Глава 16. Спуск, который так и не случился

Первую настоящую снежную зиму я увидела в западном Казахстане. Это произошло  в девятом классе, когда я приехала к родственникам на зимние каникулы.  Сойдя с поезда, я вдохнула зимний воздух. Он был особенный: холодный, колючий от мороза. Растерянно оглядываясь по сторонам, я замерла: мир вокруг меня был чужим, отличным от привычных картин моего детства. Я-то, полная наивных ожиданий, ожидала увидеть настоящую снежную зиму. Ту самую, что жила на страницах моих детских книжек: искрящуюся, нарядную, волшебную. Детишек с румяными, от мороза, щеками и крупными снежинками, которые были похожи на крошечные звёздочки. Но вместо зимней сказки передо мной раскинулась суровая и угрюмая картина зимнего дня: тусклый свет стелился серой вуалью, над головой нависало серое небо, сливающееся с белёсым снегом. Картина была унылой и одновременно завораживающей: будто мир надел непривычное, громоздкое зимнее платье и теперь неловко в нём застыл.

В моей душе невольно разлилась печаль, густая и колючая, как иней на ветках. Я ощутила себя одинокой и никому не нужной в этом холодном и безмолвном мире.

— Ну как тебе наша зима? — спросила тётя. Она была в стёганой куртке и пуховом оренбургском платке, туго повязанном под подбородком. Брови её чуть приподнялись в ожидании ответа, а дыхание вырывалось белыми клубами пара.

Я натянула улыбку, стараясь не выдать разочарования, и тихо проговорила:

— Красиво… Просто я ждала чего-то другого… Чего-то сказочного и волшебного…

Тётя хмыкнула, прищурилась на серую даль и спокойно сказала:

— Зима у нас тут далеко не сказочная. К нашей погоде надо привыкнуть.

Я помотала головой, не в силах подобрать слова.

—  Тут не привыкнешь. Тут будто в другую вселенную попадаешь… —
пробормотала я.

Пока машина везла нас от вокзала к посёлку, я не отрываясь смотрела в окно, жадно вглядываясь в непривычный зимний пейзаж. Снежные завалы вдоль дороги вздымались, точно миниатюрные Гималаи, — величественные, холодные, почти нереальные.
Рядом, на переднем сиденье, дядя тихо переговаривался с тётей, а я всё никак не могла оторвать взгляд от окна.

— Ну что, не пугают тебя наши сугробы? — обернулся ко мне дядя, чуть улыбнувшись.

Я пожала плечами. Тётя хмыкнула, кутаясь в тёплый платок, а дядя усмехнулся:

— Это ты ещё метели не видела. Вот когда ветер сшибает с ног и завывает так, что даже стены дома дрожат, вот тогда понимаешь: с нашей зимой шутки плохи.

Я только кивнула, а сама продолжала жадно смотреть на дорогу. Вдоль заборов тянулись самодельные деревянные щиты. Как мне объяснили,  их ставили, чтобы снег не заваливал дорожки. На одном из них висела старая табличка с полустёртой надписью, а рядом, будто сторож, торчал покосившийся столбик, припорошённый снегом до самой верхушки.

В тот день коварный гололёд сковал землю, и машина шла медленно и осторожно. Ветви деревьев стояли отяжелевшие от налипшего льда и снега. Иногда с них срывалась снежная шапка и падала вниз, поднимая маленькое белое облачко.

Когда мы наконец остановились у калитки, я вышла из машины. Глухой посёлок был почти безлюден, а снежные заносы вдоль заборов придавали ему отрешённый вид. Кое-где из труб поднимался дым, лениво тая в морозном воздухе, и это было единственным признаком жизни. Вокруг стояла тишина. Она была такая плотная, что в ней почти различался хруст мороза.

Дядя хлопнул меня по плечу, улыбаясь:

— Ну вот, теперь ты настоящая северянка. По крайней мере, на эти зимние каникулы.

Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как холод забирается под куртку, а в душе немного становится теплее — от того, что рядом свои и я не одна в этом мире ледяного безмолвия.

По прошествии нескольких дней серость зимнего пейзажа перестала ранить взгляд. Я понемногу начала замечать сдержанную, неприветливую красоту: как иней рисует на стёклах, похожие на древние письмена, тонкие ветвистые узоры; как ветер перекатывает по полю снежные волны, словно гонит призрачных коней. Холодный мир будто ненароком приоткрывал мне свои строгие черты.

В один из дней поселок накрыл настоящий снегопад.  С неба сыпались крупные хлопья снежинок. Они были не похожи на ту мелкую, суетливую порошу, что сыпалась в моём городе. Ветки деревьев стояли изогнутыми, словно не решаясь нарушить эту хрупкую красоту. Они  напоминали фигурки юных гимнасток, будто застывшими в причудливых позах. В моих демисезонных сапожках, совсем не рассчитанных на суровую зиму, ноги мёрзли даже после короткой прогулки. Каждый шаг отдавался в пальцах колючей дрожью, а шнурки покрывались тонкой коркой льда. Родственники с душевным радушием одолжили мне валенки — мягкие, слегка поношенные, пахнущие сушёной мятой.

— Примерь, не стесняйся, — улыбнулась тётя, протягивая мне их так, будто это был не просто предмет одежды, а маленький оберёг от холода. — У нас тут без валенок никуда.

В валенках я чувствовала себя немного деревенской девчонкой. Широкие, чуть великоватые, они делали мои шаги тяжёлыми и в то же время уверенными, будто земля сама поддерживала меня. Ногам было тепло, и это искупало всё: и неуклюжесть, и непривычность, и даже лёгкое чувство чужеродности.

Зимнее солнце вспыхнуло неожиданно, словно решило одним махом разогнать серость и холод. Его лучи залили светом всё вокруг, и унылый пейзаж мгновенно преобразился: шоссе заблестело, будто покрытое тончайшей алмазной пылью, а широкое снежное поле распахнулось до самого горизонта, даруя ощущение невероятной глубины и простора. Воздух стал прозрачным, звенящим, и даже тени на снегу казались резче, будто кто-то провёл по белому полотну тонкой кистью. День прояснился и зима явила себя во всей красе: — белая, хрустящая, яркая и оттого особенно притягательная.

— Вот теперь ты видишь нашу зиму, — сказала тётя стоя рядом и глядя вдаль, где небо сливалось с полем в единую серебряную гладь. — Смотри, она и правда волшебная. Только не такая, как в книжках. Настоящая.

Я глубоко вдохнула морозный воздух, и впервые за эти дни внутри что-то тихо и уверенно оттаяло. Да, эта зима была не из сказки — она была из жизни. И, может быть, именно поэтому она была по-своему прекрасной.

Передо мной открылась зимняя степь — завораживающая, бескрайняя, пронизанная морозным светом. Казалось, будто сама земля затаила дыхание, и даже ветер не решался нарушить эту торжественную тишину. Заснеженные просторы уходили вдаль, растворяясь в сияющей дымке, и чудилось, что за этой белизной скрывается целый неизведанный мир — таинственный, манящий, будто сотканный из старых сказок, которые мама рассказывала перед сном.

Морозный воздух был прозрачен. На ресницах оседал иней, колючий и хрупкий, словно тончайшие кристаллики хрусталя, а каждый выдох вырывался из груди густыми клубами пара. Снег искрился под солнцем, переливаясь всеми оттенками света — от холодного серебристого до едва уловимого золотистого, будто кто-то рассыпал по степи горсти звёздной пыли.

Я шла, прислушиваясь к сухому, звонкому хрусту снега — он звучал, как тихий смех зимы, как её приветствие. Вдоль улицы тянулись невысокие заборы, укутанные снежными шапками, а на покосившейся калитке у крайнего дома висел замёрзший скворечник — его крошечное окошко походило на удивлённый глаз, подглядывающий за этим безмолвным царством.

В конце улицы высилась большая горка — будто сама природа устроила её специально для зимних забав. Её склон был гладким и блестящим, словно полированный лёд, а вершина терялась в слепящем солнечном свете. Стоило мне её увидеть, как в груди тут же всколыхнулось то самое заветное желание, что жило во мне с детства: скатиться на санках с настоящей снежной горки.

Едва представив, как я стремительно полечу вниз, рассекая морозный воздух, я уже не могла усидеть на месте.

— Ямиль, ну что, готов к исполнению моей мечты? — сказала я улыбаясь так широко, что мороз тут же покусал уголки губ.

Племяш, стоявший у крыльца в меховой шапке, сползавшей ему на глаза, прищурился, будто оценивал серьёзность моего предложения.

— А ты не перевернёшься? — серьёзно спросил он, поправляя шапку и выглядывая из-под неё, как любопытная сова.

— Ещё как перевернусь! Но это будет самый счастливый переворот в моей жизни! — рассмеялась я.

Он на секунду задумался, потом решительно кивнул:

— Тогда я пойду первым. Надо проверить, вдруг там яма какая-нибудь.

— Ладно, герой, только не слишком геройствуй, — поддразнила я, чувствуя, как внутри всё трепещет от предвкушения.

Прихватив с собой санки, мы устремились к горке. Солнце окрасило снег в нежно;розовые и сиреневые оттенки, и казалось, что сама степь улыбается нам, благословляя эту маленькую зимнюю авантюру.

Мы с Ямилем неторопливо шагали по зимней улице, и морозный воздух был такой густой и чистый, что шаги по скрипучему снегу звучали как отдельные ноты. Вокруг раскинулось настоящее царство Снежной Королевы: крыши домов припудрило снежной пудрой, солнце отбрасывало на сугробы золотистые ореолы, а деревья стояли, словно наряженные в тяжёлые кружевные шубы. Ямиль шёл чуть впереди с воодушевлением показывал мне местные «достопримечательности», щедро делясь своими открытиями.

— Гуля, видишь вон там, впереди, статую? Её зовут «Постаралась», — с важным видом сообщил он, указывая варежкой на тёмный силуэт в глубине сквера.

— Почему она так называется? — не скрывая любопытства, спросила я, кутаясь в шарф.

— А потому что девушка много работала, а теперь отдыхает. Вот и назвали: «Постаралась», — охотно пояснил Ямиль, то и дело подпрыгивая от нетерпения.

Мы подошли ближе к скульптуре. Фигуру девушки со сложенными на коленях руками, припорошил снег. Плечи были слегка опущены, будто она наконец-то позволила себе выдохнуть после долгого дня, а лицо хранило то выражение, которая бывает у людей, знающих цену труду. Я стёрла с таблички налипший снег, обнажив шершавую поверхность металла.

— «Пастораль». — прочла я, пряча улыбку в воротник шарфа.

— Ямиль, — сказала  я. — Она тут сидит, посреди зимы, будто забыла, где оказалась.

— Не-а, — уверенно возразил Ямиль. — Она просто ждёт весны. Как каникул.

Дальше наш путь лежал вдоль длинного здания с вывеской «Мясо. Молоко. Рыба». Буквы местами потемнели от времени, а кое-где и вовсе облупились. Витрины были плотно занавешены изнутри, и только узкая полоска света пробивалась сквозь щель, падая на сугроб неровным жёлтым пятном.

— Гуля, а вот тут мы с Катей видели крысу! Огромную, прямо как кошка! — оживился Ямиль, — Мы кидали в неё камушки, а она на нас ругалась!

— Как это — ругалась? — не удержалась я от вопроса.
 
Ямиль прищурился, вытянул губы трубочкой и пропищал тоненьким голоском:
— «Пи-пи-пи!» — а потом с жаром повторил, энергично размахивая руками: — Она прямо возмущалась!

— С чего ты взял, что она ругалась? Может, она просто хотела с вами познакомиться? — поддразнила я его.

На мгновение повисла пауза. Снежинки лениво кружились в воздухе, будто тоже прислушивались к нашему разговору, и оседали на ресницы, тут же тая от тепла. Ямиль поднял на меня глаза и с неподдельной серьёзностью произнёс:
— Гуля, ты всегда знакомишься с теми, кто кидает в тебя камни?

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и мысленно признала: тут он прав.

Наконец мы добрались до снежной горки  — с утрамбованными ступенями и крутым, почти отвесным спуском, сверкающим на солнце, как ледяное зеркало. Мы взобрались на вершину внушительного сугроба.

Я, ощущая лёгкую гордость и предвкушение, устроилась на санках. Они были совсем маленькие, из лёгкого алюминия, с реечным сиденьем из деревянных узких дощечек, которые неприятно холодили даже сквозь штаны. Сиденье слегка потемнело от времени, и на одной из реек виднелась выцарапанная буква «Я» — видимо, племянник пометил свои санки, чтобы никто не перепутал.

Сердце замерло в предвкушении полёта, и на секунду мне показалось, что сейчас я вихрем слечу вниз по склону и приземлюсь где-то у того самого фонаря с золотистым ореолом. Ямиль благоразумно остался наверху — ему не терпелось увидеть мой стремительный спуск. Наверняка он уже представлял, как будет рассказывать об этом Кате.

Я оттолкнулась ногами и… Ничего. Совершенно ничего не произошло. Санки чуть скользнули вперёд и упёрлись в снег, будто в невидимую стену. Я снова попыталась сдвинуть их с места, но саночки лишь совсем немного скатились вниз и снова упёрлись в снег. Я снова и снова теребила ногами снег, пытаясь скатиться вниз. Холод постепенно пробирался сквозь одежду, и пальцы в варежках начали неметь. Осознание вышло малоутешительным: я просто слишком тяжёлая для этих лёгких саночек, рассчитанных на кого-то вроде Ямиля.

В конце концов я кое;как добралась до края сугроба, беспрестанно подгребая ногами снег и цепляясь за неровности, чтобы не перевернуться. Как вы понимаете, стремительного спуска с горы в тот день так и не случилось.

На обратном пути я шла, задумчиво волоча за собой пустые санки. Их полозья тихо поскрипывали по снегу, и этот звук казался особенно грустным. Маленький Ямиль, словно истинный джентльмен, шёл рядом, время от времени заглядывая мне в лицо, будто пытался угадать, о чём я думаю.

— Гуля, ты очень мечтала покататься с горки? — спросил он понизив голос, словно старался меня подбодрить.

— Угу, — коротко ответила я, не поднимая глаз. Снег прилип к моим валенкам, и каждый шаг давался чуть тяжелее.

— Знаешь, чтобы мечты сбывались, их сначала надо загадать. Потом подождать, пока исполнятся, и обязательно сказать волшебное слово, — серьёзно произнёс Ямиль, старательно выговаривая каждое слово, будто повторял чью-то важную мудрость.

— Угум, — пробормотала я, по-прежнему не поднимая глаз.

— Наверное, ты забыла про волшебное слово? — встревоженно заглянул мне в лицо Ямиль.

Я промолчала. Несколько снежинок  закружились  в маленьком вихре у наших ног.

Ямиль тоже немного помолчал, пару раз тяжело вздохнул, шмыгнул носом и наконец с искренним сожалением произнёс:
— Знаешь, Гуля, зимой мечты редко сбываются… потому что холодно. Они замерзают.

Я остановилась, посмотрела на него — на его покрасневший от мороза нос, на снежинки, осевшие на ресницах, на шапку, которую он то и дело поправлял, будто искал в этом движении опору. И вдруг мне стало тепло — не от шарфа и не от шубы, а от того, как искренне он переживал за мою несбывшуюся мечту.

— Спасибо, Ямиль, — тихо сказала я, наклонившись к нему. — Теперь я знаю: в следующий раз я возьму с собой не только санки, но и самое тёплое волшебное слово. И, может быть, даже горячий чай в термосе — чтобы мечты не замёрзли.

Ямиль улыбнулся, и эта улыбка была такой светлой, что даже сумерки, опускавшиеся на наш посёлок, показались не такими уж тёмными.