом, старый лис — за пробным экземпляром новичка.
Тем временем Розенберг выбрал ожерелье с рубиновой застежкой и заплатил требуемую евреем цену, не торгуясь. Он бросил ему золотые монеты, кивнул в знак того, что разговор окончен, не отвечая на его болтовню, и отступил к окну.
«По вашему выражению лица,» — сказал он, — «я вижу, что Вы меня жалеете и считаете сумасшедшим. Действительно, мне было бы разумнее выбросить этот сверкающий драгоценный камень в канал, чем надеть его на белую шею Леоноры. Но какая польза от всей моей мудрости против этого демона?»
«Я убежден,» — ответил Андреа, — «что Ваше разочарование не заставит себя долго ждать. Но я должен Вас еще раз предупредить. Вы знаете того еврея, который только что нас покинул?»
«Я его знаю. Он один из шпионов, которых Совет Десяти нанимает в нашем Доме. Он зарабатывает на жизнь грехом. Ведь весь наш секрет в том, что мы честны. И поскольку они считают это совершенно невозможным, они считают нас самыми опасными и скрытными. Только ради Вас мне неприятно, что этот негодяй проник сюда именно сейчас. Он видел, как Вы пожали мне руку. Гарантирую Вам, что не пройдет и часа, Ваше имя будет внесено в черную книгу Трибунала.»
Андреа горько усмехнулся. «Я их не боюсь, мой друг» — сказал он. «Я мирный человек, и моя совесть чиста».
С тех пор прошло четыре дня. Андреа продолжал жить своей обычной жизнью, регулярно появляясь по утрам в нотариальной конторе и дежуря по вечерам, хотя теперь, когда он установил тесные отношения с высокопоставленными полицейскими, его хорошая репутация на улице Кортезия уже не имела для него большого значения.
В субботу вечером он попросил у госпожи Джованны ключ от дома. Она похвалила его за то, что он сделал исключение из своего правила. По ее словам, сегодня это стоило затраченных усилий; посещение похоронной церемонии выдающегося господина Веньера в Сан-Рокко могло бы ее соблазнить. Но она боялась толпы, и, кроме того, он прекрасно знал, почему именно это событие вызывало у нее такой страх.
Андреа сказал, что он тоже предпочитает избегать ночных столпотворений. От них у него сдавливало в груди. Он хотел доехать до Лидо на гондоле.
Он оставил старую женщину и направился в сторону, противоположную Сан-Рокко. Было уже восемь часов, моросил мелкий дождь, но это не остановило людей, стекавшихся к церкви на другом берегу канала, где в это время должен был состояться похоронный обряд по убитому государственному инквизитору. Темные фигуры, некоторые в масках, другие прикрывающие лица от пронизывающего дождя полями шляп, спешили мимо него к переправам или мосту Риальто, и по воздуху разносился глухой звон колоколов. На боковой улочке Андреа остановился, вытащил маску из пальто и повязал ее на шею. Затем он подошел к ближайшему каналу, запрыгнул в гондолу и крикнул: «В Сан-Рокко!»
Величественная старинная церковь уже была ярко освещена бесчисленными свечами, и огромная толпа хлынула вокруг пустого катафалка, который мрачно возвышался посреди нефа, лишенный цветов и венков. У его начала стоял лишь большой серебряный крест, а по бокам черного балдахина красовались гербы дома Веньер. Венецианская знать заняла свои места на обитых черной тканью скамьях, которые как в амфитеатре поднимались по всей глубине хора, в таком великолепии, которое редко можно было увидеть даже на важных заседаниях Великого Совета. Никто не смел отсутствовать, ибо все были обеспокоены тем, чтобы не возникло ни малейшего сомнения в искренности их скорби по усопшему. Иностранные посланники сидели на отдельной платформе. Их ряд тоже был полным.
С высоты зазвучали трубы торжественным вступлением к Реквиему, и хор в полном составе, сопровождаемый органом, начал траурную мелодию, которая сокрушительно разнеслась по церкви и была слышна снаружи, на площади, и далеко на соседних улицах многочисленной толпе.
Мелкий дождь, который продолжал капать, ночная тьма, из которой вдали чудесным образом светились яркие витражи окон церкви в форме роз, робкое жужжание и гул тысяч людей вселяли ужас вокруг церкви, которому мало кто осмеливался противостоять. Чем ближе ко входу в это величественное пространство, вмещающее в себя все грандиозное и могущественное в Венеции, тем благоговейнее становилось молчание вокруг.
Из черных масок, которые, согласно древнему обычаю, в большом количестве появлялись среди толпы как во времена траура, так и во времена радости, немало тревожных взглядов устремлялось в яркий портал, ведущий к катафалку, который предупреждал о конце света и бренности земной власти еще более отчетливо, чем слова песнопений.
По боковой улочке, которая в то время вела через темные аркады к площади Сан-Рокко, быстро шли двое мужчин, разговаривая друг с другом. Они не видели, что в темноте зданий за ними следовал третий мужчина, тщательно скрытый плащом и в маске, то приближаясь, то оглядываясь, а затем снова давая им свободно двигаться дальше. Двое других мужчин были без масок. Один из них был седовласым синьором с благородной осанкой; его спутник выглядел моложе и принадлежал к более низкому социальному слою. Он внимательно слушал каждое слово старика и лишь изредка отпускал скромные замечания. Они подошли к месту, где яркий свет от освещенного дома заливал переулок. Внезапно их обогнала маска, и, когда они проходили мимо, из-за колонны резко взглянула им в лицо. На мгновение из темноты отчетливо вырисовались черты государственного секретаря инквизиторской службы. В зале Тайного трибунала также звучал голос старика, того, который прямо в лицо Андреа Дельфину сказал, что тот — Кандиано.
«Теперь возвращайтесь, — заключил старик, — и немедленно займитесь этим делом. Великий Капитан занят в Сан-Рокко, как вы знаете; но небольшого отряда его людей будет достаточно, чтобы арестовать их обоих. Вы должны внушить им, что это нужно сделать тихо. Вы должны немедленно провести первый допрос, так как я вряд ли вернусь раньше полуночи. Если вам нужно будет сообщить что-то срочное, вы найдете меня в доме моего зятя после окончания церемонии».
Они разошлись, и старик, шагая по пустынной аркаде, направился к площади Сан-Рокко. Музыка в церкви только что стихла, и все взгляды обратились к кафедре, на которую с трудом поднялся белоглавый старик, папский нунций, опираясь на двух молодых священников, чтобы обратиться к собравшейся знати и народу Венеции с речью. Ни звука не раздалось; слабый голос старика, отчетливо слышимый издалека, начал молитву о том, чтобы Господь благосклонно взирал на нас и из сокровищницы Своей вечной мудрости и милосердия даровал утешение и просветление встревоженным душам, рассеял тьму, скрывающую вину и предательство от земного суда, и посрамил дела тьмы.
Не успели затихнуть возгласы «Аминь», как из портала раздался гулкий ропот, который с молниеносной скоростью распространился по нефу церкви, достигнув даже скамеек знати, так что в одно мгновение огромное собрание закачалось и забурлило, словно бушующее море. На мгновение все беспомощно уставились на порог, через который ворвался ужас. Факелы теперь можно было увидеть, как через главный портал по темной площади несутся факелы, и пока все затаив дыхание слушали, внезапно из множества голосов в церкви раздался крик: «Убийца! Убийца! Спасайся, кто может»
Снаружи, в ужасе, толпа хлынула к месту, где несколько факелов с трудом противостояли ветру и дождю. Сбиррены, прибывшие на место происшествия по приказу Великого Капитана при первых признаках опасности, обнаружили в темноте переулка неподвижное тело, из бока которого все еще хлестала кровь. Когда факелы приблизились, в ране был виден кинжал со стальной крестообразной рукоятью, а из уст в уста ошеломленной толпы были высечены и прошептаны слова: «Смерть всем государственным инквизиторам!»
Первый толчок землетрясения, несмотря на ужасающее предупреждение о том, что стоишь на вулканической почве, еще не сотрясает душу до основания. Удивление и растерянность слишком сильно смешиваются с ужасом; действительно, там, где последствия не слишком заметны, люди, стремясь восстановить равновесие, часто склонны ради душевного спокойствия считать это всего лишь галлюцинацией. Только повторение разрушительного, неизбежного и безжалостного опровергает любую веру в ошибку, любую надежду на то, что это событие могло произойти по чистой случайности. Повторение опасности увековечивает страх и указывает на неизмеримую череду ужасов, от которых ни мужество, ни трусость не могут обеспечить ни малейшей защиты.
Похожий эффект ощущался в Венеции, когда стало известно о втором нападении на государственного инквизитора. Власти не смогли скрыть того факта, что раненый был не кем иным, как высокопоставленной фигурой. Никто не мог отрицать, что дерзость, с которой был нанесён второй удар, и относительный успех, подтолкнули преступника к продолжению насилия. Правда, на этот раз кинжал, отражённый шёлковым нижним бельём, не убил жертву мгновенно. Но рана, тем не менее, поставила под угрозу его жизнь и, в любом случае, парализовала работу Тайного Трибунала, поскольку он не мог вынести вердикт без единогласного согласия трёх своих членов. Таким образом, его правление было временно парализовано, и, что ещё важнее, непроницаемая тайна, в которую окутывалась враждебная власть, разрушила веру во всеведение и всемогущество триумвирата и в конечном итоге подорвала самоуверенность и безжалостную энергию его членов.
Какие же меры предосторожности оставались, и какие средства тайного расследования все еще были неисчерпаемы? Разве они не поклялись в глубочайшей тайне торжественной клятвой относительно переизбрания третьего инквизитора в Совете десяти?
И все же, всего несколько дней спустя, удар обрушился так же неизбежно, как будто упал с неба, прямо на новоизбранного лидера. Все подозрительно переглянулись. Возникла мысль, что измена таится в самом сердце власть имущих, что тираны совершили самоубийственный шаг к своей власти. Секретарь инквизиции, который незадолго до нападения произнес свои последние слова раненому, был арестован. Его подвергли пыткам и угрожали ужасной смертью. Но даже это оказалось бесполезным. И к чему же привело расширение тайной полиции, массовый набор новых шпионов среди слуг знати и иностранных послов, в гостиницах, арсеналах, даже в казармах и монастырях? Одной половине Венеции платили за слежку за другой половиной. Значительная сумма должна была быть выплачена за малейшую информацию, которая помогла бы раскрыть заговор.
Теперь число шпионов утроилось. Но поскольку они искали заговор среди знати, они мало чего ожидали от меры, предназначенной только для беднейших слоев населения. Они делали многое просто для того, чтобы создать видимость активности, хотя на самом деле их действия были напрасными. Появились строгие постановления, предписывающие закрытие гостиниц и таверн с наступлением темноты; ношение масок и любого оружия было запрещено под суровым наказанием; всю ночь шаги стражников эхом разносились по улицам, и можно было услышать, как гондолы проплывают мимо часовых на каналах. Никто из желающих покинуть Венецию не получал паспорт, а на входе в порт стоял большой сторожевой корабль, который останавливал каждое транспортное средство и требовал пароль даже у чиновников Республики, прежде чем им разрешалось проехать. Далеко за пределами Террафермы распространялись слухи об этих зловещих событиях, которые, как обычно, быстро распространялись Те, кто планировал поездку в метрополию, откладывали её. Те, кто намеревался установить торговые отношения с венецианским домом, предпочитали дождаться исхода этих потрясений, грозивших пошатнуть основы Республики. Последствия вскоре стали очевидны. Жизнь городов, казалось, опустела и замерла. Безусловно, было неприятно оставлять карты и вино с наступлением темноты, подвергаться обыску на предмет спрятанного оружия каждым охранником, которому это приходило в голову, и, будучи честным, ни на секунду не чувствовать себя в безопасности от коварства доносчиков.
Среди немногих, чья жизнь и деятельность, казалось, не были затронуты гнетущей атмосферой, был Андреа Дельфин. На следующее утро после преступления его, как и остальных членов группы секретных агентов, допросил преемник того несчастного секретаря, который его нанял. Он интересовался его наблюдениями. Андреа рассказал историю о поездке в Лидо, во время которой, по его словам, намеревался оценить настроение среди рыбаков.
То, что ему удалось сообщить из гостиницы австрийского посла и дворца графини были безобидные факты, уже известные трибуналу, — по крайней мере, это свидетельствовало о его рвении погрузиться в свою работу. Его друг Самуэль не преминул описать ту показную близость, с которой он наблюдал за жителем Бреши и секретарем посольства. Андреа спокойно защищался, и старое знакомство из Ривы могло только пойти на пользу намерениям трибунала. Таким образом, едва ли проходил день, чтобы, закончив работу у нотариуса, он не навестил своего немецкого друга, для которого беседа с этим серьезным человеком, омраченным тайной печалью, постепенно стала необходимостью в его уединении от остального общества. Он безоговорочно доверял Андреа, и если он избегал политических тем в разговорах с ним, то скорее потому, что, учитывая их разные национальности, он не мог надеяться на взаимопонимание, из-за опасений, что Андреа может воспользоваться его откровенностью. Он даже со смехом сказал ему, что его предупреждали о нем как о шпионе трибунала. Непринужденность, с которой он ежедневно переступал запретную черту иностранного посланника, была, конечно же, очевидна.
«Я не дворянин», — спокойно говорил Андреа. — «Этим десяти мужчинам совершенно ясно, что я не стремлюсь к дипломатическим связям; они даже не потрудились меня предупредить. Но я привязался ко всем вам и сожалел бы, если бы мне пришлось отказаться от своего неприятного общества, ведь я совершенно одинок. Даже моя добрая хозяйка, которая раньше развлекала меня часок своими пословицами, больше не заходит в мою комнату. Она больна, больна Венецией и бледными тенями, которые её преследуют».
Так оно и было. После второго покушения на государственную инквизицию Джованна провела день, погруженная в глубокие размышления, и с наступлением ночи ее волнение только усиливалось. Теперь она была твердо убеждена, что виновником был призрак ее Орсо; ведь только бесплотная тень могла во второй раз ускользнуть от тысяч бдительных глаз, охраняющих покой в Венеции. Она надела свои лучшие наряды и, ожидая визита своего покойного возлюбленного, решила остаться наверху лестницы, готовая принять его, на всю ночь. В трогательном состоянии растерянности она поставила любимую трубку мужа на накрытый стол с тремя стульями вокруг и никак не могла уговорить себя откусить кусочек. Она не спала большую часть ночи. Только когда в коридоре погас свет, Мариетта, позвав Андреа на помощь, смогла отвести бедную женщину обратно в комнату и уложить в постель. У неё поднялась температура, не опасная, но достаточно высокая, чтобы лишать её сознания на несколько часов каждый день. Андреа наблюдал за всем этим с глубоким состраданием, и трогательные слова, вырывавшиеся из подсознания больной женщины, сильно мучили его. Он должен был убедить себя, что несёт вину за страдания этой доброй души, и печальные взгляды Мариетты тяготили его больше, чем все кровавые тайны, которые он хранил в себе.
Отягощенный этим бременем, Андреа однажды днем прогуливался мимо Дворца дожей и долго стоял у узкого канала, протекающего под высокой аркой Моста Вздохов. Всякий раз, когда его решимость ослабевала и он начинал сомневаться в честности занимаемой им судебной должности, он искал убежища в этом месте и, глядя на древние стены, за которыми тысячи жертв безответственной власти вздыхали и стонали, укреплял свою веру в справедливость и необходимость своей миссии.
Солнце пронизывающими лучами пробивалось сквозь сентябрьский туман, поднимающийся над водой. Эта набережная, обычно многолюдная, была зловеще тиха. Мрачные взгляды солдат, грохочущих под аркадами дворца своим снаряжением, казалось, были напуганы шумным весельем прохожих. Андреа отчетливо слышал, как его зовут из гондолы, приближающейся к Пьяцетте. Он узнал своего друга, секретаря венского посла.
«Вы располагаете временем?» — окликнул его молодой человек. — «Садитесь, прокатимся немного. Я спешу и хотел бы еще с Вами поговорить.»
Андреа сел в гондолу, и другой мужчина протянул ему руку с особой теплотой. «Как же я рад, мой дорогой Андреа, что мы случайно встретились здесь. Мне было бы очень жаль уезжать, не попрощавшись с Вами, и все же я не осмелился навестить Вас или позвать, так как это, несомненно, вызвало бы подозрения».
— Вы уезжаете? — почти с тревогой спросила Андреа
- Полагаю, мне придётся. Вот, прочитайте это письмо от моей дорогой матери и скажи, могу ли я ещё дольше медлить.
Он достал письмо из кармана и передал его другу. Старушка умоляла сына приехать к ней без промедления, если он дорожит ее здоровьем и действительно хочет, чтобы она смогла поспать хотя бы час. Слухи из Венеции, его должность, которая подвергала его большей опасности, чем других, тот факт, что до нее дошло лишь три его письма — она не знала, чья это вина — все это терзало ее нарушало душевный покой, а врач не хотел брать на себя ответственность, пока ее сначала не утешит и не успокоит визит сына. В этих строках чувствовалась безграничная материнская преданность и глубокая скорбь, настолько сильная, что Андреа не мог читать их без волнения.
«И всё же,» — сказал он, возвращая бумагу, — «я почти жалею, что Вы сейчас уезжаете, хотя и знаю, что Ваша мать считает часы до Вашего возвращения. Не потому, что я останусь совсем один, когда Вас не станет, а я останусь здесь, как привидение, а потому, что сейчас неразумно покидать Венецию, ведь Вас будут подозревать в том, что Вы уезжаете из предосторожности.»
«Ни капельки. Как это возможно, если я работаю в посольстве?»
«Поэтому будьте вдвойне осторожны. Во многих домах Венеции двери открывались вежливо, и, переступившие порог, падали в пропасть. Если Вы последуете за мной, не показывайтесь здесь, в городе, так открыто и без маски в последние часы перед отъездом. Вы не можете знать, что может быть сделано, чтобы предотвратить это. — Но что мне делать?» — спросил молодой человек. «Вы же знаете, что маски запрещены.»
«Так что оставайтесь дома, и пусть высокопоставленные лица этой республики напрасно ждут Вашего прощального визита. — А когда Вы отправляетесь в путешествие?»
Завтра утром в пять. Я думаю, что уеду на месяц и, надеюсь, смогу успокоить мать. Теперь, когда я твердо решил, что должен освободиться, я почти смирился с этой радикальной мерой, хотя она значительно сократит мою жизнь. Возможно, освободившись от заклятия моей колдуньи, я смогу навсегда избавиться от ее власти. Но поверите ли, мой друг, я дрожу перед разлукой, как будто не смогу этого вынести?»
«Лучше всего немедленно разлучиться с ней. Вы не должны больше видеться с ней до поездки?»
«Вы требуете невозможного».
Андреа взял его за руку. «Мой дорогой друг,» — сказал он с той же искренностью, что и всегда, — «я не имею права требовать от Вас ни малейшей жертвы. Чувство сердечной привязанности, которое с самого начала притянуло меня к Вам, само по себе щедро вознаграждается, и я не смею просить у Вас ничего во имя этой дружбы. Но, глядя на образ той благородной женщины, чьи слова любви Вы только что мне доверили, я умоляю Вас: больше не ходите в дом графини. Больше, чем я знаю о ней, и больше, чем Вы сами не отрицаете, моя интуиция подсказывает, что для Вас этот визит обернется несчастьем, Вы не должны с ней встречаться перед отъездом. Обещайте мне, мой дорогой!»
Он протянул ему руку. Но Розенберг не принял её. «Не требуйте от меня твёрдого обещания, "— сказал он, серьёзно покачав головой. — "Достаточно того, что у меня самые лучшие намерения следовать Вашему совету. Но, если демон окажется сильнее меня и одолеет всё, чему я сопротивляюсь, я бы испытал двойное горе: неверность себе и Вам. Но Вы не представляете, чего может добиться эта женщина, если захочет».
Они замолчали и еще некоторое время, погруженные в свои мысли, плыли по безжизненной воде, которая медленно отступала, словно болото, перед килем их гондолы. Недалеко от Риальто Андреа попросил разрешения выйти. Он передал молодому человеку привет для его матери, а на вопрос, останется ли он в Венеции через месяц, мрачно пожал плечами.
Они долго держались за руки и расстались, тепло обнимая друг друга, перед тем, как гондола причалила. Вновь умное и доверчивое лицо молодого человека выглянуло из люка в черном навесе, и он кивнул своему другу, который все это время стоял, погруженный в свои мысли, на ступеньках у воды. Расставание причинило им обоим больше боли, чем они ожидали.
Андреа, в частности, долгое время считавший себя свободным от всех уз, связывающих людей, преследующий единственную ужасную цель, которую он перед собой поставил, казалось, забыл обо всех мелочах жизни, задавался вопросом, насколько мучительна была мысль о том, что теперь ему придётся обходиться без этого молодого человека несколько недель. Вскоре, однако, у него возникло желание никогда больше не встречаться с ним здесь, пока его работа не будет завершена.
Он решил написать письмо матери друга, в котором таинственными предостережениями убедил бы её больше не соглашаться на возвращение сына в Венецию. Когда эта мысль пришла ему в голову, с его плеч свалился огромный груз. Он немедленно отправился домой, чтобы осуществить свой план.
Но в своей серой комнате, куда никогда не проникал луч солнечного света, а пустая стена переулка негостеприимно выглядывала сквозь железную решетку, он, как только сел писать, был охвачен таким сильным беспокойством и тревогой, что бросил ручку и стал расхаживать взад-вперед, словно хищник в клетке. Он прекрасно понимал, что это чувство не исходит из глубин его совести, что никакой страх перед тем, что его секрет будет предан и предан мести, не смешивался с душевным смятением.
Когда тем же утром он снова предстал перед секретарем трибунала, он убедился в полной беспомощности тиранов. Раненый государственный инквизитор все еще лежал между жизнью и смертью. Чем дольше длилось это состояние неопределенности, тем больше ставилось под сомнение само существование триумвирата. Еще один счастливый удар по шаткому зданию — и оно навсегда рухнет. Андреа ни на мгновение не сомневался, что Провидение, направлявшее его до сих пор, обеспечит успех и в этом последнем начинании. Он никогда не колебался в выборе своей миссии. И если сегодня смутное предчувствие великого несчастья тревожило его, то его собственные действия и планы не имели к этому никакого отношения.
Уже стемнело, когда он услышал слабый кашель у окна Смеральдины — это был условный сигнал о том, что девушка хочет с ним поговорить. В последнее время он несколько забросил её и был рад возобновить общение сегодня, отчасти чтобы отвлечься от собственных мыслей, отчасти чтобы сохранить доступ к трибуналу, получая новости из дворца графини, и, возможно, даже чтобы связаться с одним из инквизиторов. Он быстро подошёл к окну и помахал рукой. Она встретила его холодно и снисходительно.
«Вы держитесь на расстоянии,» — сказала она, — «похоже, Вы завели других знакомых, которые Вам нравятся больше, чем соседка». Он заверил ее, что его чувства к ней остались неизменными.
«Если это правда,» — сказала она, — «то я верну Вам свое расположение. Сегодня было бы неплохо снова спокойно поболтать. Моя графиня устраивает игорный вечер с молодыми синьорами. Вряд ли они уйдут раньше полуночи, и к тому времени мы с ней тоже сможем собраться, а пока я обеспечу нас всем необходимым из кухни и буфета».
«Этот приглашенный немец, тот, о котором ты говорила, тот которого графиня так часто видит?»
«Кого? О ком Вы думаете! Он так ревнует, что не переступит порог, если почувствует здесь компанию. К тому же, он уезжает. Мы не позволим этому обстоятельств нас расстраивать.»
Андреа вздохнул с облегчением. «Я буду здесь, у окна, в десять часов», — сказал он; «или мне подойти к входной двери?»
Она задумалась. «Сделайте вот что», — сказала она. — «Швейцар — Ваш хороший знакомый, и хозяйка наверняка дадут Вам ключ. Или Вы собираетесь изображать из себя добродетельного человека перед маленькой Мариеттой? Знаете, а я начинаю всерьез ревновать к этому ничтожному созданию?»
«К Мариетте?»
«Она либо без ума от Вас, либо я слепа. Просто посмотрите на неё. Разве она не изменилась, и она больше не поёт, хотя раньше приходилось затыкать уши? И сколько часов я жаловалась на то, что она пробирается в Вашу комнату и роется в ваших вещах, пока Вас нет!»
«Она читает мои книги; я сам разрешил это. Если она больше не поёт, то потому что её мать больна.»
«Вы хотите её оправдать, но я и так достаточно знаю, и, если я узнаю, что она плохо обо мне говорила, чтобы увести Вас, я выцарапаю ей глаза, этой завистливой ведьме.»
Она захлопнула окно, и он долго думал над её словами. Раньше мысль о том, что он может быть неравнодушен к этой очаровательной девушке, заставила бы его кровь закипеть. Теперь же его мысли были заняты тем, как ему следует спланировать свой путь, чтобы не пересекать спокойный путь этой ничего не подозревающей души. Затем он вспомнил различные мелкие детали, которые, казалось, подтверждали мнение Смеральдины. Он отрицал их по отдельности. Но ему пришлось принять их совокупность. «Я должен уйти отсюда», — сказал он себе. «И всё же, где я могу быть в такой же безопасности, как в этом доме?»
В назначенный час той ночью он оказался у дворцовых ворот, которые сквозь светлые окна выходили на угловатую площадь. Ночь была безлунной и мрачной, в воздухе витала ранняя осень, а немногочисленные прохожие, еще остававшиеся на улицах, кутались в короткие пальто. Андреа, стоя в ожидании, пока его впустят, вспомнил вечер, когда другой Кандиано переступил этот порог, чтобы встретить смерть. Он вздрогнул. Его рука, которую вскоре нежно взяла служанка, открывшая дверь, была холодной.
Она проводила его в свою комнату, но еда и питье, на которых она настаивала, были для него невозможны, хотя она не пожалела средств для стола своей госпожи и приготовила для подруги лучшие блюда. Он сослался на болезнь, и она приняла это, поскольку он не отказался проиграть ей несколько дукатов в таро. Он также принес ей еще один подарок, поэтому она стерпела то, что сегодня снова увидела в нем такого немногословного и сдержанного любовника. Она ела и пила с еще большим удовольствием, устраивала всякие шалости и называла ему имена молодых венецианцев, собравшихся у графини, чтобы поиграть в азартные игры.
«Там все по-другому,» — сказала она; — «золото не считают, его ставят полной горстью на карту. Хотите взглянуть? Вы уже знаете эти трюки».
«Ты имеешь в виду трещину в стене? Но разве они не в зале?»
«Нет, в комнате графини. Зал используется только для торжественных балов во время карнавала. Он ненадолго замолчал. Расширение его знаний о знати было бы ему только на пользу.
«Отведи меня туда,» — сказал он. «Скоро мне это надоест, и я не буду тебе изменять долго.»
«Только не влюбляйтесь в мою графиню,» — пригрозила она. — «Я не шучу, когда дело касается ревности, и, к сожалению, некоторые считают мою госпожу красивее меня.»
Он попытался присоединиться к ее шуткам, и они, продолжая шутить, вышли из комнаты. Снаружи они встретили лакеев в ливреях, которые, казалось, ничуть не смутились присутствием девушки. Они пронесли мимо серебряные чаши и тарелки, расчищая путь к большому залу. Там было так же темно, как и в первый раз; но в соседнем зале царила более веселая и оживленная атмосфера, и Андреа, заняв свое неудобное место высоко на галерее, едва узнал комнату.
Высокие настенные зеркала отражали свет свечей в сто раз сильнее, их золотые рамы ловили рассеянный свет, и отражение взмывало к потолку. Тем временем украшения прекрасной Леоноры сверкали, и Андреа ясно узнал ожерелье с рубиновой застежкой, которое его немецкий друг купил у Самуэля. Камень лежал, словно красное пятно крови, на ее белой груди. Но их взгляды устало и безразлично устремлялись на карты, и, оглядывая лица молодых людей, становилось ясно, что никто из них не привлек их внимания. И все же гости изо всех сил старались быть любезными. Они сопровождали свои ставки самыми веселыми шутками и проигрывали золото быстрее, чем теряли хорошее настроение.
Один из мужчин, который, казалось, уже всё проиграл в азартные игры, сидел в кресле между двумя настенными зеркалами и томно напевал баркароллу под аккомпанемент лютни. Другой, немного отдохнув после выигрыша, целился золотыми монетами в узоры на ковре и забыл снова наклониться, чтобы покатать цехины. Тем временем слуги время от времени приносили мороженое и фрукты, а болонка забавно беседовала с большим зелёным попугаем, который сидя на своей позолоченной жердочке, иногда выкрикивал комичные ругательства на хорошем венецианском диалекте в сторону собравшихся.
Подслушивавший на музыкальной сцене уже собирался удалиться, поскольку увиденное вызывало у него крайне неприятные чувства, когда внезапно через высокие двойные двери в игровую комнату вошла статная фигура, которую все присутствующие встретили с удивлением. Это был довольно пожилой господин, но он все еще держал свою седую голову прямо и в его походке не было ничего старческого. Он быстро оглядел молодежь, слегка поклонился графине и попросил гостей не беспокоиться.
«Вы слишком многого требуете, синьор Малапьеро,» ответила графиня. — «Почтение этих молодых людей за Ваши заслуги перед Республикой на море и на суше не позволяет нам продолжать в Вашем присутствии так греховно тратить это благородное время».
«Вы ошибаетесь, прекрасная Леонора,» — ответил старик. — «Я отстранился от государственной службы и уже много лет не посещаю Великий Совет, потому что уважение молодежи мне надоело, и я жаждал просто непринужденного, радостного общения. Но кому в наши дни захочется, чтобы вино открыло сердце, когда за столом сидит член Совета Десяти или даже государственный инквизитор? На государственной службе стареешь быстрее, и я намерен еще какое-то время посмеяться над своими седыми волосами и оставаться молодым, по крайней мере, за бокалом вина, даже если буду ощущать свой возраст в присутствии такой красоты».
«В манерах Вы ничуть не уступаете этим молодым людям,» — сказала Леонора, — «которые считают, что достаточно аккуратно завитой светлой или черной бороды, чтобы иметь право поцеловать любую красивую женщину. Но я прикажу принести закуски, и поднимаю тост за моего редкого гостя».
«Простите меня, моя дорогая подруга. Я пришел не для того, чтобы воспользоваться Вашим гостеприимством. Меня привело сюда лишь желание незамедлительно сообщить Вам новости о Вашем брате, которые прибыли сегодня вечером курьером из Генуи. Они настолько добрые, что я не боюсь испортить настроение прекрасной хозяйки, и поэтому прошу прощения, если я на несколько минут отвлеку внимание этого благородного господина от Вас. Могу ли я войти с Вами? — сказал он, указывая на дверь в затемненный зал, к которому он направлялся.
Андреа вздрогнул. Он понял, что не может так быстро и тихо покинуть свое место, чтобы незаметно ускользнуть. И тут открылась дверь в зал, и он услышал, как в зал вошла графиня. Быстро приняв решение, он лег плашмя на пол высокой платформы, перила которой, хоть и были низкими, все еще полностью закрывали его в этом положении. Он услышал шаги старика, идущего вслед за Леонорой, и ответ на вопрос, следует ли принести подсвечник, был отрицательным.
«Мне нужно сказать всего два слова», — крикнул Малапьеро обратно в игровую комнату. «Ни у одного из молодых людей не будет времени меня приревновать». Дверь закрылась за ними, и они прошли перед трибунами.
«Что привело Вас сюда?» — поспешно спросила графиня. — «Вы наконец-то сообщаете мне о том, что Гритти отпускают?» «Вы еще не выполнили условие, Леонора. Какую из венских тайн вы раскрыли трибуналу?»
Была ли это моя вина? Разве я не сделала все, что могла женщина, и не позволила этому упрямому немцу висеть в сети, как рыба без воды? Но с его губ не сорвалось ни слова о делах. И сегодня он уезжает, как Вы знаете. Меня тошнит от злости, что я потратила на него столько времени впустую. Лучше бы он был болен. Почему?
- Он хочет уехать; никто не сможет его остановить. Но мы уверены, что это нанесет огромный вред Республике, если он действительно доберется до Вены. Предлоги для его отъезда не имеют никакого значения. Настоящая причина в том, что ему нужно доложить в Вене о делах, которые он даже секретному курьеру не осмелился бы доверить. И именно поэтому делается все, чтобы предотвратить его поездку.
- Так предотвратите ее. Его уход или пребывание для меня совершенно не имеют значения.
- У тебя есть самый простой способ, Леонора, удержать его здесь.
- Какой же?
- Отправь ему сообщение прямо сейчас, попроси его прийти и убедиться, что ты менее жестока, чем раньше. А если, как это, несомненно, произойдет, он прибудет к тебе сегодня вечером, позаботься о том, чтобы он вскоре заболел.
Она быстро перебила его: «Я дала клятву», сказала она, «никогда больше не соглашаться на подобные требования».
«Вы будете освобождены от клятвы, и Ваша совесть успокоится, Леонора. Не считается, что это средство должно быть смертельным; напротив, этого следует всячески избегать.»
«Делайте, как хотите,» - сказала она. – «Но не вмешивайте меня.»
«Ваше последнее слово, графиня?»
«Я его сказала.»
«Что ж, тогда придется устроить так, чтобы с путешественником произошел несчастный случай по дороге. Это всегда сложнее и подозрительнее.»
«А Гритти?»
«О нем - в другой раз. Позвольте мне проводить Вас обратно к Вашей компании.»
Дверь в зал открылась и снова закрылась. Андреа был в безопасности и смог встать. Но он был парализован от услышанного. Сквозь стену он смутно слышал озорной смех и шутки молодых людей; ужасающая близость смерти и жизни, преступления и безрассудства, которые шли рука об руку с друг с другом, заставляла волосы вставать дыбом. С трудом поднявшись и хромая спустившись по ступеням, он отчаянно искал кинжал, который всегда носил при себе в плаще. Его губы были искусаны до крови. Но ему хватило самообладания снова найти Смеральдину и спокойно сказать ей, что за компанией было довольно забавно наблюдать; однако он больше никогда не будет заглядывать в щель, поскольку едва избежал обнаружения графиней и пожилым гостем. Он надеялся, что они не слышали, как он выскользнул через другую дверь, когда они вошли в тёмный зал. После этого он полностью отдал ей содержимое своего кошелька и ушел.
Самым безопасным вариантом, предложила Смеральдина, было бы выпустить его через окно по доске, избежав таким образом любых подозрений со стороны графини. Она не злилась на него; мост был построен с помощью все той же доски в мгновение ока, и он снова воспользовался им. Решимость совершить серьёзный поступок созрела в его душе. Но на этот раз дело было не только в великом деле, которому он посвятил себя. Речь шла о защите друга от коварного плана, о безопасном возвращении сына в объятия матери и о предотвращении гнусного предательства посредством скорого «правосудия».
Он тихо вышел в прихожую своего дома, присмотрелся и прислушался к полумраку коридора. Дверь его хозяйки была закрыта, но он слышал ее голос в лихорадочном сне, обращенный к тени Орсо. Он дошел до лестницы и осторожно открыл ворота внизу. Улица была пуста; вечный фонарь не мог освещать достаточно далеко в ветреную ночь, но Андреа знал дорогу и поспешил по переулкам, через узкий мост и через канал, ведущий к небольшой площади перед дворцом Леоноры. Он нигде не видел гондолы и должен был предположить, что старик идет домой пешком. Он выбрал место, где ему придется пройти. Глубокий, темный выступ дверного косяка показался подходящим для засады. Здесь он прижался к углу и пристально стал наблюдать за входом во дворец. Но рука, державшая обнаженный кинжал, сильно дрожала, а кровь так сильно прилила к сердцу, что он изо всех сил пытался взять себя в руки. Что же на этот раз восстало в нем против поступка, который он считал священным долгом, приказом высшей необходимости? Он отчаянно боролся с темными голосами, которые, казалось, выманивали его с поста. Его плечо впилось в столб с железной решимостью, и левой рукой он обмахивал лоб, на котором выступили холодные капли. «Держись!» — невольно сказал он себе. «Возможно, если Небеса милосердно позволят, это будет последний раз».
Затем ему пришло в голову, что старика Малапьеро, несомненно, будут сопровождать слуги, и он мгновенно осознал невозможность нанести удар в этом случае. Он почти пожалел, что у него нет сегодня повода вернуться домой с пустыми руками. Но как только он вышел из дверного проема, по другую сторону открылся дворцовый портал, и в серой ночи он увидел величественную фигуру, завернутую в плащ, которая одна переступила порог и приблизилась к нему. Его седые волосы отчетливо развевались под шляпой, быстрые шаги эхом разносились по каменным плитам, и запоздалый путник осторожно прижимался ближе к домам.
Теперь он приблизился к дому, в тени которого стоял мститель; словно предчувствуя приближение опасности, он накинул плащ на лицо и крепко сжал левой рукой рукоять рапиры, которую носил на боку, несмотря на запрет на ношение оружия. Он прошел мимо врага, не заметив его; эта фора дала ему преимущество в десять-двадцать шагов. Одинокий человек уже приближался к мосту. Внезапно он услышал шаги позади себя, обернулся, сбросил плащ, но в тот же миг его высокая фигура рухнула; сталь пронзила его тело.
«Моя мать, моя бедная мать!» — простонал убитый. Затем его голова опустилась на тротуар. Глаза закрылись навсегда.
После этих прощальных слов наступила тишина, длившаяся несколько минут. Мертвец лежал, растянувшись по другую сторону улицы, с раскинутыми руками, словно горячо обнимая свою вероломную жизнь. Шляпа сползла со лба, обнажив каштановые волосы под белыми локонами; его молодое лицо выглядело так, словно оно спит в бледном сумраке ночи. А в шаге от него, у стены ближайшего дома, неподвижный, как статуя, стоял убийца, его глаза впивались в неподвижное лицо юноши, он тщетно, в отчаянном страхе, пытался отрицать ужасающую правду, убедить себя, что его ослепляет призрак, что под этой юношеской маской, в которой виднелась гримаса ада, скрываются черты того старика, который всего несколько мгновений назад устроил ловушку для своего друга Андреаса в доме Леоноры. Разве он не поспешил провернуть эту уловку ради друга? Разве он не хотел отправить сына обратно к матери целым и невредимым? И что бормотал лежащий на земле человек о своей бедной матери? Почему судья и мститель теперь стоял, как приговоренный к смерти, не в силах пошевелить ни одной конечностью, хотя зубы его стучали от смертельного страха, а тело сотрясал мороз?
Кровь, которая застила ему глаза, отступила и устремилась к сердечным камерам. Его взгляд ясно видел кинжал в груди мертвеца. В тусклом сумраке он прочитал слова, которые кропотливо вписал в блокнот собственной рукой: «Смерть всем государственным инквизиторам». Он невольно произнес их вслух, его глаза метались между смертоносным орудием и лицом несчастной жертвы, впитывая ужасающее противоречие между этими словами и этими чертами.
Мысли проносились мимо него с ужасающей быстротой. Внезапно ему стало ясно всё, что здесь произошло и за что никогда не будет искупления. Никакое чудо не помогло, чтобы этот ужас стал реальностью. Всё было настолько естественно, настолько вероятно; это мог понять даже ребёнок. В течение дня молодой человек держался на расстоянии от своей разрушительной, прекрасной врагини. Он хотел уйти, не попрощавшись. Он послал ей весть, и она была настолько равнодушна, что даже пригласила гостей на этот же вечер.
С наступлением ночи он не смог противостоять яростному влечению демона и пошел своим обычным путем. У ворот ему сказали, что графиня не одна. Мгновенно он решил вернуться. И этого самого мгновения было достаточно, чтобы его единственный друг устроил засаду и убил его.
Только когда Андреа все это обдумал ясно, с холодной головой, свойственной человеку в решающие часы, когда исчезает всякое утешение, оцепенение его тела ушло. Он молча бросился к трупу, опустился на колени на тротуар и внимательно посмотрел ему в лицо. Безумный смех, похожий на хрип, вырвался у него, когда он откинул белые кудри с головы мужчины, так жалко обманувшего его. Он вспомнил, что в тот день предупреждал друга не появляться открыто на улицах Венеции. Он сам расставил ловушку для себя и своего друга. Затем он разорвал одежду мужчины и пощупал, бьется ли еще остаток жизни в его сердце. Он приблизился губами к губам молодого человека, чтобы проверить, чувствует ли тот еще дыхание. Все было неподвижно, холодно и безнадежно.
В этот момент дворцовые ворота вновь открылись, и из них вышла высокая фигура в плаще. Свет из коридора упал на седые волосы старого Малапьеро, возвращавшегося домой. Андреа поднял глаза; его поразила едкая ирония ситуации. Вот и человек, от которого он думал, что защищает Венецию, беззащитную толпу знати и простолюдинов, и, конечно же, своего немецкого друга.
Он одиноко шел по дороге, ничто не мешало ему броситься на врага, кинжал был под рукой; но этот кинжал был осквернен невинной кровью друга, ничто не отличало судью и мстителя от того, над кем он намеревался вершить суд, кроме того, что здесь коварная слепая случайность сыграла свою роль, в то время как эти безответственные палачи твердо и безошибочно ставили перед собой свои цели и достигали их.
Все эти мысли не покидали Андреа. Он пришел в себя, вытащил кинжал из раны и, оставаясь незамеченным престарелым триумвиром, скрылся в тени, перейдя через узкий мост через канал к своему дому. Когда ему пришло в голову, что старый Малапьеро найдет тело и поблагодарит своего неизвестного убийцу за то, что тот избавил его от хлопот, ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать от ужаса.
Он подошел к входной двери и обнаружил, что она открыта. Подняв взгляд на лестницу, он увидел наверху ее дочь, где обычно сидела старушка. Она стояла на верхней ступеньке, сильно наклонившись вперед, обеими руками опираясь на перила и глядя вниз. «Ты наконец-то!» — прошептала она ему. «Где ты был так поздно? Я слышала, как ты уходил, и не могла уснуть».
Он не ответил; он с трудом поднялся по лестнице и попытался пройти мимо нее. Затем она увидела кинжал, который он даже не пытался скрыть, и внезапно, сдавленным криком, упала прямо к его ногам. Он оставил ее там и ушел в свою комнату. В нем не осталось никакой жалости к мелким человеческим страданиям. Он видел перед собой только мать, с нетерпением ожидающую возвращения сына из-за границы, а вместо этого получившую его гроб.
Но едва он заперся в своей комнате, как услышал стук Мариетты и ее тихий голос, просящий впустить его. «Иди спать,» — сказал он. — «Мне больше нечего с людьми делить. Завтра утром первым делом явись во Дворец дожей. Там нужно забрать три тысячи цехинов. Можно сказать, что один из заговорщиков обезврежен. Не бойся, живым меня не возьмут. Спокойной ночи!»
Она настойчиво стояла у двери. «Я хочу войти,» — сказала она. — «Я знаю, что Вы вредите себе, оставаясь один. Вы думаете, что я могу Вас предать, потому что видела, как Вы шли с кинжалом. О, Вы в безопасности, я не представляю для Вас никакой опасности. Впустите меня, посмотрите мне в лицо, а потом скажите, если Вы подозреваете меня в чем-то плохом. Разве я давно не подозревала, что именно Вас они ищут? Я видела Вас во сне, запятнанного кровью. Но я не ненавижу Вас. Я знала, что Вы несчастны; я могла бы отдать свою жизнь, если бы Вы этого потребовали».
Она прислушалась у двери, но ответа не последовало. Вместо этого она услышала, как он подошел к окну, выходящему на канал, и начал там что-то делать. Ее охватил смертельный страх; она потрясла дверь, снова позвала его, умоляла его самыми трогательными словами не делать ничего отчаянного — все напрасно. Когда внутри наконец воцарилась полная тишина, она с силой ударила плечами о дверь и, собрав все силы, попыталась взломать замок. Старая деревянная конструкция рухнула; осталась только рама. Проделанная ею дыра была как раз достаточно большой, чтобы ее стройная фигурка могла проскользнуть внутрь.
Комната была пуста: она тщетно искала его в каждом углу. Подойдя к открытому окну, уже не сомневаясь, что он бросился в канал, она едва осмелилась заглянуть за выступ в глубину. Но увиденное вернуло ей утраченную надежду. Веревка свисала с прочного крюка под выступом, вдоль стены снаружи. Она тянулась до поверхности воды. Любой, кто, достигнув дна, оттолкнется от стены ногами, легко сможет перебраться на ступеньки у дворца графини и забраться в гондолу, которая обычно была там прикована цепью. Сегодня ее не было, и одинокая девушка, тщетно всматривавшаяся в темное ущелье канала в поисках следов беглеца, по крайней мере, получила утешительную надежду на то, что, если бы он хотел спастись, он не мог бы выбрать более безопасный путь.
Его намерением было заставить её поверить в это. Он не хотел обременять душу невинного существа, которому уже причинил слишком много горя, всей этой суровой правдой о том, что для него больше нет спасения, поскольку он сам не может избежать наказания.
Бедная девушка все еще смотрела в окно, ее слезы горько лились вниз в черную воду, когда Андреа вывел свою гондолу в широкий канал. Дворцы по обеим сторонам мрачно возвышались над водой. Он проплыл мимо дома Морозини, увидел дворец Веньер, и по его волосам пробежала дрожь. Здесь, словно окруженный кольцом, лежала вся его жизнь; какое начало и какой конец! Когда он проплывал мимо Джудекки и увидел перед собой в сумерках тусклого полумесяца широкий фронтон Дворца дожей, у него промелькнула мысль, что это место, где судят за преступления.
Но здесь не нашлось судей, которые могли бы рассмотреть его собственное дело; ведь кто имеет право судить по собственному делу? И разве его все еще не сопровождала надежда на то, что спасение и освобождение для его сограждан все же могут расцвести из его чудовищного поступка, что, возможно, даже убийство невинного человека, которое голос народа безошибочно припишет суду, завершит начатое дело и приведет к тому, что мера тирании выйдет за рамки дозволенного?
Он сам бы разрушил эту надежду, если бы предстал перед судьями, развеял их страх перед невидимыми врагами и отвлёк от них жалобы иностранных держав.
Мощными взмахами весел он двинул гондолу к Лидо и прорезал гавань, где дозором стояли лишь корабельные фонари. У входа в гавань стояла большая фелука, которая целую неделю препятствовала выходу в море даже самых маленьких судов, если пароль инквизиции не отвечал на её зов. Андреа, как и другие тайные слуги трибунала, получил сегодня утром слово. Ему разрешили беспрепятственно выйти в открытое море.
Море было спокойным. Андреа не приходилось бороться с волнами, он часами греб вдоль берега. Но в тихой, мягкой ночи его мучения только усиливались, и время от времени он отчаянно бил веслом в воду, пытаясь услышать хоть какой-то звук, кроме последних слов своего друга: «Моя мать, моя бедная мать».
Было уже далеко за полночь, когда он вытащил гондолу на берег, выпрыгнул из нее и направился к уединенному монастырю на мысе, хорошо известному бедным лодочникам. Там жили монахи-капуцины, питавшиеся милостыней жителей Кьоццота* и просившие милостыню на материке, а взамен оказывавшие духовную поддержку и помощь людям в трудные времена. Андреа позвонил в звонок у ворот. Вскоре он услышал голос привратника, спрашивающего, кто снаружи.
«Умирающий человек», — ответил Андреа. «Позвоните брату Пьетро Марии, если он в монастыре». Привратник отошел от двери. Тем временем Андреа сел на каменную скамью, вытащил лист бумаги из бумажника и при свете фонаря, светившегося из кельи привратника, написал следующие строки: «для Анджело Кверини».
«Я играл в судью и стал убийцей. Я осмелился присвоить себе правосудие, которое Бог уготовил для Себя, и Бог запутал меня в моем собственном порочном заблуждении и заставил пролить праведную кровь. Жертва, которую я надеялся принести, была отвергнута. Время еще не исполнилось; священное освобождение Венеции предназначено для других рук. Или же спасения нет вовсе? Я предстаю перед лицом Бога, верховного судьи, который справедливо взвесит мою вину и мои страдания на Своих вечных весах. Я ничего большего не могу ожидать от людей; от вас — лишь великодушного сочувствия к моей ошибке и моему несчастью. Кандиано».
Монастырские ворота открылись, и к писавшему вышел почтенный лысый монах. Андреа встал. «Пьетро Мария, — сказал он, — благодарю Вас за визит. Вы доставили мое письмо в ссылку в Верону?» Старик кивнул. «Если вам важна последняя благодарность несчастной души, то передайте это письмо ему в руки в целости и сохранности. Обещаете?»
"Обещаю».
«Все в порядке. Да вознаградит вас Бог! Прощайте!»
Он не принял протянутую монахом руку на прощание. Не задумываясь, он забрался обратно в гондолу и уплыл в открытое море. Когда старик, мельком взглянув на швартовы, в ужасе окликнул его и умолял вернуться, он не ответил. Глубоко потрясенный, старый слуга Республики наблюдал, как последний представитель знатного рода уплывает по безлюдным волнам, которые теперь, взволнованные утренним бризом, рябили еще четче. Он задавался вопросом, разумно ли, возможно ли вообще, препятствовать твердой воле умирающего. Затем в далекой гондоле поднялась темная фигура, отчетливо различимая на сером горизонте; уходящий человек, казалось, бросил последний взгляд на землю и море, а затем оглянулся на город, очертания которого плыли по туману лагун, словно острова облаков. Затем он бросился в глубину.
Монах, ставший свидетелем его гибели, сложил руки и молча, но горячо молился. Затем он сел в лодку и отплыл в море, где пустая гондола покачивалась на волнах. Он не нашел и следа несчастного человека, управлявшего ею.
Примечания переводчика
*В XVI столетии Совет десяти решил, что республике необходимо более гуманное узилище для тех, кто не сильно провинился или принадлежит к высшему сословию. Под крытой листами свинца крышей появились шесть или семь камер, оформленных в 1591 году особым постановлением Совета как отдельная тюрьма, получившая название Пьомби (свинцовая). Тогда же нижние казематы стали называть «колодцами» — Поцци.
* Сбиррены – полицейские ищейки, низшие полицейские чины.
* Кьоджа (Chioggia) (Кьоцотта) — это город в Венецианской лагуне, расположенный на одноимённом острове. Исторически он был ключевым центром рыболовства и мореплавания. В период расцвета республики Кьоджа вместе с Мурано, Бурано и Торчелло составляла знаменитый Лидо (Lido) — место летнего отдыха венецианцев.
Город славился своими ярмарками (особенно знаменитой крестовой ярмаркой на Пятидесятницу) и гондольным промыслом. Лодки-гондолы, которые были неотъемлемой частью городского ландшафта, строились именно здесь.
Кьоджа долгое время соперничала с самой Венецией за доминирование в торговле с Востоком, и именно соперничество с Градо (главным городом республики) во многом определило её историческую судьбу. В 1284 году после осады войска неаполитанского короля Карла II Неаполитанского взяли и разрушили Кьоджу, что стало тяжёлым ударом для её морского могущества.
Таким образом, если вы встречали в контексте Венецианской республики упоминание о «Кьоцеттен» или «Кьоджа», речь, скорее всего, идёт именно о городе.
Пауль Хейзе Андреа Дельфин
© Copyright: Ирина Назарова 2, 2026
Свидетельство о публикации №226110701462
Свидетельство о публикации №226110701462
Рецензии