Дежавю

Глава первая. Человек, которого следовало вычеркнуть

Переплётчик попросил убрать покойника со страницы восемьдесят три.

Он сказал это, не поднимая глаз от книги. На верстаке лежали кисти, костяная палочка и маленькая гиря, похожая на шахматную пешку. В углу сушился детский атлас. Африка на раскрытом развороте выгнулась от сырости.

Лев стоял у двери с двумя стаканами кофе.

— Какого покойника?

— Меня.

Переплётчик перевернул страницу.

— Очки мои. Фартук мой. Даже палец угадал.

Он показал левую руку. Указательный палец плохо сгибался после давнего перелома.

— Это не вы, Давид Ильич.

— Конечно. Поэтому ты назвал его Семёном и отнял у него жену. Чтоб никто не догадался.

Лев поставил кофе на свободный угол верстака.

Давид Ильич переплетал его рукопись второй раз. В первом экземпляре, подаренном дочери, Лев после печати обнаружил пропущенную строку. Во втором собирался больше ничего не исправлять. Он уже четырежды давал себе это обещание.

Роман был закончен одиннадцать месяцев назад. Три издательства отказали, четвёртое не ответило. Теперь Лев решил оставить несколько бумажных экземпляров, прежде чем снова начать зарабатывать чужими текстами: подписями к музейным витринам, юбилейными речами, историями предприятий, которым непременно исполнялось сто лет и которые непременно переживали трудные времена.

— Человек, который чинит книги, обязательно должен погибнуть? — спросил переплётчик.

— Не обязательно.

— А почему у тебя погибает?

Лев снял пальто. В мастерской было жарко.

Он помнил эту сцену. Переплётчик Семён оставался в лавке после объявления об аварийном состоянии дома. Рабочие разбирали верхний этаж. Под вечер с грузовой площадки падала железная дверь.

Довольно неудачная сцена. Она понадобилась Льву, чтобы герой нашёл среди вещей погибшего тетрадь, из-за которой потом происходило всё остальное.

— Так начинается основная история, — сказал он.

Давид Ильич отодвинул рукопись.

— Вот я и говорю. Удобно меня убрал.

Он улыбнулся, и Лев понял, что обижаться на самом деле никто не собирался. Старик просто не любил упускать возможность поговорить.

Из помещения за занавеской донёсся звон ложки.

— Мира! — позвал он. — Писатель пришёл. Опять говорит, что это не я.

— Если денег не просит, пусть говорит.

Мира появилась с чашкой. Невысокая, крепкая, с узким рулоном бумажного скотча на запястье. В мастерской они работали вместе сорок лет, хотя вывеска над дверью всё ещё обещала услуги одного Давида Ильича.

Она посмотрела на принесённый кофе.

— Тебе нельзя, — сказала она мужу.

— Он мне смерть принёс, а ты кофе запрещаешь.

Лев рассмеялся вместе с ними.

Позже ему было неприятно вспоминать именно это: как легко он тогда рассмеялся.

Книга лежала на прилавке в сером тканевом переплёте. Без названия, только фамилия на корешке. Давид Ильич считал, что хорошую ткань не надо портить золотыми буквами, если заказчик сам не уверен в названии.

Лев провёл пальцем вдоль обреза.

Вещь получилась настоящая. Тяжёлая, неровная там, где бумага чуть разбухла от клея. В отличие от файла, её можно было кому-нибудь отдать, забыть в поезде или подпереть ею ножку стола. Лев вдруг почувствовал облегчение: теперь роман существовал без его участия.

— Завтра заберёшь, — сказал переплётчик. — Пусть досохнет.

— Он же сухой.

— Снаружи и человек бывает сухой.

Мира закатила глаза.

За стеной что-то ударило. На верстак посыпалась белая пыль.

— Опять начали? — спросил Лев.

— Верхний этаж освобождают. Будут делать гостиницу.

Давид Ильич накрыл рукопись чистой бумагой.

Лев посмотрел на потолок.

— Давно?

— С понедельника. А что?

— Ничего.

Он помнил, как описывал эту мастерскую. Всё было просто: приходил сюда много лет, знал запах клея, обшарпанный шкаф, провисшую занавеску. Позже перенёс лавку в выдуманный город и поставил над ней выдуманный аварийный дом.

Дома иногда ремонтируют. В этом не было ничего необычного.

Он уже потянулся к пальто, когда дверь открылась.

Вошла женщина в велосипедном шлеме и положила на прилавок красную поваренную книгу.

— У неё выпадают страницы, — сказала она. — Особенно супы.

Мира взяла книгу.

Лев остался с пальто в руке.

Женщина расстегнула ремешок под подбородком.

— Только пятна не убирайте. Это мамины.

В мастерской стало слишком жарко.

Лев знал следующую реплику.

Он знал её так же отчётливо, как собственный адрес.

— Пятна дороже бумаги, — сказал Давид Ильич.

Женщина засмеялась.

Лев положил пальто.

;

Он нашёл нужное место сразу.

Давид Ильич попробовал остановить его: клей ещё не схватился, нельзя так раскрывать. Но Лев уже держал книгу обеими руками.

Страница восемьдесят два.

Женщина принесла книгу рецептов. Красная обложка была затёрта по краям.

Дальше шёл короткий разговор.

Про супы.

Про мать.

Про пятна.

В рукописи не было велосипедного шлема. Женщина была названа пожилой, а вошедшей едва ли исполнилось сорок. Лев ухватился за эти различия с нелепой благодарностью.

— Вы у меня уже были? — спросил он.

Женщина перестала улыбаться.

— Где?

— Я пишу. Возможно, мы где-то встречались.

— Не думаю.

— А эту книгу раньше приносили?

— Нет.

Она посмотрела на Миру, словно проверяя, не является ли разговор частью приёма заказа.

Лев понял, как выглядит со стороны.

— Извините. Мне показалось.

Женщина назвала номер телефона, получила квитанцию и ушла.

С улицы донёсся велосипедный звонок.

— Что с тобой? — спросила Мира.

Лев протянул ей книгу.

Она прочитала абзац. Затем ещё раз, медленнее.

Давид Ильич поправил очки.

— Ну, — произнёс он. — Бывает.

— Вы её знаете?

— Я всех клиентов знаю. После того как они становятся клиентами.

— Вы раньше читали эту страницу?

— Только что. Я тебе и сказал про покойника.

Лев посмотрел дальше.

Он давно не перечитывал роман целиком. Работал с отдельными фрагментами, менял слова, убирал лишнее. События помнил, но не замечал, как тесно они стояли друг к другу.

После женщины с книгой переплётчик выходил во двор.

Рабочий сверху кричал, чтобы внизу отошли.

Семён поднимал голову.

Железная дверь падала ребром.

Лев перевернул страницу.

Там было время.

Шестнадцать часов семнадцать минут.

На часах над занавеской было четыре десять.

Сначала он попросил:

— Не выходите во двор.

Давид Ильич посмотрел на него, потом на часы.

— Лев…

— Семь минут. Просто побудьте здесь семь минут.

— И что это изменит?

— Не знаю.

Мира подошла к мужу и прочитала через его плечо.

Верхний этаж снова отозвался ударом.

Она первая перестала улыбаться.

— Посидим, — сказала она.

Давид Ильич хотел возразить, но жена взяла его за локоть и увела за занавеску.

Лев остался у прилавка.

Ему следовало тоже сесть. Посмотреть на часы. Дождаться семнадцатой минуты, потом восемнадцатой. Вероятно, после этого стало бы стыдно. Он даже желал себе этого стыда.

Вместо этого он открыл дверь во двор.

Сверху свисал красный строительный рукав. Возле мусорного контейнера стояли две тачки. На крыше деревянного настила валялась чья-то перчатка.

Лев поднял голову.

На третьем этаже двое рабочих вытаскивали из проёма широкую металлическую дверь.

Он отступил под козырёк.

— Эй!

Один из рабочих посмотрел вниз.

— Уйдите оттуда!

— У вас дверь упадёт!

— Поэтому и уйдите!

Лев почувствовал, как у него похолодели пальцы. Он мог вернуться в мастерскую. Всё необходимое уже было сделано: Давид Ильич сидел с женой за занавеской.

Но под навесом у противоположной стены появился подросток с зелёной сумкой доставки. Посмотрел в телефон и пошёл к чёрному ходу мастерской.

В романе подростка не было.

Лев закричал:

— Стой!

Тот поднял глаза.

Наверху коротко выругались.

Потом произошли две вещи, порядок которых Лев впоследствии так и не сумел восстановить.

Он бросился к мальчику.

И дверь ударила по настилу.

Доски лопнули. Железо перевернулось в воздухе, зацепило край контейнера и рухнуло на плитку с таким звуком, словно двор захлопнули огромной крышкой.

Лев лежал на боку. Под ним дёргался мальчик и пытался высвободить руку.

— Отпустите! Отпустите меня!

Он отпустил.

Из мастерской выбежала Мира. За ней Давид Ильич.

Лев сел. В нескольких шагах лежала дверь. Из-под неё торчала смятая тачка.

— Ты цел? — спрашивала Мира.

Он не сразу понял, что она обращается к нему.

Мальчик уже стоял. На зелёной сумке был белый след от штукатурки.

— Я вам еду привёз, — сказал он с возмущением, будто именно это объясняло несправедливость случившегося.

Лев посмотрел на телефон.

Шестнадцать семнадцать.

;

Они ждали скорую в мастерской.

Мальчик сказал, что никуда не поедет. У него ещё четыре заказа. Давид Ильич посадил его на стул и поставил перед ним сладкий чай.

Мира держала у виска Льва полотенце со льдом.

Рабочий, пришедший извиняться, несколько раз повторил, что никто не должен был находиться во дворе. После третьего раза Мира вывела его за дверь.

— Мы живём здесь, — сказала она ему напоследок.

Лев услышал эту фразу отчётливее, чем грохот железа.

Он написал двор, чтобы в нём случилась смерть.

А люди в нём жили. Носили мусор, получали еду, выходили покурить.

Давид Ильич сидел напротив. Без очков его лицо выглядело растерянным и старым.

— Покажи дальше, — попросил он.

Лев притянул книгу.

После гибели Семёна герой находил в нижнем ящике верстака тонкую тетрадь в синей обложке. На первой странице было написано: «Выход через нижний город».

Нижний город Лев придумал раньше всего остального. Место под обычными улицами, куда попадали люди, исчезнувшие из чужих воспоминаний. Не мёртвые, не призраки. Люди, которым однажды не оставили места.

Он посмотрел на ящики верстака.

Давид Ильич проследил за его взглядом.

— Что?

— Там должна быть тетрадь.

— Там наждачная бумага.

— Можно посмотреть?

Переплётчик молча выдвинул нижний ящик.

Наждачная бумага. Обломок линейки. Коробка крупных канцелярских скрепок.

Лев закрыл глаза.

На этот раз облегчение было таким сильным, что его едва не стошнило.

— Нет её? — спросила Мира.

— Нет.

— Ну и хорошо.

Но Давид Ильич не задвигал ящик.

Он смотрел на Льва.

— Какая тетрадь?

— Синяя.

— Толстая?

— Нет.

Переплётчик провёл ладонью по лбу.

— Ты не мог её видеть.

— Давид, — тихо сказала Мира.

— Вчера принесли. С книгами из квартиры. Я положил отдельно.

Он встал, подошёл к шкафу и достал из-за стопки картона тонкую синюю тетрадь.

Никто её не взял.

Даже мальчик с доставкой перестал пить чай.

Первые страницы были заполнены адресами.

Некоторые Лев узнавал. Другие выглядели почти знакомыми: верное название улицы, но несуществующий номер; площадь, снесённая задолго до его рождения; переулок, о котором рассказывала бабушка.

Внизу каждой страницы стояла дата.

Затем начинались имена.

Лев перелистывал осторожно. Бумага была дешёвая, с серыми волокнами. На сгибе проржавели скобы.

На последней исписанной странице он увидел:

Давид Ильич Коган. Переплётная мастерская. 16:17.

Ниже, другим почерком:

Не прибыл.

Лев положил тетрадь на верстак.

— Кто это принёс?

Переплётчик долго вспоминал.

Человек был в светлой куртке. Привёз два ящика книг. Сказал, что разбирает квартиру сестры. Заплатил наличными за ремонт одного тома и не оставил телефона.

— Квитанция?

— Осталась у него.

— Адрес?

— Лев, я книги чиню. Я не паспорта проверяю.

В тетради не было фразы про нижний город.

Вместо неё под именем переплётчика появилась ещё одна строка.

Лев не видел, как она появилась.

Возможно, он просто пропустил её раньше.

Он заставил себя принять это объяснение, хотя чернила блестели.

Замена не определена.

Давид Ильич медленно сел.

За окном остановилась скорая. Мира пошла открывать, но Лев поймал её за руку.

— Подождите.

Он снова раскрыл свой роман.

Следующая глава начиналась с похорон. Герой возвращался с кладбища и обнаруживал в кармане ключ, которого раньше не было. Ключ открывал служебную дверь старого вокзала.

Лев прочитал первую строку.

Потом провёл по ней пальцем.

Он помнил, что написал: «На похороны Семёна пришли семь человек».

Теперь там стояло:

«На похороны Миры пришли семь человек».

Мира высвободила руку.

— Там врачи. Не надо их держать.

— Не открывайте.

Она посмотрела на него с жалостью.

И именно эта жалость, спокойная и разумная, испугала его сильнее изменившейся строки.

Он положил ладонь на страницу, закрывая её имя.

За дверью позвонили ещё раз.

Глава вторая. Чужое имя

Мира посмотрела на руку Льва, всё ещё лежавшую поверх страницы.

— Убери.

Он не пошевелился.

За дверью снова позвонили.

— Если там что-то про меня, я хочу прочитать.

Давид Ильич поднялся со стула.

— Лев.

Он произнёс его имя тихо, без просьбы и без угрозы. Так говорят с человеком, который взял чужую вещь и почему-то не отдаёт.

Лев убрал ладонь.

Мира наклонилась над книгой. Подвеска на её шее качнулась и коснулась бумаги.

Она прочитала строку. Потом ещё несколько предложений.

— Это ведь было про него?

— Да.

— Ты исправил?

— Нет.

Мира перевернула лист, словно на обороте могло находиться объяснение. Ничего не нашла и выпрямилась.

— Открой врачам, Давид.

— Мира, подождите…

— Чего? Пока они уйдут?

Давид Ильич пошёл к двери.

Лев услышал голоса, шаги, шорох медицинской сумки. В мастерскую вошли женщина в тёмно-синей форме и молодой мужчина с красными следами от очков на переносице.

Ничего необычного.

Женщина спросила, кто пострадал.

Мальчик с сумкой доставки сразу указал на Льва. Лев указал на мальчика.

— Значит, оба, — сказала она.

Мира отодвинула книгу, освобождая место.

Лев проследил за ней взглядом.

Она двигалась как всегда. Переставляла чашки, убирала скотч, спрашивала, нужен ли свет. Человек, чьё имя только что появилось в сообщении о собственной смерти, занимался тем, чтобы врачам было удобнее работать.

От этого становилось ещё страшнее.

Курьера звали Тимур.

Ему было семнадцать. Он сначала назвал восемнадцать, но, когда врач попросила документ, поправился и отвернулся к окну.

Лев раньше не заметил, что мальчик держит правую руку прижатой к животу.

— Болит?

— Если не трогать, нормально.

— А если трогать?

— Зачем её трогать?

Врач осторожно взяла его за запястье. Тимур побледнел.

До этой минуты Льву казалось, что он всех спас. Железная дверь лежала во дворе, Давид Ильич сидел рядом с женой, никто не погиб. Этого было достаточно, чтобы считать случившееся счастливым исходом.

Теперь перед ним была распухшая рука.

В его книге мальчика не существовало. Он не придумал ни зелёную сумку, ни четыре оставшихся заказа, ни то, как Тимур будет объяснять матери, почему вместо работы оказался в больнице.

— Я тебя слишком сильно толкнул, — сказал Лев.

Мальчик посмотрел на него.

— На меня дверь летела.

— Всё равно.

— Вы всегда так разговариваете?

— Как?

— Будто вам за всё надо извиниться.

Мира коротко усмехнулась.

Потом врачу пришлось заниматься Львом. Она посветила ему в глаза, спросила, помнит ли он удар, терял ли сознание, есть ли тошнота.

— Вы очень напряжены, — заметила она.

— На человека чуть не упала дверь, — сказала Мира.

— Я понимаю. Поэтому и спрашиваю.

Лев хотел рассказать. Слова уже выстроились у него в голове: написал, одиннадцать месяцев, совпало время, изменилось имя.

Но, увидев, как женщина ждёт ответа, понял, что сам не знает, с чего начать.

— Голова немного кружится, — сказал он.

Врач рекомендовала обследование после удара. Он пообещал обратиться и остался в мастерской.

Тимура уговорили ехать.

Перед уходом он подошёл ко Льву и протянул телефон.

— Номер дайте.

— Зачем?

— Если понадобится объяснить, что случилось. В приложении у меня написано, что я задержал доставку.

Лев записал свой номер.

Мальчик забрал телефон и помедлил.

— Вы сначала закричали.

— Да.

— До того, как она сорвалась.

Лев молчал.

— Я потому и остановился.

Врач позвала Тимура. Он ушёл, придерживая руку.

Мира дождалась, когда скорая отъедет, и повернула табличку на двери: «Закрыто».

Давид Ильич принёс из задней комнаты старую настольную лампу. Поставил её рядом с книгой, опустил плафон.

— Ещё раз.

Лев открыл нужную страницу.

Имя осталось на месте.

На похороны Миры пришли семь человек.

Переплётчик снял очки, протёр их краем рубашки и надел снова.

— Может, ты всё-таки писал про неё?

— Я дал вам читать файл два месяца назад. Там был Семён.

— Я до этой главы тогда не дошёл.

— Я помню, что написал.

— Человек не всё помнит правильно.

Лев резко поднял голову.

Давид Ильич не отвёл глаз.

— Я тебе верю, что ты испугался. Но мне надо понять, чего именно мы боимся.

Он достал из ящика лупу. Долго разглядывал строку, осторожно поворачивая страницу под светом. Потом провёл ногтем возле имени.

— Не наклейка, — сказал он.

Мира села на край верстака.

— Хорошо. Теперь давайте без загадок. Что там дальше со мной?

— Ничего.

— Как ничего? Похороны есть, а меня нет?

Лев перечитал абзац. В тексте говорилось о семи людях, мокрой земле и зонте, который ветер вывернул возле кладбищенской ограды. Следовало описание рук героя. Потом тот возвращался домой и находил ключ в кармане пальто.

Имя Миры встретилось только в первой строке. Дальше покойного снова называли переплётчиком.

Лев показал это Давиду Ильичу.

— Видите? Осталось всё, кроме имени.

— Небрежно работает, — сказала Мира.

Они посмотрели на неё.

— Кто бы это ни делал. Небрежно.

У неё дрожала левая нога. Каблук негромко постукивал о деревянную перекладину верстака. Лев заметил этот звук и понял, какой ценой ей даётся спокойный голос.

Он достал телефон и сфотографировал страницу. На снимке тоже была Мира.

Потом открыл почту. Письмо, которое он отправил себе одиннадцать месяцев назад, сохранилось. Лев скачал вложение, нашёл главу, увеличил текст двумя пальцами.

Семён.

Он выдохнул.

Давид Ильич наклонился к экрану.

— Покажи дату.

Лев показал.

— Значит, печатник, — произнёс переплётчик после долгого молчания.

— Что печатник?

— Мог заменить. Дурацкая шутка. Кто-нибудь из знакомых.

— А женщина с книгой? А дверь?

Давид Ильич вернул телефон.

— Я пытаюсь найти объяснение, после которого можно будет открыть мастерскую в понедельник.

Мира перестала качать ногой.

Лев вдруг почувствовал к нему благодарность. Пока старик искал обычную причину, у них ещё оставалась обычная жизнь.

Он набрал дочь. Она ответила не сразу. В трубке гремела посуда.

— Пап, я на работе.

— У тебя моя книга дома?

— Конечно.

— Ты никому её не давала?

— Нет. Что случилось?

Он посмотрел на Миру.

— Нашёл ошибку.

— Ещё одну?

— Да.

— Ты же обещал закончить.

Лев закрыл глаза.

— Сегодня вечером посмотри, пожалуйста, начало четвёртой главы. Только первую строку.

— Хорошо. Ты нормально себя чувствуешь?

— Устал.

— Тогда не исправляй сегодня. Завтра посмотришь свежими глазами.

Он пообещал.

Когда разговор закончился, в мастерской стало слышно, как где-то в стене течёт вода.

— Ты ей не сказал, — заметила Мира.

— А что я должен был сказать?

Она посмотрела на книгу.

— Не знаю.

Синюю тетрадь они положили отдельно.

Давид Ильич отметил карандашом край последней записи, чтобы увидеть, появится ли что-нибудь ниже. Мира предложила сфотографировать каждый разворот. Лев снял страницы по порядку.

Адреса. Даты. Имена.

В разных местах почерк менялся. Где-то буквы были узкие и торопливые, где-то круглые, почти школьные. Некоторые строки были зачёркнуты одной аккуратной чертой, но их по-прежнему можно было прочитать.

Напротив нескольких имён стояло: «Прибыл». Напротив других: «Ожидается».

Запись о Давиде Ильиче находилась в самом конце.

Не прибыл.

Ниже:

Замена не определена.

— Может, это вообще не про смерть, — сказала Мира.

— А про что?

— Про прибытие. Здесь так написано.

Лев посмотрел на неё.

Он сам связал тетрадь с гибелью переплётчика. В рукописи она появлялась после смерти Семёна. Но на её настоящих страницах не было слов «погиб», «умер» или «похоронен».

Только прибыл. Ожидается. Не прибыл.

— Где тот том? — спросил он.

Давид Ильич не понял.

— Который принёс человек в светлой куртке. Вы сказали, он оставил один на ремонт.

Старик встал и снял с полки узкую высокую книгу в коричневом переплёте. На обложке сохранились следы золочёных букв, но прочесть название было невозможно.

— Корешок заменить, — сказал он. — Блок ещё крепкий.

Лев открыл.

Это оказалось железнодорожное расписание.

Очень старое.

Названия станций шли в два столбца. Время прибытия, время отправления, расстояние между остановками. На нескольких страницах от руки были внесены поправки.

На предпоследнем развороте лежал билет без даты. Плотный картон пожелтел по краям. Один угол был отрезан.

Лев прочитал название станции отправления и сразу узнал его.

Старый вокзал.

В городе давно пользовались новым, построенным на другом берегу. Старое здание оставалось у товарных путей: часть занимали склады, часть стояла закрытой.

В романе именно туда приходил герой после похорон.

— Этот билет был здесь? — спросил Лев.

Давид Ильич пожал плечами.

— Я книгу ещё не разбирал.

В графе назначения стоял прочерк. А на обороте билета было написано:

Пассажир должен явиться лично.

Мира протянула руку.

Лев не сразу отдал ей билет.

Она заметила.

— Ты опять решаешь, что мне можно видеть?

— Нет.

— Тогда не держи.

Он отпустил картон.

Мира прочитала, положила обратно.

— И что у тебя написано про вокзал?

Лев открыл роман.

После похорон герой находил в кармане ключ. Потом, сам не понимая почему, шёл к старому вокзалу, проходил вдоль глухой стены и останавливался возле служебной двери. На двери не было ручки снаружи. Только замочная скважина и прямоугольник светлой краски на месте снятой таблички.

За ней начиналась лестница.

Лев не стал читать дальше вслух.

— Ну? — спросила Мира.

— Там Нижний город.

— Я слышала. Ты нам рассказывал, когда писал.

Она помолчала.

— Там люди?

— Да.

— И живут?

— Я не совсем…

Он хотел сказать «я не совсем это продумал» и не смог.

Одиннадцать месяцев назад он закончил роман. До этого два года выбирал слова, спорил с собой о характере героя, переставлял главы. Но о самом простом не задумывался.

Чем питались люди в Нижнем городе? Кто лечил их? Что происходило с теми, кто не участвовал в сюжете?

Ему хватало мрака, лестниц и нескольких удачных описаний.

Мира смотрела на него, ожидая ответа.

— Наверное, живут, — сказал он.

Ключ обнаружился, когда Лев надевал пальто.

Что-то тяжёлое съехало внутри подкладки и ударило его по бедру.

Он замер.

Пальто порвалось во дворе. Возле бокового шва разошлись нитки, из прорехи выглядывала серая ткань.

Лев запустил туда пальцы.

Ключ был холодный и длинный, с круглой головкой. На стержне темнело масляное пятно.

Он держал его на ладони.

Давид Ильич первым нарушил молчание.

— Мог упасть с верхнего этажа.

— В подкладку?

— Ты лежал на земле.

Лев посмотрел на прореху. Потом на ключ.

Ему хотелось рассмеяться. Объяснение было нелепым, но всё ещё возможным. Как и многое за последний час.

Дверь могла упасть. Женщина могла повторить знакомую фразу. Ключ мог попасть в порванное пальто.

Каждому событию по отдельности можно было найти место в привычном мире. Только все вместе они туда уже не помещались.

— Не трогайте книгу, — сказал Лев. — Я съезжу на вокзал.

— Один? — спросила Мира.

— Посмотрю дверь. Может, её вообще нет.

— А если есть?

Он не ответил.

Давид Ильич снял рабочий фартук.

— Я с тобой.

Мира спрыгнула с верстака.

— Сейчас надену куртку.

— Вам лучше остаться здесь, — сказал Лев.

Она остановилась.

— Почему?

— Потому что…

Он показал на роман.

Мира посмотрела на книгу, затем снова на него.

— Пока ты написал только мои похороны, Лев. Не надо ещё решать, как мне провести остаток дня.

Давид Ильич отвернулся.

Лев хотел объяснить, что пытается уберечь её. Но подумал о Тимуре, о его распухшем запястье и о том, как легко слово «спасти» позволяет не спрашивать человека ни о чём.

— Хорошо, — сказал он.

Впрочем, ехать втроём не пришлось.

Позвонил мастер с верхнего этажа. Требовалось дождаться инспектора, оформить происшествие и показать двор. Давид Ильич несколько раз сказал, что никого не убило, потом замолчал и выслушал ответ.

— Хотя бы один из нас должен остаться, — произнёс он, положив телефон.

Мира уже застёгивала куртку.

— Останься. Ты лучше знаешь, что они там разбирали.

Он посмотрел на жену так, будто собирался возразить по совсем другой причине. Потом кивнул.

Лев убрал серую книгу и синюю тетрадь в сумку. Расписание осталось на верстаке.

Давид Ильич подошёл к Мире, поправил воротник её куртки.

— Звони.

— Буду.

— Не когда вернёшься. Оттуда.

— Хорошо.

Она поцеловала его в щёку.

Лев отвёл глаза.

У него в рукописи этот человек был вдовцом. Миру он убрал задолго до первой страницы, потому что одинокому переплётчику было проще доверить тайну.

Теперь они стояли перед ним оба.

И он не мог вспомнить, почему тогда это показалось хорошим решением.

До вокзала они доехали на автобусе.

Мира села у окна. Лев поставил сумку между ног и всё время держал ладонь на молнии.

Город оставался обычным.

У аптеки спорили двое мужчин. Работник кафе складывал стулья. На остановке женщина пыталась застегнуть ребёнку куртку, а тот отталкивал её руки, торопясь показать что-то через дорогу.

Лев смотрел на людей с неожиданной завистью.

Каждый куда-то шёл, что-то собирался сделать вечером. Никто не знал следующей страницы.

— Я хочу кое-что спросить, — сказала Мира.

Он повернулся.

— Ты когда его убивал… Семёна. Тебе было жалко?

Лев помолчал.

— Я понимал, что это выдуманный человек.

— Я не об этом.

Он посмотрел на своё отражение в стекле.

— Нет. Не очень.

Мира кивнула.

— Я так и подумала.

— Он был нужен для…

Лев остановился.

Для сюжета. Для начала истории. Для того, чтобы другой человек получил тетрадь и отправился в путешествие.

Все объяснения звучали одинаково.

Мира поправила сумку на коленях.

— Мне просто хотелось узнать.

До следующей остановки они ехали молча.

Старый вокзал оказался меньше, чем Лев помнил.

Он описал его просторным, с высокой башней и часами, которые остановились во время давней катастрофы. В действительности башенки не было. Над главным входом висел круглый железный каркас, в котором когда-то находились часы, а теперь устроились голуби.

На двери читалось объявление о продаже складского оборудования.

Мира огляделась.

— Здесь?

— Вроде бы.

Лев почувствовал облегчение, но уже не позволил себе обрадоваться.

Они прошли вдоль стены.

Мимо заколоченного окна. Мимо решётки вентиляции. Мимо водосточной трубы, под которой стояла пустая банка из-под краски.

Служебная дверь находилась за углом.

На ней не было ручки.

Только замочная скважина.

И светлый прямоугольник на месте снятой таблички.

Мира медленно выдохнула.

Лев достал ключ.

Рука не попадала в скважину. Он попытался ещё раз.

— Подожди, — сказала Мира.

Она вынула телефон и набрала мужа.

Лев стоял рядом, глядя на дверь.

— Мы приехали. Да. Нашли.

Она слушала.

— Пока ничего. Сейчас посмотрим.

Снова слушала, потом повернула телефон к двери.

— Сфотографирую. Сразу пришлю.

Щёлкнула камера.

Мира проверила снимок, отправила и убрала телефон.

— Теперь.

Ключ вошёл легко. Лев повернул его.

Внутри щёлкнуло.

Дверь подалась, и из темноты пахнуло мокрым камнем и угольной пылью.

За порогом начиналась лестница.

Вниз.

Вдоль стены тянулся провод с редкими лампами в проволочных клетках. Дальше, за поворотом, слышались шаги и негромкие голоса.

Лев не двинулся.

На верхней ступени стояла женщина в светлом пальто. Она держала папку и, кажется, ждала их.

— Вы опоздали, — сказала она.

Лев почувствовал, как Мира вцепилась в его рукав.

Женщина открыла папку.

— Давид Ильич Коган?

— Он не пришёл, — ответил Лев.

Она посмотрела на него, потом на Миру.

На мгновение в её лице появилось замешательство.

— А вы зачем привели живого свидетеля?

Мира отпустила рукав.

— Потому что я сама пришла.

Женщина закрыла папку.

Где-то внизу хлопнула дверь. Голоса стихли.

— Тогда не стойте на пороге, — сказала она. — Здесь слишком хорошо слышно.

Лев вдруг вспомнил: в его романе эту женщину звали Анной.

Она должна была появиться только в девятой главе.

И до самой последней страницы оставалась немой.

Глава третья. Поезд без расписания

— Анна, — сказал Лев.

Женщина в светлом пальто вскинула голову.

— Не здесь.

Она схватила его за рукав, втянула на лестницу и потянула дверь на себя. Мира едва успела переступить порог.

Снаружи хлопнуло. Ключ остался в замке.

Лев хотел повернуть его обратно, но Анна накрыла его руку своей.

— Сначала послушайте.

С той стороны прошли люди. Женщина что-то говорила о собаке, которую не с кем оставить на выходные. Мужчина ответил, что позвонит сестре.

Шаги удалились.

— Из-за них? — спросила Мира.

— Нет.

Теперь и Лев услышал. Неторопливые шаги приближались со стороны вокзала. Остановились возле двери. Металл царапнули чем-то тонким.

— Открывайте, — произнёс мужской голос. — Проверка помещения.

Анна погасила ближайшую лампу.

— Вниз.

Мира первой начала спускаться. Лев шёл за ней, прижимая сумку к боку. Ступени были мокрые, посередине вытертые почти до блеска. Внизу пахло угольной пылью, сыростью и чем-то кислым, как в старом погребе.

Дверь наверху ударили.

— Кто это? — спросил он.

— Те, кто забирает опоздавших.

— Мы не опоздали.

— Вас вообще не должно было быть. Особенно вас двоих вместе.

Лестница вывела в длинный переход.

Вдоль стен стояли чемоданы. Старые кожаные, новые пластиковые, дорожные сумки, перевязанные верёвкой коробки. На ручках висели картонные бирки. Некоторые чемоданы покрывал толстый слой пыли. На одном ещё блестели капли дождя.

Мира задержалась возле детского рюкзака. Из бокового кармана торчало яблоко.

— Здесь люди ждут?

— Ждали, — сказала Анна.

В конце перехода горели зелёные огни.

Лев узнал их раньше, чем увидел надпись над аркой: «Зал ожидания № 4».

— Туда нельзя.

Анна остановилась.

— Почему?

Лев достал серую книгу и раскрыл возле середины.

В романе герой проходил через четвёртый зал и встречал мальчика без багажа. Тот просил проводить его к матери. Дальше было несколько страниц разговора, которыми Лев когда-то особенно гордился.

Потом герой замечал, что у людей в зале нет лиц.

— Это ловушка, — сказал Лев.

Анна не стала смотреть в книгу.

— Раньше была.

— Что значит раньше?

— Теперь там столовая. Людям надо есть.

Из-за арки донёсся звон тарелок. Кто-то громко позвал официантку.

Лев заглянул внутрь. Мужчина в майке вытирал стол. Двое рабочих делили буханку хлеба. Женщина у раздаточного окна ругалась с мальчиком, который пытался получить третью порцию.

У всех были лица.

— Не стой, — сказала Мира.

Он убрал книгу. Впервые ему пришло в голову, что происходящее здесь могло продолжаться всё то время, пока он рассылал рукопись издателям и ждал ответа.

За залом начиналась платформа. Она тянулась так далеко, что противоположный конец терялся в жёлтом тумане. Вода капала с потолка в ржавые желоба. Вдоль стены сидели люди с узлами и свёртками.

У газетного киоска спорили двое мужчин. Лев машинально взглянул на выставленные газеты. На всех стояла одна дата.

Завтрашняя.

Он остановился, но Мира потянула его за локоть:

— Потом.

Анна подошла к человеку в железнодорожной фуражке. Тот сидел на высоком табурете и чистил ножом яблоко.

— На западную ветку.

— Закрыта.

— Когда?

— После воды.

— До воды ещё час.

Человек пожал плечами.

— Значит, раньше пошла.

— Какой воды? — спросил Лев.

В книге был затопленный тоннель. Герой проходил его по узкой служебной дорожке, пока вода поднималась снизу. На другой стороне находилась станция, где хранились первые записи о Нижнем городе.

Теперь из тоннеля доносилось низкое, тяжёлое гудение.

— Нам нужен архив, — сказала Анна.

Дежурный перестал чистить яблоко.

— Вам всем?

— Да.

— Тогда идите пешком. Только я вас не видел.

Он отодвинул деревянный щит, закрывавший лестницу к путям.

В этот момент на другом конце платформы погасли три лампы. Одна за другой.

Из перехода вышли двое в тёмных плащах. Один нёс плоский кожаный футляр. Другой держал перед собой узкий лист бумаги.

Они не торопились.

— Кто из вас не зарегистрирован? — спросил дежурный.

Никто не ответил. Он посмотрел на Льва и вдруг отступил.

— Понятно.

Анна столкнула щит набок.

— Спускайтесь.

Дорожка вдоль путей была шириной в две ступни. Мира шла, держась за кабель на стене. Лев двигался следом. Внизу между шпалами стояла вода, в которой отражались редкие огни.

— Зачем нам в архив? — спросила Мира.

— Узнать, кто вписал ваше имя.

Лев оглянулся.

— Разве не я?

— Вы написали, что она должна умереть?

— Нет.

— Тогда почему вы всё время отвечаете за чужую работу?

Он не нашёлся что сказать.

Впереди показался низкий мостик. За ним стояла будка с открытой дверью. Из неё доносился размеренный металлический стук.

— Проходим по одному, — сказала Анна. — Не держитесь за среднюю стойку.

— Почему?

— Отломится.

— Откуда вы знаете?

Она посмотрела на книгу, торчавшую из сумки.

— Вы же сами это придумали.

Когда они добрались до будки, стук прекратился. В дверях появился пожилой человек в засаленной куртке. Вместо правой кисти из рукава выходил кожаный ремень с металлическим крюком.

— Нельзя сюда.

— Пропусти, Борис, — сказала Анна.

— Я и так пропускаю. Вода не пропускает.

Он показал на круглый указатель над дверью. Стрелка медленно ползла к красной черте.

Лев заметил, что Борис держится левой рукой за большой железный рычаг. Стоило ему ослабить хватку, рычаг начинал ползти вверх. На полу возле стены лежал сломанный фиксатор.

— Что вы держите?

— Заслонку. Пока держу, вода идёт в нижний отвод. Отпущу — пойдёт сюда.

Из темноты за спиной донёсся голос:

— Лев.

Он обернулся так резко, что ударился плечом о дверной косяк. Те двое стояли на другом конце мостика.

— Оставайтесь на месте, — сказал человек с листом бумаги.

Анна втиснулась в будку и толкнула низкую заднюю дверь. В щель дохнуло холодом.

— Мира, сюда.

Лев шагнул следом. Потом остановился.

В романе смотритель оставался у рычага. Два предложения. Герой даже не успевал спросить его имени.

— Он погибнет, — сказал Лев.

Борис усмехнулся:

— Спасибо. А я всё думаю, чего это руки немеют.

— У нас нет времени, — сказала Анна.

Лев посмотрел на сломанный фиксатор. Потом на крюк, которым Борис бесполезно пытался зацепить скобу на стене. В книге он дал смотрителю одну руку, потому что это хорошо смотрелось в полумраке.

— Дайте мне рычаг.

— Ты долго не удержишь.

— Не собираюсь долго.

Лев навалился на железо обеими руками. Рычаг оказался тяжёлым. Когда Борис разжал пальцы, Лев едва не упал.

Мира сняла с плеча сумку и вытащила широкий ремень.

— Не выдержит, — сказал Борис.

— Другого нет.

Она просунула ремень через скобу, обернула вокруг рычага и затянула пряжку. Лев немного ослабил нажим. Кожа натянулась.

Снаружи по мостику прошли первые шаги.

— Лев, — снова позвал человек. — Вы задерживаете прибытие.

Борис удивлённо посмотрел на него:

— Так это ты?

— Потом! — сказала Мира и потащила смотрителя к задней двери.

Лев убрал ладони с рычага.

Ремень держал. Одну секунду. Другую.

Он выскочил следом. За его спиной лопнула кожа, и рычаг ударил в стену.

Они бежали по тоннелю, который с каждым шагом становился ниже. Вода догоняла их. Сначала она плескалась под ногами, потом ударила в икры, заставляя хвататься за стену. Где-то позади рухнуло что-то тяжёлое.

Лев услышал крик, но не разобрал, чей.

Анна остановилась возле решётки.

— Помогите!

За ней начиналась лестница. Решётка держалась на навесном замке. Борис ударил по нему крюком. Раз. Другой. Замок даже не качнулся.

Лев достал длинный ключ и вставил в скважину. Не подошёл.

Почему-то именно это вернуло ему способность думать.

— Петли! Поднимайте!

Они взялись втроём. Борис подцепил нижний край крюком. Решётка поднялась на несколько сантиметров и застряла. Вода ударила выше колен.

— Ещё!

Лев почувствовал резкую боль в плече. Перед глазами потемнело. Решётка соскочила с верхней петли.

Анна протиснулась в образовавшийся промежуток, затем Мира. Борис попытался последовать за ними, но крюк зацепился за прут. Он дёрнул рукой и не смог освободиться.

— Снимайте крепление! — крикнул Лев.

На мгновение лицо Бориса стало растерянным, почти детским.

— Я без него…

Мира вернулась на две ступени вниз и расстегнула ремни. Крюк остался на решётке. Борис вывалился на лестницу.

Лев отпустил железо и бросился следом. Вода ударила снизу и сбила его с ног. Он успел ухватиться за край ступени, но пальцы скользнули.

Кто-то схватил его за ворот. Ткань затянулась на горле.

Мира стояла выше, обеими руками держала его пальто и ругалась так, что Давид Ильич, вероятно, очень удивился бы.

Лев нащупал ступень коленом. Анна помогла им подняться. Внизу вода закрыла решётку. Металлический крюк блеснул в последний раз и исчез.

Лестница закончилась посреди товарного вагона.

Лев выбрался через люк и упал на доски. Несколько секунд он мог только кашлять.

Вагон качнулся. За стеной лязгнули сцепки.

— Мы едем? — спросила Мира.

Анна подползла к раздвижной двери и оттянула её на ладонь. В щели поплыла кирпичная стена. Потом фонарь. Потом чья-то поднятая рука.

— Уже да.

Борис сидел возле люка. Пустой рукав лежал у него на коленях.

Мира сняла шарф, вытерла лицо и протянула ему. Он не взял.

— Крюк жалко? — спросила она.

Борис кивнул.

— Сам делал.

— Сделаете другой.

Он посмотрел на неё.

— Одной рукой?

Мира присела рядом.

— Найдётся кому помочь.

Лев слушал колёса. Он был уверен, что после такого должен почувствовать что-нибудь большое: облегчение, радость, гордость за спасённого человека. Вместо этого болело плечо. Зубы стучали. Хотелось снять мокрые ботинки и перестать существовать хотя бы на десять минут.

Анна села напротив.

— Вы изменили переход.

— Что?

— Смотритель должен был остаться.

Борис поднял голову:

— Кто сказал?

Она не ответила.

— Я написал, — сказал Лев.

Смотритель некоторое время молча разглядывал его.

— А то, что я тридцать лет у этой заслонки работаю, тоже ты написал?

— Нет.

— А что жена с верхнего города так и не вернулась?

— Нет.

— Тогда не бери на себя лишнего.

Борис отвернулся.

Лев хотел объяснить, что в романе всё было иначе. Что жены у смотрителя вообще не было. Но уже понимал, как это прозвучит.

Он открыл сумку. Серая книга промокла по краям. Синяя тетрадь сохранилась лучше: её прикрыл его бумажник.

Лев нашёл нужную главу. Смотритель оставался у заслонки. Герой уходил один. Ни Миры, ни Анны, ни товарного поезда.

Текст не изменился.

— Посмотрите. Здесь всё по-старому.

Анна взяла книгу и впервые по-настоящему заинтересовалась.

— Значит, не успели.

— Кто?

— Те, кто шёл за нами.

— Они меняют текст?

— Они меняют то, что не совпало.

— Почему вы сразу не сказали?

Анна посмотрела на него.

— Потому что сначала я думала, что вы один из них.

Поезд вошёл в поворот. Снаружи протяжно загудело.

— А теперь? — спросила Мира.

Анна вернула книгу Льву.

— Они никогда не возвращаются за смотрителями.

За дверью вагона открылся город.

Лев забыл про мокрую одежду. Под огромными каменными сводами стояли дома. Между ними висели мосты, тянулись провода, двигались светящиеся окна трамваев. Из труб поднимался дым, но не уходил вверх: его втягивали широкие шахты в потолке.

Поезд шёл по эстакаде. Внизу женщина развешивала бельё между двумя фонарями. Возле лавки мальчики гоняли мяч. На крыше трёхэтажного дома росло дерево, корни которого спускались по стене до самой мостовой.

В романе Нижний город был почти пустым. Лев описал несколько улиц, площадь и архив. Здесь жили тысячи людей.

— Я этого не писал, — сказал он.

Борис посмотрел наружу.

— Так кто ж тебя просил писать всё?

Мира достала телефон. Связи не было. На экране осталось последнее сообщение от Давида Ильича:

«Дверь вижу. Только вас на фотографии нет».

Она протянула телефон Льву. Снимок открылся. Стена старого вокзала. Служебная дверь. Светлый прямоугольник от таблички. Внизу виднелась часть тени Миры.

Самой Миры в кадре не было: снимала она. Но Лев помнил, что стоял перед дверью. На фотографии никого не оказалось.

— Нужно возвращаться, — сказала Мира.

— Через тот вход уже нельзя.

— Через другой.

— Сначала в архив.

— Хватит повторять одно и то же! Там мой муж. Он остался один и не понимает, где я. Объясните нормально, зачем нам ваш архив.

Анна провела пальцем по краю папки.

— Там хранится первый экземпляр.

— Моей книги? — спросил Лев.

— Книги, по которой здесь всё сверяют.

— Первый экземпляр у моей дочери.

— Тогда у неё другой.

Поезд начал замедляться. Анна подошла к двери, посмотрела вперёд и вдруг отступила.

— Ложитесь.

В вагон ударил белый свет. Лев рухнул на доски и потянул Миру за собой. Луч прошёл над ними, задержался на ящиках, скользнул по стене.

Снаружи раздался голос:

— Четвёртый вагон. Открыть для осмотра.

Анна подняла люк, через который они выбрались. Снизу мелькали шпалы. Поезд ещё двигался.

— Нет, — прошептал Лев.

— Здесь стрелка. Он сбросит скорость.

— Вы хотите, чтобы мы прыгнули?

Анна уже спускалась.

— Я хочу, чтобы нас не нашли.

Снаружи застучали по двери. Поезд дёрнулся. Анна исчезла в люке.

Секунду спустя её голос донёсся снизу:

— Сейчас!

Лев приземлился на щебень и покатился под откос. Камни ударили в колено. Сумка зацепилась за выступ, едва не вывернув ему плечо.

Он остановился возле бетонной опоры. Над ним медленно прошёл вагон. Потом следующий.

Мира уже стояла рядом с Анной. Борис спускался по насыпи, придерживая пустой рукав.

С эстакады крикнули.

— Не к свету. За мной, — сказала Анна.

Они перебежали двор, заставленный пустыми клетками, нырнули под развешанные простыни и оказались на лестнице между домами. Лев почти не чувствовал ноги.

Наверху лестницы висел огромный бумажный лист. Свежий. Края ещё закручивались от клея.

Анна увидела его и остановилась.

На листе был портрет Льва. Не фотография. Рисунок чёрной тушью. Он стоял с книгой в руках.

Под портретом шла надпись:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ АВТОР.

Ниже, мелкими буквами:

При обнаружении не позволять читать вслух. Не сообщать собственное имя. Не оставлять наедине с бумагой.

Мира медленно повернулась к нему.

Лев смотрел на последнюю строку. В его романе ничего подобного не было.

Анна сорвала лист со стены.

И тогда он увидел второй.

Под старой, пожелтевшей бумагой проступал тот же портрет. Только лицо было моложе.

Дата внизу относилась к году, когда Лев ещё не начал писать свою книгу.

Глава четвёртая. Цена возвращения

Лев провёл пальцем по пожелтевшей бумаге.

На старом объявлении он был моложе. Не так, как получаются моложе при удачном освещении, а по-настоящему: другое лицо, ещё не успевшее приобрести привычку ждать плохих новостей.

Он помнил ту куртку. Носил её недолго. Потом прожёг рукав сигаретой, хотя уже тогда всем говорил, что бросил курить.

— Этого не может быть.

— Потом, — сказала Анна.

— Посмотри на дату.

— Я вижу.

Она произнесла это слишком быстро. Мира тоже услышала.

— Ты знала?

Со стороны железной дороги донёсся короткий свист. Затем другой, ближе.

Борис переступил с ноги на ногу.

— Если хотите спорить, лучше на ходу. На этой лестнице звук далеко идёт.

Лев ухватился за край старого объявления. Бумага крошилась, оставляя на стене жёлтые островки. Он оторвал угол с датой, сложил вчетверо и сунул в карман.

Анна уже поднималась по ступеням.

На площадке над ними хлопнуло окно.

— Опять ночью гоняете! — сердито сказала женщина. — Люди работают с утра!

Появилась рука, вытряхнула над лестницей половую тряпку. Холодные капли упали Льву за воротник.

От этого простого хамства ему вдруг стало легче. В мире, где на тебя выливают грязную воду из окна, хотя бы некоторые вещи остаются понятными.

Анна свернула в переулок, перегороженный деревянным прилавком. Под навесом спал человек, положив голову на мешок лука.

Она постучала в неприметную дверь: два раза, затем ещё один.

Изнутри спросили:

— Сколько?

— Четверо.

— Мне четверых не надо.

— Нам бы переждать.

Засов скрипнул.

За дверью стояла плотная седая женщина с чёрными от краски пальцами. Посмотрела на Анну, потом на Миру, задержалась на пустом рукаве Бориса.

При виде Льва её лицо изменилось.

— Ты совсем спятила?

— За нами идут.

Женщина отступила.

— Тогда не стойте.

Они оказались в печатне.

Лев ожидал увидеть ещё одно подземелье, сырые стены, загадочные приборы. Вместо этого пахло нагретым металлом, типографской краской и вчерашним супом. На верёвке сохли детские носки. Рядом с массивным станком стояла кастрюля под тарелкой. На полу лежали пачки свадебных приглашений.

«С радостью сообщаем…»

Лев задержал взгляд на этих словах.

Здесь тоже сообщали с радостью.

Женщина задвинула засов и указала на узкую дверь в глубине.

— Свет не включать. Разговаривать тихо. Если постучат, вы глухие.

— Как вас… — начал Лев.

Она резко подняла палец.

— Не надо.

Он вспомнил объявление: «Не сообщать собственное имя».

— Это вы печатаете? — Он показал свежий плакат, который Анна всё ещё держала смятым в руке.

— Я печатаю, за что платят.

— И давно меня разыскивают?

Женщина посмотрела на Анну. Та отвернулась к двери.

— Здесь многие объявления старше тех, кто на них изображён. Садись. У тебя кровь через штанину идёт.

Мира уже отодвинула табурет.

— Давай колено.

— Там царапина.

— Значит, быстро закончим.

Когда Мира оттянула мокрую ткань от колена, Лев непроизвольно схватил её за запястье.

— Прости.

— Держи табурет. Он не обидится.

Борис опустился у печи. Пустой ремень от протеза болтался на предплечье. Он пытался снять его одной рукой, сердился, снова принимался за пряжку.

Печатница молча присела перед ним и расстегнула ремень.

Он посмотрел на неё с неожиданной злостью.

— Сам бы справился.

— Так и скажем, если спросят.

Она бросила ремень на стол и поставила перед ним кружку.

Анна стояла у стены, сжимая край мокрого рукава. Лев вдруг заметил на её пальце кольцо. Медное, слишком широкое, явно переделанное из чего-то другого. По наружному краю шла неровная насечка.

Раньше он его не видел. В книге кольца не было.

— Кто ты? — спросил он.

— Сейчас?

— Вообще.

— Человек, который вывел вас с платформы.

— И который знал, что моё лицо висит здесь на стенах много лет.

Анна посмотрела на печатницу.

— Нам надо попасть в архив.

— Я не об этом.

— А я об этом. Потому что они не остановятся у той лестницы.

Лев поднялся слишком резко. Колено обожгло болью.

— Я написал тебя.

Анна несколько секунд молчала. Потом подошла к столу, взяла пустую кружку и поставила перед ним.

— Напиши, чтобы здесь был чай.

— Не начинай.

— Ты же написал меня. Начни с чая.

— Я не знаю, как это работает.

— Тогда перестань говорить так, будто знаешь, кто я.

В комнате стало слышно, как за стеной капает вода.

Мира закончила завязывать полосу чистой ткани у Льва под коленом.

— Она права, — сказала она.

— Ты на её стороне?

— Я на стороне чая и здравого смысла. Мы тут все мокрые, у меня муж наверху, а вы делите, кто кого придумал.

Печатница едва заметно улыбнулась. Анна не улыбнулась. Она повернула кольцо насечкой внутрь.

Телефон Миры неожиданно ожил у окна, принял старое сообщение, выдал обрывок мелодии. Она схватила его, набрала номер и замерла.

— Дава?

В динамике зашуршало.

— Дава, ты меня слышишь?

Мира прижала телефон к стеклу, поднялась на носки.

— Мы нашли… Я потом объясню. Ты дома?

Несколько секунд она слушала. Лев никогда прежде не видел, чтобы у человека так быстро менялось лицо.

— Нет. Не ходи к вокзалу. Слышишь? Что бы ни случилось, не…

Связь оборвалась.

— Что он сказал? — спросил Лев.

— Ничего. Только имя моё. Может, вообще показалось.

Она снова нажала вызов. Сеть исчезла.

— У нас в мастерской старый телефон, проводной. Все смеются, что держим. А Давид говорит: если однажды всё сломается, хоть эта штука останется.

Она осторожно положила мобильный на подоконник.

— Утром поругались из-за хлеба. Он купил не тот.

Лев хотел что-нибудь сказать, но Мира остановила его движением руки.

— Не утешай. Я просто думаю: вот столько лет живёшь с человеком и всё ещё уверен, что вечером будет время договорить.

Анна опустила глаза. Мира заметила.

— У тебя кто наверху?

— Уже никто.

— А здесь?

Печатница громко передвинула кастрюлю. Анна повернулась к ней:

— Покажи проход.

Под печатным станком оказался люк. Не потайной, не замаскированный. Обычный железный люк с удобной ручкой, заставленный ящиками, потому что в маленьком помещении всегда не хватает места.

Печатница и Борис начали отодвигать ящики. Лев попытался помочь, но Мира оттеснила его локтем.

— Ты пока постой красиво. Это у тебя лучше получается.

Из-под люка пахнуло сухой бумажной пылью.

— Транспортный ход, — объяснила печатница. — Раньше возили формы в архивную типографию. Идите по правой колее. На развилке не сворачивайте к свету.

— Почему?

— Там столовая. Упрётесь в поваров.

Борис хмыкнул.

В дверь постучали. Все замерли.

Стук повторился. Вежливый, неторопливый.

— Проверка печатной продукции.

Печатница взглянула на Анну. В её взгляде было нечто большее, чем страх.

Анна уже спускалась. Мира помогла Борису. Лев полез последним. Когда над его головой закрывали люк, он услышал голос печатницы:

— А разрешение на проверку есть?

— Откройте.

— Я вас спросила не для беседы.

Затем стук превратился в удар. Лев остановился на ступени, но Анна снизу схватила его за щиколотку.

— Не надо.

— Она там одна.

— У неё задняя дверь.

— Откуда ты…

Сверху ударило ещё раз. Посыпалась пыль. Потом загрохотал станок и заглушил всё остальное.

— Иди! — крикнула Анна.

Они двигались по узкому коридору между двумя рядами труб. В полу лежали рельсы, уходившие в темноту. Через равные промежутки стояли небольшие вагонетки. В одной сохранились свинцовые литеры, в другой мышь устроила гнездо из обрывков бухгалтерской книги.

Борис шёл впереди, освещая дорогу фонариком печатницы. Лев поравнялся с Анной.

— Она успеет выйти?

— Должна.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Издалека донёсся металлический лязг. Затем второй.

— Они открыли люк, — сказала Анна.

Впереди рельсы уходили вниз, к двери, окантованной железом.

— Вагонетка, — сказал Борис.

— Не удержим на спуске.

— Зато они не удержат нас.

Он указал на рычаг возле заднего колеса.

— Тормоз есть. Если не сгнил.

Лев вспомнил ремень, который не выдержал у заслонки.

— Проверим прежде, чем поедем.

Борис посмотрел на него.

— Учишься.

Они вытолкнули пустую вагонетку на уклон. Борис всем весом навалился на рычаг. Колёса со скрипом остановились.

Из-за поворота позади них скользнул луч.

— Оставайтесь на месте!

Мира первой перелезла через борт.

— Уже!

Лев помог Борису, затем влез сам. Анна оттолкнулась ногой от пола и вскочила на край, когда вагонетка тронулась.

Ускорение оказалось сильнее, чем Лев ожидал. Колёса застучали на стыках. Луч за спиной метнулся по стене. Что-то ударило в железный борт.

— Вниз! — крикнула Анна.

Лев успел увидеть на стене маленькую свежую выбоину. Стреляли не в воздух.

Он потянул Миру к себе, но она оттолкнула его руку:

— Бориса держи!

Впереди возникла развилка. Путь прямо заканчивался опрокинутой платформой.

Анна вытащила из-под ног длинную железную планку и перегнулась за борт.

— За пояс!

Лев схватил её обеими руками. Она достала планкой до стрелочного рычага. Металл заскрежетал, но рычаг не поддавался.

— Ещё! — крикнул Борис.

Анна навалилась всем телом. Лев почувствовал, как мокрая ткань выскальзывает из пальцев, и перехватил её за ремень. Боль в плече стала такой сильной, что он на секунду зажмурился.

Стрелка щёлкнула. Вагонетку швырнуло влево. Анна ударилась боком о край. Лев втянул её внутрь, и они оба рухнули на железное дно.

Позади раздался грохот. Кто-то из преследователей тоже пустил вагонетку под уклон и теперь догонял.

— Дверь! — крикнула Мира.

Она росла впереди: серая, двустворчатая, закрытая.

Борис потянул тормоз. Запахло горелым. Скорость уменьшилась, но недостаточно.

Анна поднялась на колени.

— Лев, книгу!

— Что?

— Покажи книгу!

Он выдернул серый том из-под пальто и поднял над бортом, не понимая, кому показывает.

Над дверью вспыхнул жёлтый фонарь. Створки начали расходиться. Медленно. Невыносимо медленно.

Вагонетка ударилась в край одной створки. Льва бросило вперёд. Мира вскрикнула. Борис удержал тормоз, каким-то чудом не выпустив рычаг.

Они проскочили.

Двери за ними сомкнулись. С другой стороны ударило так, что задрожали стены. Потом стало тихо.

Вагонетка остановилась в просторном зале.

Посреди него стоял стол. За ним сидел мужчина в светлой рубашке с закатанными рукавами и чинил очки. Рядом лежали отвёртка, блюдце с винтиками и раскрытая газета.

Мужчина поднял голову.

— Слишком быстро ездите.

Мира выбралась первой.

— А вы слишком медленно открываете.

— Двери старые.

— Мы тоже не новые.

Мужчина поставил очки на нос и посмотрел на Льва. Ни удивления, ни торжества на его лице не появилось.

— Серый переплёт?

Лев прижал книгу к груди.

— Где первый экземпляр?

— Сначала положите ваш на стол.

— Сначала объясните, что происходит.

Мужчина вздохнул, как человек, которому уже не раз приходилось объяснять посетителям, что без талона приём невозможен.

Анна шагнула вперёд.

— Мы договаривались.

Лев повернулся к ней. Мира медленно перестала отряхивать юбку.

— Не здесь, — сказал мужчина.

— Я привела его. Теперь покажите.

— Анна, — произнёс Лев.

Она не посмотрела на него.

— Покажите мне Кирилла.

За столом щёлкнуло.

В дальней стене открылось небольшое окно, прежде казавшееся тёмной металлической пластиной. За стеклом горела лампа. В комнате стояла кровать. На ней сидел худой мужчина с перевязанной кистью. Он поднял голову на звук.

— Кирилл.

Мужчина вскочил. Что-то сказал, но звука не было. Потом прижал ладонь к стеклу.

Анна подняла свою.

И Лев понял всё не сразу, а кусками. Почему она ждала у двери. Почему знала, кто должен прийти. Почему боялась не только преследователей. Почему печатница так посмотрела на неё, когда постучали.

Мира первой произнесла это вслух:

— Ты нас продала.

Анна закрыла глаза.

— Его должны были отпустить.

— Нас четверо. Как у вас здесь считают?

— Вы не входили в договор.

— Очень утешительно.

Лев стоял, чувствуя, как капли с его пальто падают на пол.

Он думал, что предательство должно сопровождаться чем-то большим. Криком. Злорадством. Человеческим лицом, которое вдруг становится чужим.

Но лицо Анны не изменилось. Это было то же лицо женщины, которая тянула его из воды.

— Ты могла сказать, — произнёс он.

— Ты бы пришёл?

Он хотел ответить сразу. Не смог.

За стеклом Кирилл бил ладонью по стене. Мужчина за столом нажал другую кнопку. Окно погасло.

— Зачем? — резко повернулась Анна.

— Вы его увидели.

— Мы договаривались о возвращении.

— После проверки доставленного экземпляра.

Лев посмотрел на книгу в своих руках. Потом на человека за столом.

— Экземпляра?

Тот молчал.

Лев положил книгу на край стола.

— Проверяйте.

Мужчина даже не взглянул на неё.

И тогда Лев понял вторую часть. Книгу здесь ждали не больше, чем чемодан на вокзале. Главным пассажиром был он.

Борис тихо отступил к вагонетке. Мира стояла рядом со Львом. Анна смотрела на погасшее окно.

— Вы сказали, ему ничего не сделают.

Мужчина снова надел очки.

— Я сказал, что он нужен живым.

— Это не одно и то же.

— Разумеется.

Анна побледнела.

В боковой стене открылась дверь. Вошли двое людей в серых рабочих куртках. Не мрачные стражи из романа. У одного на рукаве виднелось пятно от супа. От этого стало ещё хуже.

— Сопровождающие останутся здесь, — сказал мужчина. — Автор пройдёт на сверку.

Лев взял книгу обратно.

— Нет.

— Здесь не требуется ваше согласие.

— Тогда зря вы позволили мне взять это.

Он раскрыл том. Мужчина мгновенно поднялся. Оба человека в куртках остановились.

Не позволять читать вслух.

Лев не знал, что произойдёт. Но впервые с момента падения двери увидел, что кто-то боится его не меньше, чем он сам боялся всего вокруг.

Он опустил глаза на случайную страницу.

Там было предложение:

Дверь за его спиной открылась.

— Не читайте, — сказал мужчина.

Теперь без усталости. Без канцелярской вежливости.

Лев почувствовал руку Миры на своём локте.

— Осторожно, — прошептала она.

Он подумал о Давиде. О железной двери. О чужом имени, вставшем на место вычеркнутого. О том, что уже однажды спас человека, не понимая цены.

Анна смотрела на него.

— Лев…

За погасшим стеклом что-то ударило. Один раз. Потом ещё. Кирилл продолжал ждать.

Лев поднял книгу чуть выше.

— Откройте комнату.

— Вы не понимаете последствий.

— Тогда объясните.

Мужчина не ответил.

Лев вдохнул.

И прежде чем успел произнести первое слово, из книги под его пальцами донёсся голос.

Его собственный.

Тихий, сорванный, будто говорящий долго кричал:

— Только не открывай ему. Я для этого и написал всю книгу.

Глава пятая. То, что нельзя вычеркнуть

Голос умолк.

Лев не сразу понял, что всё ещё держит рот открытым. Он так и не произнёс ни слова.

За столом стоял человек в светлой рубашке. По обе стороны от него замерли служащие в серых куртках. Анна смотрела на книгу. Мира держала Льва за локоть.

Борис первым нарушил тишину.

— Теперь ещё и разговаривает.

Лев перелистнул страницу. На бумаге по-прежнему были слова, абзацы, номера страниц. Но ничего, что объясняло бы голос.

Он приложил ладонь к обложке.

— Кто здесь?

Ответа не было.

Человек за столом медленно протянул руку.

— Дайте книгу.

Лев отступил.

— Вы слышали?

— Все слышали.

— Это мой голос.

— Тем более вам следует успокоиться.

Мира перестала держать его за локоть.

— А вам следует ответить хотя бы на один вопрос.

Мужчина посмотрел на неё с раздражением.

— Вы мешаете процедуре.

— Мы едва не утонули, по нам стреляли, а теперь вы собираетесь куда-то увести человека. Процедура у вас давно испорчена.

За погасшим стеклом снова ударили. Анна вздрогнула и обернулась.

— Кирилл!

— Не кричите, — сказал мужчина.

— Включите звук.

— После сверки.

— Включите звук!

Она схватила со стола блюдце с винтиками и швырнула в стену. Фарфор разлетелся. Один из служащих шагнул к ней, но Лев поднял раскрытую книгу. Тот остановился.

Мужчина в рубашке посмотрел на рассыпанные винтики. Наклонился, поднял один и положил возле отвёртки.

— Не надо было, Анна.

— Я два года делала всё, что вы говорили. Носила ваши списки. Встречала людей. Говорила, куда им идти. Вы обещали, что после автора…

— Тише.

— Нет.

Лев посмотрел на неё. Он ещё не решил, что чувствует. Злость была слишком простой для того, что происходило. Анна продала его. Анна вытащила его из воды. Оба события оставались правдой и никак не хотели отменять друг друга.

Мужчина нажал кнопку. Стекло посветлело.

Кирилл стоял совсем близко. Тёмная щетина, впалые щёки, перевязанная правая кисть. На шее, у ворота рубашки, виднелось медное кольцо на шнурке.

Анна шагнула к окну и прижала свою ладонь к его ладони. Он что-то сказал.

— Звук, — повторил Лев.

— Вы уверены?

Лев перевёл взгляд на книгу. «Только не открывай ему». Он не знал, кому именно.

— Я просил дать нам его услышать.

Мужчина нажал ещё одну кнопку. Сначала раздался треск, затем хриплое дыхание.

— Аня, отойди от стекла.

Она не отступила.

— Я пришла.

— Вижу. Отойди.

— Тебя выпустят.

Кирилл посмотрел через её плечо на Льва. И лицо его изменилось.

— Зачем ты его привела?

Анна медленно опустила руку.

— Ради тебя.

Он закрыл глаза.

— Книга у него?

— Да.

— Серая?

Лев поднял том. Кирилл смотрел на него несколько секунд.

— Не читайте ничего вслух.

Мужчина за столом потянулся к кнопке.

— Не трогайте, — сказал Лев.

— Этот человек болен.

— Я слышу, что он говорит.

— Именно поэтому.

Борис кашлянул.

— Странная у вас больница. Одного лечите в запертой комнате, другого собираетесь проверять без согласия. У нас у заслонки и то спрашивают, прежде чем воду пустить.

Кирилл наклонился к стеклу.

— Лев, слушайте. Ваш голос в книге…

Звук оборвался. Человек в рубашке убрал палец с кнопки. Одновременно дверь, через которую вошли служащие, начала закрываться.

— Борис, — сказала Мира.

Он уже двигался. Схватил длинную отвёртку со стола и бросился к двери. Один из служащих попытался перехватить его, но смотритель ударил его плечом и сунул отвёртку в щель между дверью и рамой.

Металл взвизгнул. Створка остановилась.

— Долго не продержится.

Человек за столом больше не выглядел усталым.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Это сегодня уже говорили, — ответила Мира.

Она схватила стоявший возле стены огнетушитель. Служащий с пятном на рукаве шагнул к ней. Мира сорвала предохранитель. Белое облако ударило ему в лицо.

Лев почти ничего не видел. В горле стало сухо, глаза заслезились. Он отступил, закрывая книгу полой пальто.

Анна схватила его за руку.

— Сюда!

— Где Мира?

— Здесь! — донеслось из белой мути.

Что-то опрокинулось. Посыпалось стекло. Борис держал дверь открытой.

— Быстрее!

Лев протиснулся в проём, за ним Мира. Анна задержалась. Он обернулся.

Она стояла возле стекла. Кирилл бил по нему перевязанной рукой. Повязка потемнела.

— Я не уйду, — сказала Анна.

В облаке показался человек в светлой рубашке. Он прикрывал рот локтем и шёл к столу. К кнопкам.

Лев увидел на стене рядом с комнатой Кирилла узкую дверь. Без ручки. Только металлическая панель с тремя круглыми отверстиями.

— Как её открыть?

Анна не ответила.

— Как?

— Только с поста.

Чиновник уже дотянулся до края стола. Лев бросился вперёд и толкнул его.

Они упали вместе. Книга ударилась об пол, раскрылась. Мужчина оказался сильнее, чем выглядел: схватил Льва за больное плечо и резко повернул. Боль прошла через руку до самых пальцев.

— Вы уже пробовали, — прошипел он.

Лев перестал сопротивляться на полсекунды. Этого хватило.

Мужчина навалился сверху.

— В прошлый раз тоже решили, что спасаете.

Лев нащупал на полу стакан для карандашей и ударил наугад. Хватка ослабла. Он вывернулся, подполз к столу и дёрнул панель с кнопками. Она не поддалась.

Сзади схватили за ворот. Потом хватка исчезла.

Мира стояла над чиновником с огнетушителем в руках.

— Не заставляйте меня второй раз, — сказала она.

Анна подбежала к панели. Две кнопки. Третья. Маленькая красная лампа.

В стене щёлкнуло.

Лев замер. Он сам помог открыть дверь. И только сейчас вспомнил предупреждение.

Кирилл вышел, опираясь на косяк. Несколько секунд он смотрел на Анну так, будто не доверял расстоянию между ними. Потом она обняла его.

Не красиво. Не так, как Лев описывал встречи после долгой разлуки. Анна вцепилась в его рубашку, ударилась лбом о подбородок, стала что-то говорить, но слова рассыпались. Кирилл одной рукой держал её за затылок, другой боялся коснуться.

— Больно? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Потом.

Он прижал лицо к её волосам.

Мира отвернулась. Лев поднял книгу.

На раскрытом развороте появилась короткая строка, которой раньше не было:

Дверь открылась.

Он не стал читать дальше.

— Нам надо уходить.

Кирилл поднял голову.

— Через нижний проход нельзя. Там приёмная.

— А через верхний? — спросила Анна.

— Перекрыли утром.

Борис стоял возле заклинившей двери.

— Я не люблю вмешиваться в семейные разговоры, но нас сейчас закроют вместе с этой мебелью.

Из коридора донеслись шаги.

Кирилл указал на шкаф у задней стены.

— За ним переплётная. Дальше лестница.

— Мы его не сдвинем.

— Его и не надо двигать.

Кирилл потянул за нижнюю полку. Внутри что-то щёлкнуло, и шкаф повернулся на скрытой оси.

Лев посмотрел на него.

— Откуда вы знаете?

— Работал здесь.

Анна отступила на полшага. Кирилл увидел её лицо.

— Я тебе не всё рассказал.

— Очень подходящий момент, — сказала Мира.

Из коридора крикнули:

— Отойдите от двери!

Борис выдернул отвёртку и отскочил. Створка захлопнулась.

— Теперь можете знакомиться по дороге.

За шкафом было тесно и темно. Они двигались между стеллажами с коробками. На каждой стояла фамилия и номер. Воздух пах клеем, пылью и старой шерстью.

Кирилл шёл впереди. Анна держала его за локоть, хотя он несколько раз сказал, что может идти сам.

Мира вдруг остановилась.

— Подождите.

На полке возле её лица стояла коробка. На белой наклейке было написано: «Коган Давид Ильич. Сопровождающие обстоятельства».

Она сняла коробку.

— Не открывайте, — сказал Кирилл.

— Там имя моего мужа.

— Поэтому.

Мира уже подняла крышку.

Внутри лежали вещи. Кусочек синей ткани. Сломанная дужка очков. Засохшая корка хлеба. Квитанция из мастерской. Небольшая серебряная подвеска.

Мира схватилась за шею. Подвеска была на месте. В коробке лежала такая же, только цепочка потемнела, а застёжка была сломана.

— Это моя.

Кирилл подошёл ближе.

— Положите обратно.

— Откуда она здесь?

— Это не совсем вещи.

Мира посмотрела на него с такой яростью, что он замолчал. Она подняла засохшую корку и вдруг улыбнулась. Совершенно не к месту.

— С корицей.

— Мира? — окликнул Лев.

— Он в первый раз принёс мне булочку с корицей. Сказал, что случайно купил две. А я видела: у него только одна была.

Она смотрела на хлеб и улыбалась всё шире. Потом лицо её дрогнуло.

— Кто?

Корка выпала из пальцев.

— Кто принёс?

Кирилл быстро закрыл коробку.

Мира вцепилась в его рукав.

— Что вы сделали? Верните.

— Смотрите на меня.

Она не слушала.

— Дава… Давид. Давид Ильич. Я знаю. Я…

Она произносила имя, словно пыталась удержать что-то скользкое.

Лев взял её за плечи.

— Ваш муж. Переплётчик. Мы только что были у него.

— Я знаю!

Она оттолкнула его.

— Я знаю, кто он. Я не помню лицо.

За стеллажами ударило железо. Их искали. Но Мира стояла неподвижно.

— Я не помню, как он выглядит.

Кирилл опустил коробку на пол.

— Здесь хранят связи. То, что удерживает человека наверху. Вещи помогают их отделять.

Лев посмотрел на ряды коробок.

— Вы это делали?

Кирилл не отвёл глаз.

— Да.

Анна медленно отпустила его локоть. Он заметил, но продолжил:

— Не все связи исчезают сразу. Сначала мелочи. Потом голос, лицо. Потом человек остаётся только именем. После этого его проще перевести.

— Куда? — спросил Борис.

Кирилл посмотрел на него.

— Сюда.

Смотритель долго молчал. Потом спросил:

— Моя жена?

Кирилл не ответил. Борис отвернулся к стене.

Анна сказала тихо:

— Ты говорил, что работал в архиве. Что помогал людям вернуться.

Кирилл опустил голову.

— Потом.

Лев хотел ударить его. Желание было простым, почти приятным. Оно предлагало хотя бы одно действие, смысл которого не требовалось выяснять.

Мира вдруг взяла его за руку.

— Не сейчас.

— Мне нужно его вспомнить, — добавила она.

Она говорила про Давида. И Лев почувствовал стыд: пока она теряла мужа, он уже успел заняться собственной праведностью.

Кирилл открыл коробку.

— Возьмите подвеску. Но не смотрите на неё. Закройте глаза.

— Почему я должна тебе верить?

— Потому что я знаю, как это начинается.

— И как заканчивается?

Он помолчал.

— Не всегда.

Из прохода донёсся голос:

— Третий ряд. Проверить.

Анна подошла к краю стеллажа, выглянула и вернулась.

— Две минуты.

Борис вытащил из нижней полки пустой металлический ящик.

— Будет больше.

Он поставил его поперёк прохода и начал складывать сверху коробки без наклеек.

Мира закрыла глаза. В ладони у неё лежала потемневшая подвеска.

— Расскажите о нём то, чего здесь нет, — сказал Кирилл. — Что-то сегодняшнее. Самое обычное.

Мира вдохнула.

— Он пил кофе.

— Ему нельзя, — сказал Лев.

Она кивнула, не открывая глаз.

— Я сказала ему, что нельзя. А он ответил…

Она замолчала. Лев вспомнил смех в мастерской. Как легко было тогда смеяться.

— Он сказал: «Он мне смерть принёс, а ты кофе запрещаешь».

Мира всхлипнула.

— Да. И очки у него опять сползли. Он всегда смотрит поверх них, когда хочет казаться умнее. А сам прекрасно видит. Просто любит…

Она открыла глаза. Слёзы потекли по щекам.

— Вижу.

Кирилл быстро положил подвеску обратно.

— Теперь идём.

Мира подняла коробку.

— Это со мной.

Он хотел возразить. Посмотрел на неё и не стал.

Они вышли к лестнице через переплётную. На столах лежали книги без обложек. Некоторые были перевязаны бечёвкой. Другие зажаты в прессах.

Лев мельком увидел страницу под стеклом. Обычный рассказ о человеке, который вернулся домой раньше времени. В одной строке было аккуратно выскоблено имя. На его месте чернело другое.

Он остановился, но Кирилл дёрнул его за рукав.

— Потом.

— Это здесь? Вы меняете людей?

— Я больше не меняю.

Снизу грохнуло. Борис поднялся последним.

— Ненадолго получилось.

Кирилл толкнул дверь в конце лестницы. Не открылась.

— Закрыли с той стороны.

За дверью слышался тихий разговор. Потом голос чиновника:

— Оставьте книгу на полу. Остальное обсудим.

Лев оглянулся. Вниз вели ступени, откуда уже приближались преследователи. Наверху была дверь. Слева — высокое окно, затянутое сеткой. За стеклом виднелись крыши Нижнего города.

Борис посмотрел туда же.

— Выход.

Анна встала на подоконник и толкнула раму. Та не поддалась.

Лев вытащил из кармана длинный ключ. На этот раз он не пытался найти подходящий замок. Поддел им защёлку, надавил. Ключ согнулся. Щёлкнуло.

Рама открылась наружу.

Под окном проходила узкая металлическая галерея. Дальше она уходила вдоль стены и заканчивалась лестницей на крышу соседнего здания.

— Мира, первая.

Она передала ему коробку и перелезла через подоконник.

Внизу показался человек в серой куртке. Борис швырнул в него табурет из переплётной.

— Не торопись!

Анна помогла Кириллу. Тот с трудом перебрался наружу, прижимая раненую руку к груди.

За дверью повернулся ключ.

Лев успел подумать, что у каждого выхода обязательно кто-нибудь стоит с ключом. Потом услышал:

— Автор останется.

Дверь открылась. Чиновник стоял на пороге без очков.

Лев поднял книгу.

— Ещё шаг, и я прочитаю.

Мужчина остановился. На лестнице тоже стало тихо. Борис перелез через окно. Лев остался один.

— Вы уже начинаете понимать, — сказал чиновник.

— Что?

— Почему вам нельзя уходить.

— Вы собирались стереть память о Давиде.

— Мы исправляли последствия вашего вмешательства.

— Люди не опечатки.

Мужчина устало потёр лицо. Впервые Лев заметил, что у него дрожат руки.

— Это вы сказали и в прошлый раз.

Снаружи позвала Анна:

— Лев!

Он шагнул к окну, не опуская книги.

— Что я сделал в прошлый раз?

Чиновник посмотрел на серый переплёт.

— Попросили, чтобы вас остановили.

Лев выбрался наружу.

На крыше пахло мокрым кирпичом и дымом. Они перебежали к вентиляционным шахтам, спустились по приставной лестнице во двор и только там остановились.

Мира сидела на ступени, обняв коробку. Борис прислонился к стене. Кирилл согнулся, пытаясь отдышаться. Анна стояла рядом, но больше не держала его.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Она не повернулась.

— Аня.

— Я думала, ты там один. Что тебе больно. Что ты ждёшь меня.

— Так и было.

— И поэтому привела других.

Он сделал шаг. Она отступила.

— Не трогай пока.

Лев достал телефон. Сообщений не было. Он вспомнил дочь. Первый экземпляр. Начало четвёртой главы. Набрал номер.

Нет сети.

Рядом Мира гладила крышку коробки большим пальцем. Осторожно, почти ласково.

Лев раскрыл роман.

Страница с похоронами оставалась прежней. Мира. Семь человек. Мокрая земля.

Он хотел захлопнуть книгу, но заметил на поле маленькую цифру.

Пятёрка.

Раньше её не было.

Под ней проступила строка, написанная знакомым почерком. Его почерком.

Если ты дошёл до этого места, значит, снова выпустил Кирилла.

Лев поднял глаза.

Кирилл стоял у стены и смотрел на него. Не на книгу. Прямо на него.

— Что там? — спросила Анна.

Чернила продолжали проступать.

Теперь спроси, чьё лицо он носит.

Лев почувствовал, как холодеют пальцы.

На шее Кирилла качнулось медное кольцо. Он медленно убрал его под рубашку.

— Не верь всему, что написал, — сказал он.

Глава шестая. Человек под чужим лицом

— Не верь всему, что написал, — повторил Кирилл.

Лев не закрыл книгу. На полях по-прежнему стояли две строки:

Если ты дошёл до этого места, значит, снова выпустил Кирилла.

Теперь спроси, чьё лицо он носит.

— Тогда чему верить?

Кирилл посмотрел на Анну. Она стояла в нескольких шагах от него. Ещё недавно держала под руку, помогала идти. Теперь между ними поместился бы третий человек.

— Что там написано? — спросила она.

Лев повернул книгу к ней. Анна долго смотрела на страницу.

— Чьё?

Кирилл опустил голову.

На соседнем балконе кто-то вытряхивал одеяло. Внизу гремела посуда. После грохота дверей, криков и выстрелов обычные звуки казались почти неприличными.

— Чьё лицо? — повторила Анна.

— Я расскажу.

— Сейчас.

Борис оттолкнулся от стены.

— Здесь расскажешь, всем достанется послушать. За мной.

Он пошёл через двор к арке, придерживая пустой рукав. Никто не спросил, куда именно.

У Бориса был дом. Не комната при насосной, не каморка среди труб, а небольшая квартира над часовщиком. На стене висел календарь без года. У окна стояли два горшка. В одном росло что-то живое. Из другого торчала сухая палочка.

— Садитесь, — сказал Борис. — Только на зелёный стул не надо.

Мира поставила коробку с именем мужа на подоконник.

— Сломан?

— Нет. Низкий. Потом не встанете.

Он достал полотенца. Они были жёсткие и пахли лавандой.

Лев осторожно снял пальто. Плечо болело теперь даже без движения. Мокрая рубашка прилипла к спине.

Борис поставил чайник. Одной рукой налил воду, зубами придержал край пакета, когда вытаскивал чай. Мира молча приняла у него пакет.

— Я могу.

— Вижу. А я хочу помочь.

Борис посмотрел на неё и отпустил.

Анна осталась возле двери. Кирилл сел на край табурета, вытянув больную руку.

— Тебе надо перевязать, — сказала она.

Он поднял глаза.

— Аня…

— Руку. Остальное потом.

Она попросила у Бориса ножницы. Лев заметил, как Кирилл попытался улыбнуться, и сразу понял: тот ошибся. Забота ещё ничего не означала.

Под повязкой оказались несколько глубоких порезов и красный след, уходивший под рукав. Анна работала осторожно. Ни разу не спросила, больно ли ему.

— Мне было двадцать семь, когда я пришёл сюда, — сказал Кирилл.

— Сюда, в город? — спросил Лев.

— В архив. До этого я работал в учётной конторе. Переписывал адреса. Проверял, кто ещё живёт в домах, которых наверху уже нет.

— Как тебя звали?

Кирилл помолчал.

— Матвей.

Анна остановилась. Ножницы остались у неё в руке.

— Матвей, — повторила она, будто пробовала слово, которым можно было порезаться. — Когда мы познакомились, ты уже…

— Да.

— И сколько?

— Почти год.

Она положила ножницы на стол.

— Продолжай.

Он сглотнул.

— В архиве сначала всё выглядело просто. Есть человек, которого перестали помнить. Мы должны помочь ему перейти. Так нам объясняли. Я видел людей, которые сидели на платформе месяцами. Они не знали, где их дом. Некоторые даже имя своё путали. Когда им выдавали комнату, работу, документы, они благодарили.

Борис налил кипяток в кружки.

— А потом?

— Потом я понял, что иногда их сначала забывали с нашей помощью.

Чайник звякнул о плиту. Кирилл посмотрел на Миру. Она сидела рядом со своей коробкой.

— Ты ведь и Давидом занимался? — спросила она.

— Нет.

— Откуда мне знать?

— Неоткуда.

Ответ, кажется, удивил её больше любого оправдания.

— Я не вёл это дело. Но такие же коробки собирал. И умею открывать их так, чтобы связь начинала распадаться.

— Зачем? — спросил Лев.

— Иногда освобождали место. Иногда убирали свидетеля. Иногда приводили сюда человека, который был нужен Управлению.

— А ты?

— Я делал работу и говорил себе, что решение принимал не я.

Борис поставил перед ним кружку слишком резко. Чай выплеснулся на стол.

— Удобная работа.

— Да.

Кирилл подтянул рукав. Красный след оказался частью татуировки: несколько мелких цифр, перечёркнутых чёрной полосой.

— Потом мне дали список детей.

Анна подняла голову.

— Я отказался. Мне сказали подумать. На следующий день один из моих товарищей не узнал меня в столовой. Решил, что я новый сотрудник. Вечером перестал узнавать собственное отражение.

Лев почувствовал, как Мира коснулась коробки.

— Вас тоже начали… — сказала она.

Кирилл кивнул.

— Сначала показалось, что я заболел. Потом увидел свою фамилию на рабочем столе. Подготовили всё заранее. Оставалось только закончить.

— И ты взял другое лицо, — произнёс Лев.

— Я взял чужую карточку. Существуют не только такие коробки. Есть регистрационные снимки, слепки, записи голоса. Если человека уже нет ни здесь, ни наверху, часть его связей остаётся бесхозной.

Анна поднялась.

— «Бесхозной»?

— Я знаю, как это звучит.

— Нет. Не знаешь.

Она отошла к окну. За стеклом медленно проехал трамвай. На секунду его свет лёг на её лицо.

— Кирилл умер? — спросила она.

— До меня. Это было указано в карточке.

— Ты проверял?

Он молчал.

— Ты даже этого не проверял.

Лев смотрел на человека за столом. Ещё недавно у него было простое объяснение: они выпустили опасного узника. Теперь перед ним сидел бывший служащий, совершавший страшные вещи, испугавшийся за себя и спрятавшийся за чужим именем.

Может быть, он лгал. Может быть, говорил только ту часть правды, которая позволяла остаться рядом с Анной.

Но Лев впервые подумал, что книга могла быть несправедлива и тогда, когда сообщала правду. Фраза «спроси, чьё лицо он носит» делала человека чудовищем прежде, чем он открывал рот.

— Ты можешь вернуть своё? — спросил он.

— Если сохранилась карточка.

— Где?

— Там же, откуда мы ушли.

Борис коротко усмехнулся.

— Хорошо погуляли.

Мира пододвинула к бывшему архивисту чистую ткань.

— Держи. Как тебя теперь называть?

Анна заговорила раньше него:

— Пока никак.

Он вздрогнул. Мира посмотрела на неё, но промолчала.

На кухне нашлась маленькая аптечка. Мира перевязала Льву колено заново и накинула ему на плечи сухую рубашку Бориса.

— У тебя наверху кто? — спросил смотритель.

— Дочь.

— Ждёт?

— Не знает, что надо ждать.

Борис кивнул.

На шкафу стояла фотография. Женщина в смешной шляпе держала перед собой рыбу. Борис, гораздо моложе, обнимал её за плечи. Обе руки у него были на месте.

— Это ваша жена?

— Да.

— Как её зовут?

Смотритель посмотрел на фотографию.

— Пока не буду говорить. Просто имя ещё осталось. Поберегу.

Из комнаты донёсся голос Анны:

— Кольцо сними.

Он обернулся. Она стояла перед Кириллом, протянув ладонь.

Тот достал из-под рубашки шнурок.

— Это наше, Аня.

— Я помню.

— Я сам его сделал.

— Я тоже помню.

Он медленно развязал узел и положил кольцо ей на ладонь. Анна долго смотрела на медь. Потом вернула.

— Вот это было правдой?

Кирилл поднял голову.

— Да.

— Ночь на крыше? Когда ты боялся сказать, что любишь меня, и говорил про погоду?

— Да.

— А когда я болела?

— Да.

Она сжала губы.

— Тогда почему ты решил, что я выдержу всё, кроме твоего настоящего имени?

Он не смог ответить. Анна ушла в коридор. Кирилл остался с кольцом в руке.

Лев достал синюю тетрадь. Карандашная отметка Давида Ильича сохранилась. Ниже появились новые слова:

Сопровождающая связь изъята.

Перевод приостановлен.

Он показал запись Мире. Та сразу притянула к себе коробку.

— Значит, её нельзя отдавать.

— Похоже.

— И открыть больше нельзя?

Лев посмотрел на бывшего архивиста.

— Можно, — ответил тот. — Но я бы не стал без необходимости. Сейчас связь держится. Не трогайте, пока мы не найдём человека, который умеет возвращать всё целиком.

— Ты не умеешь?

— Я умел разделять.

За окном звякнул трамвай.

Лев вдруг поднял голову.

— Здесь есть обычный телефон? Проводной?

— У часовщика, — сказал Борис.

Мира уже вставала.

— Куда идти?

— Он по городу звонит. Наверх не дозвонишься.

— А где можно?

Борис потёр подбородок.

— На междугородной, наверное.

Анна вернулась из коридора.

— Там стоят посты.

— Везде стоят, — сказал Лев. — Но у моей дочери книга, которая не менялась. Нам надо хотя бы узнать, что в ней сейчас.

Кирилл поднял глаза.

— У неё печатный экземпляр?

— Первый. Я подарил ей.

— И она читала?

— Да. Начинала.

— Тогда надо звонить.

Междугородная станция находилась на другом берегу канала. Борис объяснил дорогу, но сам остался дома. Мира не хотела ни выпускать коробку из рук, ни тащить её через весь город.

— Сиди с ним, — сказал ей Лев. — Я позвоню и Давиду. Передам, что ты здесь.

— Скажи про хлеб.

— Что?

— Что пусть ест тот, который купил. А то выбросит назло.

Она попыталась улыбнуться. Лев кивнул.

Анна пошла с ним. Кирилл тоже поднялся.

— Ты останься, — сказала она.

— Без меня вы не соединитесь.

Она посмотрела на него.

— Ещё одно удобное обстоятельство?

— Код выхода на верхние линии меняют каждый день. Он зависит от текущего номера реестра. Я умею его определить.

Анна надела пальто.

— Тогда идёшь впереди.

Канал оказался широким и чёрным. На другом берегу, за решётчатым мостом, светились окна станции. От здания тянулись толстые пучки проводов. Некоторые уходили в дома, другие терялись высоко под каменным сводом.

На мосту действительно стояли люди в сером.

Анна остановилась у тележки с жареными каштанами.

— Здесь не пройдём.

Продавец протянул ей бумажный кулёк.

— Берёшь или только дым нюхаешь?

Она покачала головой.

— Тогда не заслоняй товар.

Лев заметил лодку возле лестницы к воде. В ней стояли ящики с надписью «Стекло». Лодочник отвязывал верёвку.

— На ту сторону? — спросил Лев.

— Вверх по каналу.

— Нам к станции.

— Мне тоже много куда надо.

Лев полез в карман за бумажником. Лодочник взглянул на купюры и засмеялся.

— Наверху они чего-нибудь стоят?

Кирилл снял с руки часы.

— Возьмёте?

Лодочник поднёс их к уху.

— Идут.

— Поэтому и предлагаю.

Тот подумал.

— Только лежать под брезентом. У меня груз, а не пассажиры.

Анна первой спустилась в лодку.

Когда они отчалили, Лев успел увидеть, как один из людей на мосту развернул знакомый плакат. Лодочник накрыл их плотной тканью. Под ней пахло рыбой и машинным маслом.

— Тихо лежите.

Лодку качнуло. Вода плескалась совсем рядом, за тонкой доской. Лев нащупал книгу и положил ладонь на переплёт.

Анна лежала напротив. Их колени упирались друг в друга.

— Ты всё ещё думаешь, что мы выдуманные? — спросила она почти беззвучно.

— Я не знаю, что думать.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, пока не решил за нас.

Над ними послышались шаги. Лодка проходила под мостом.

— Эй! — крикнули сверху. — Что везёшь?

— Стекло!

— Остановись.

Лодочник что-то ответил. Слов Лев не разобрал, но интонация была возмущённая.

Багор ударил по борту. Потом металлический наконечник вошёл под брезент возле самого лица Анны. Кирилл резко прижал её к дну. Наконечник прошёл над её плечом и зацепил ящик. Зазвенело разбитое стекло.

— Ты мне платить будешь? — заорал лодочник. — Вчера двух проверили, сегодня трёх! У вас бумага есть — вы её и ломайте!

Багор выдернули. Несколько секунд никто не двигался. Потом лодка снова пошла.

Кирилл убрал руку с плеча Анны. Она ничего не сказала. Но, когда его повязка задела край ящика, сама осторожно отодвинула осколок.

На станцию они вошли через погрузочный двор. Внутри пахло горячей изоляцией. Десятки людей сидели на скамьях, сжимая бумажные талончики. За стеклянной перегородкой телефонистки переставляли штекеры на огромных панелях.

Лев услышал обрывок разговора:

— Нет, мама, я уже поел.

Голос принадлежал седому мужчине. Он сидел в кабинке, прикрыв глаза, и держал трубку обеими руками.

— Она не может быть жива, — прошептал Лев.

Кирилл посмотрел в ту сторону.

— Здесь не всегда соединяют с сегодняшним днём.

Анна остановилась.

— Нам нужен сегодняшний.

— Я понял.

У стойки сидела женщина с коротко остриженными волосами. Она подняла глаза на Кирилла и нахмурилась.

— Вы откуда?

Он показал ей перечёркнутые цифры на предплечье. Женщина побледнела.

— Мне не нужны неприятности.

— Тогда не задавайте вопросов. Два соединения. Верхняя линия. Настоящее время.

— У меня всё записывается.

— Знаю.

Кирилл взял со стойки бланк.

— Номера.

Лев написал номер дочери и номер мастерской. Рука дрожала.

Телефонистка посмотрела на бланк, затем на книгу под его мышкой. Её лицо стало совсем неподвижным.

— Шестая кабинка.

Первым ответил Давид Ильич.

— Алло?

Лев закрыл глаза. Обычный голос. Немного сердитый. Живой.

— Это Лев. Мира со мной.

— Дай ей трубку.

— Она сейчас не рядом. Она в безопасности.

— Что значит не рядом?

— Давид Ильич, мы вернёмся. Она просила сказать, чтобы вы не выбрасывали хлеб.

На другом конце замолчали. Потом переплётчик шумно выдохнул.

— Живая?

— Да.

— Точно?

— Я говорил с ней полчаса назад.

— Скажи ей, я жду. И никуда не пойду. Раз она велела, значит, буду сидеть.

Лев прижал трубку крепче.

— Хорошо.

— И ещё, Лев. Тут человек приходил.

— Какой?

— За книгой. В светлой куртке. Тот самый, с тетрадью.

— Что он сказал?

— Спросил, успел ли ты прочитать. Я сказал, что ушёл. Он велел передать: первый экземпляр нельзя оставлять одному.

— Книгу?

— Я тоже спросил. Он сказал: ты поймёшь.

Связь оборвалась. Лев несколько раз нажал на рычаг.

— Давид Ильич?

В трубке щёлкнуло.

Голос дочери:

— Пап?

Он выпрямился.

— Да. Ты дома?

— Дома.

— Книга у тебя?

— Ты уже спрашивал.

— Посмотри первую строку четвёртой главы.

Она вздохнула.

— Подожди.

Зашуршала бумага. Лев услышал, как где-то в её квартире открылась дверь шкафа.

— Нашла. «На похороны Семёна пришли семь человек».

Он закрыл глаза. Семён. В её книге ничего не изменилось.

— Хорошо. А теперь возьми её и уйди из квартиры.

— Что?

— Сейчас. Не спорь, пожалуйста. Возьми телефон, документы и книгу. Больше ничего не надо.

— Пап, ты меня пугаешь.

— Я знаю.

Он впервые услышал, как это звучит: человек с незнакомого номера требует от дочери бежать, ничего не объясняя.

— Я потом расскажу. Позвони Давиду Ильичу. Его мастерскую ты знаешь. Поезжай к нему.

Дочь молчала.

— Ты слышишь?

— Слышу.

За стеклом Анна резко повернулась к залу. Кирилл поднял руку, требуя тишины. Телефонистка куда-то исчезла.

— Пап, — сказала дочь.

— Да?

— А почему ты звонишь?

Лев почувствовал, как немеют пальцы.

— Что значит почему?

На другом конце послышался далёкий мужской голос. Слов было не разобрать.

— Потому что ты только что пришёл, — сказала она. — Сидишь на кухне. Попросил чай.

Лев прижал ладонь к стеклу. Анна увидела его лицо.

— Не подходи к нему, — произнёс он.

Дочь не ответила.

— Слышишь? Не подходи.

Снова шорох. Потом шаги.

И голос, такой знакомый, что Лев ощутил его не ушами, а где-то внутри собственного горла:

— Дай мне, доченька. Это по поводу рукописи.

Трубку перехватили. Несколько секунд в ней было только дыхание.

Потом другой Лев сказал:

— Ты опять привёл их не туда.

Глава седьмая. Право не верить

— Ты опять привёл их не туда.

Лев сжал трубку так, что заболели пальцы.

За стеклом кабины Анна что-то говорила Матвею. Тот смотрел поверх её плеча, туда, где за рядами переговорных кабин находилась стойка дежурной. Женщина исчезла, но оставила на столе раскрытый журнал и стакан с ложкой.

— Кто ты? — спросил Лев.

На другом конце провода звякнула чашка. Он узнал этот звук. Тонкий фарфор, серебряная ложечка. Дочь пользовалась чашками, оставшимися от матери, хотя Лев много раз советовал убрать их в шкаф: жалко ведь, разобьются.

«А в шкафу они для чего живут?» — отвечала она.

Теперь кто-то пил из одной такой чашки на её кухне.

— Ты уже задавал этот вопрос, — произнёс его голос.

— Значит, ответить тебе будет легко.

Пауза.

— Отдай им книгу. Ту, которую носишь с собой. Пока она у тебя, они будут находить вас.

— Дай дочь.

— Сначала послушай.

— Дай ей трубку.

Лев сказал это негромко, почти без выражения. Анна перестала спорить с Матвеем и обернулась.

Из телефона донёсся шорох.

— Я здесь, пап.

Он закрыл глаза.

— Ты можешь выйти из квартиры?

— Могу.

— Тогда выходи.

— Подожди, — сказал тот, второй, уже издалека.

— Нет, — ответила дочь.

Это было короткое, сердитое «нет», хорошо знакомое Льву. Так она отвечала, когда он принимался решать за неё что-нибудь важное, предварительно объяснив, почему у неё самой не хватит на это опыта.

— Останься на линии, — попросил он.

— Вы оба остаётесь на линии. Один в телефоне, другой на кухне. А я сейчас подумаю.

В иной ситуации он бы улыбнулся. Сейчас ему хотелось услышать щелчок входной двери.

— Который в телефоне, — продолжала она, — назови, что я сказала тебе в последний раз, когда мы виделись.

Лев открыл рот.

Они встречались в воскресенье. Или в субботу? Он привёз пакет мандаринов, она ругалась, что опять слишком много. Потом говорили о работе. О протекающем кране. О книге.

Он не помнил последних слов.

А человек на кухне уже ответил:

— Что мне пора купить нормальное пальто.

Лев почувствовал холод между лопатками. Она действительно это сказала.

— Правильно, — отозвалась дочь.

— Послушай… — начал Лев.

— Это ещё ничего не значит, пап. У тебя там что случилось? Почему ты дышишь так, будто тебе больно?

Он посмотрел на бинт, проступавший из-под рукава.

— Упал.

— Где?

— Возле мастерской Давида.

— А ты? — спросила она уже другого.

Ответа Лев не услышал. Потом дочь сказала:

— Покажи руку.

Тишина стала такой плотной, что он различил собственное дыхание в трубке.

— Не подходи к нему, — сказал он.

— Я не подхожу.

Щёлкнула застёжка сумки.

— Я сейчас выйду из квартиры. Никто не идёт за мной. Иначе я начинаю кричать. Сосед у меня дома, ты сам жаловался на его перфоратор. Что-нибудь ещё нужно объяснять?

— Ты не понимаешь, — произнёс второй Лев.

— Совершенно верно.

Загремели ключи. Лев никогда ещё не был так благодарен дочери за её упрямство.

Матвей открыл дверь кабины.

— Нам нельзя здесь оставаться.

Лев заслонил трубку ладонью.

— У неё дома человек с моим лицом.

Матвей не переспросил. И именно это испугало Льва сильнее всего.

— Ты знаешь, кто это? — спросила Анна.

— Не знаю.

— Но тебя это не удивляет.

— Меня давно мало что удивляет.

Она шагнула к нему.

— Давай договоримся прямо сейчас. Ты больше не будешь отвечать так, чтобы формально не соврать.

Матвей опустил глаза.

В трубке хлопнула дверь. Потом ещё одна, тяжёлая, подъездная.

— Я на улице, — сказала дочь. — Книгу взяла. Документы тоже. К Давиду?

— Да.

— Что с тобой происходит?

Лев посмотрел через стекло. По залу шли двое в тёмной одежде. Не спешили, не заглядывали в кабины. Один остановился возле мужчины, всё ещё говорившего с матерью, второй направился к пустой стойке.

— Я расскажу, когда увижу тебя.

— Это не ответ.

— Знаю.

Она молчала несколько секунд.

— Тогда хотя бы не обещай, что всё хорошо.

— Не буду.

— Позвони мне.

Связь оборвалась.

Лев ещё держал трубку у уха, когда Матвей нажал рычаг.

— Теперь слушай меня внимательно. Здесь записывают не только разговор.

— Ты сам привёл нас сюда.

— Да.

— Знал?

Матвей посмотрел ему в глаза.

— Да.

Анна отступила от него. Совсем немного, на полшага. Но он заметил.

— Без служебного кода нам бы не дали верхнюю линию, — быстро сказал он. — А служебный разговор обязательно записывается. Я рассчитывал, что мы успеем уйти до проверки.

— Ты решил за нас, чем можно рискнуть, — произнесла Анна.

— Иначе мы не смогли бы связаться…

— Ты решил за нас, — повторила она.

Мужчина возле стойки наклонился над журналом. Второй повернулся в сторону шестой кабины.

Лев вернул трубку на место. У него было множество вопросов. Ни один сейчас не помогал добраться до дочери.

— Где здесь другой выход?

Матвей показал на дверь за стойкой.

— Служебная лестница.

— Вверх?

— И вниз.

— Значит, идём вверх.

Он вышел первым.

Дежурная появилась из-за служебной двери с жестяным чайником в руках. Увидела их. Потом мужчин. Не изменилась в лице.

— Кабина шесть, — сказала она громко. — Вы закончили? У вас неоплаченное время.

Лев остановился. Мужчина у журнала поднял голову.

Дежурная поставила чайник на стойку и протянула Льву квитанцию. Внизу, под напечатанными строчками, было выведено карандашом:

Не к двери. Она заперта с той стороны.

Лев снова взглянул на женщину. Та уже выдернула квитанцию у него из пальцев.

— Оплачивать кто будет?

— Я, — сказал Матвей.

— У вас деньги есть?

Он полез в карман. Вывернул его. На ладонь выпали две монеты и кусочек стекла.

Женщина посмотрела на его руку.

— Садитесь вон туда. Бланк заполните.

Она указала на узкий стол у стены.

Мужчина в тёмном подошёл ближе.

— Нам нужен журнал соединений.

— Потребуется подпись начальника смены.

— Мы из архива.

— А журнал отсюда.

Анна первой села за стол. Лев опустился рядом. Матвей остался стоять.

Дежурная заглянула под стойку, будто искала нужный бланк.

— Молодой человек, стул подвиньте. Люди проходят.

Только тогда Лев заметил: под столом, за отогнутым краем линолеума, виднелась железная петля.

Анна тоже её увидела и отрицательно качнула головой. Трое взрослых людей не могли незаметно исчезнуть под столом посреди освещённого зала.

Женщина словно прочитала её мысль.

— Семнадцатая кабина! У вас разговор окончен!

— Мама ещё не договорила! — возмутился старик.

— Ещё минуту.

— Вы же сами сказали…

— Я сказала: ещё минуту!

Она резко повернулась и задела чайник локтем. Тот полетел со стойки. Кипяток ударил в пол. Мужчина из архива отскочил, выругался. Дежурная схватила тряпку, закричала, чтобы никто не подходил.

Но этого было недостаточно.

Тогда Матвей опрокинул стул. Не случайно. С размаху ударил им по выключателям на стене.

Зал погас.

Кто-то вскрикнул. Лев успел схватить Анну за плечо. Она уже подняла крышку люка.

— Ноги вперёд!

Он скользнул вниз, ударился бедром о край, нащупал ступеньку. Следом спустилась Анна. Матвей не появлялся.

Сверху послышался короткий удар. Ещё один.

Анна снова полезла по лестнице.

Лев поймал её за пояс.

— Подожди!

— Пусти.

Над люком показалась рука Матвея. Она схватила её обеими ладонями. Он почти свалился на них.

Крышка захлопнулась, отрезав крики.

В темноте пахло горячей пылью.

— Ты ранен? — прошептала Анна.

— Нет.

Она ощупала его плечо, шею.

— Тогда почему не спускался?

— Она не успела бы.

— Кто?

— Дежурная.

Никто не ответил.

Потом сверху, над самой крышкой, раздались шаги. Трое замерли.

Женский голос произнёс:

— Выключатели чините сами. Я предупреждала, что проводка старая.

Шаги удалились.

Под залом оказалось тесное техническое помещение. По стенам тянулись толстые кабели, посредине стояли металлические шкафы. На одном мигала зелёная лампочка.

Анна достала из кармана маленький фонарь. Матвей сидел на нижней ступеньке. Из разбитой губы сочилась кровь.

— Не ранен, значит, — сказала она.

— Это не ранен.

— Знакомая привычка. Самому решать, как называется то, что с тобой происходит.

Он провёл ладонью по лицу.

Лев прислонился к шкафу. Колено подгибалось. Боль, которую он перестал замечать во время разговора, возвращалась сразу во все ушибленные места.

— Рассказывай, — сказал он Матвею. — Почему тебя не удивил второй я?

Матвей посмотрел на Анну.

— Не у неё спрашивай, — сказал Лев.

Тот кивнул.

— В архиве есть не только карточки забытых людей. Есть дубликаты.

— Людей?

— Связей. Голоса. Памяти о человеке. Лица. Я не знаю, как это делается целиком. Я работал только с сопровождением.

— Удобная работа, — сказала Анна. — Каждый отвечает за маленький кусочек.

Матвей принял это молча.

Лев достал серую книгу.

— Значит, кто-то взял мою карточку.

— Возможно.

— И знает то, что знаю я.

— Не всё. То, что осталось в записи.

Лев вспомнил, как быстро человек на кухне ответил про пальто. И как замолчал, когда дочь потребовала показать руку.

— Свежих событий он может не знать?

— Может не знать.

— А если он и есть я?

Матвей ничего не ответил.

Анна присела возле Льва.

— Сейчас нам не обязательно это решать.

— Моей дочери обязательно.

— Она уже решила, как ей поступить. И, по-моему, лучше нас.

Лев коротко и невесело усмехнулся. Но стало легче дышать.

Дежурная спустилась минут через десять.

— Ваш знакомый наверху решил, что вы побежали к платформам, — сказала она. — Я не стала спорить.

— Почему вы помогаете? — спросил Лев.

Женщина посмотрела на него так, словно он задал вопрос не вовремя и не по существу.

— Потому что у вас дочь.

Она прошла к одному из шкафов, открыла дверцу ключом с пояса. Внутри вращались две маленькие катушки.

— Вот ваш разговор.

Лев шагнул к ней.

— Его можно уничтожить?

— Можно. Но тогда они точно будут знать, что я сделала.

Она нажала кнопку. Катушки остановились.

— А испортить можно?

Женщина впервые посмотрела на него с некоторым одобрением.

— Уже лучше.

Она взяла с полки плоскую отвёртку, вскрыла крышку устройства и отсоединила тонкий проводок.

— Запись будет. Звука не будет. Такое случается.

— Вы себя подставляете.

— Молодой человек, — сказала она, хотя Лев был старше её, — вы уже сидите у меня под полом. Давайте не будем делать вид, будто мы только обсуждаем эту возможность.

Анна тихо рассмеялась.

— Вы можете вывести нас наверх? — спросил Лев.

— Могу показать дорогу. Вывести не могу. У меня смена.

Она подошла к дальней стене и отодвинула деревянный щит. За ним оказалась низкая дверь.

— Кабельный ход. До развилки прямо, потом налево. Справа будет слышен поезд. Туда не надо. Лестница выведет к старому узлу связи под вокзалом.

— Верхним? — уточнила Анна.

— У вас есть другой?

Лев протянул женщине руку. Она не пожала её.

— Лучше уберите книгу. И не открывайте её здесь. Тут и так слишком много чужих голосов.

В кабельном ходе приходилось идти согнувшись. Матвей шёл первым. Анна держала фонарь. Лев замыкал, прижимая книгу к груди.

Через несколько минут сверху донёсся глухой грохот поезда. Знакомого.

Лев вдруг понял, как соскучился по звукам, которые ничего не означали. По трубам, которые стучали только потому, что были старыми. По дверям, за которыми находились обычные комнаты. По телефонным звонкам от людей, желавших спросить, не сможет ли он написать поздравление к юбилею.

Матвей остановился.

— Налево.

У стены лежала доска над провалом в бетонном полу. Анна посветила вниз. Неглубоко, но по дну шла вода.

— Сначала я, — сказал Матвей.

Он перешёл, проверил опору. Анна ступила следом. На середине доска качнулась. Матвей протянул руку. Она посмотрела на неё, потом взялась.

Уже на другой стороне не отпустила сразу.

— Я не простила тебя, — сказала она тихо.

— Знаю.

— Не путай.

— Не буду.

Лев отвёл взгляд.

В его книге примирения происходили проще. После правильных слов человек обычно получал объятие, прощение, иногда целую новую жизнь.

Он не помнил, чтобы хоть раз написал о том, как люди потом шли рядом, осторожно выбирая слова и не зная, можно ли ещё взяться за руку.

Телефон ожил на лестнице. Сразу пришли старые уведомления, реклама, напоминание об оплате.

А затем фотография от дочери.

Она сидела за столом в мастерской Давида. Перед ней лежал первый экземпляр книги. В углу снимка виднелась чашка с отбитой ручкой.

Подпись: «Дошла. Давид со мной. Где ты?»

Лев присел прямо на ступеньку. Некоторое время он не мог напечатать ответ. Анна молча положила ладонь ему на затылок.

Он написал: «Скоро буду».

Потом стёр «скоро».

«Иду к вам».

Дочь тут же позвонила.

— Ты настоящий?

— Не знаю, как доказать.

— Уже неплохо.

Голос её дрогнул. Только теперь, когда она оказалась в безопасности, Лев услышал, как сильно она была напугана.

— Он не пошёл за мной, — сказала она. — Стоял в дверях.

— Что-нибудь сказал?

— Спросил, взяла ли я книгу.

— А ты?

— Сказала, что нет. Я её под куртку спрятала. Пап, он выглядел… Я не знаю. Не как чужой. Как ты, когда несколько дней не спишь.

На заднем плане заговорил Давид:

— Пусть посмотрит страницу перед началом.

— Какую страницу? — спросил Лев.

Дочь переспросила. Зашелестела бумага.

— Давид говорит, здесь лист был вырван. Перед первой главой. Он помнит, потому что сам сшивал.

Лев почувствовал, как Анна убрала руку с его затылка.

— Там была строчка. Я заметил, что её нет.

— Не строчка. Целый лист. Остался край.

Матвей медленно обернулся.

— Пап?

— Я слушаю.

— Давид говорит, на следующем листе есть следы. Ты очень сильно нажимал ручкой.

За телефоном что-то двигали. Потом Давид произнёс:

— Свет сбоку. Вот так. Не трогай пока.

Лев поднялся.

— Что там написано?

Дочь читала медленно, останавливаясь на неясных словах:

— «Если она согласится…» Нет. «Если она сама согласится открыть, я смогу вернуться».

Внизу лестницы что-то щёлкнуло. Матвей погасил фонарь. Теперь их освещал только экран телефона.

— Это всё? — спросил Лев.

— Есть ещё. Ниже. «Она не должна знать, кто просит».

Он услышал, как Давид положил инструмент на стол.

И в ту же секунду у них в мастерской звякнул дверной колокольчик.

— Пап, — прошептала дочь.

Лев прижал телефон к уху.

Чужой голос, не его, спросил с той стороны:

— Простите. Мне нужно забрать переплёт.

Давид ответил не сразу.

— Заказ на какое имя?

Лев затаил дыхание.

— Кирилл, — сказал посетитель.

Глава восьмая. Чужая жизнь

Дочь Льва не сразу подняла глаза на посетителя.

Сначала она убрала телефон со стола. Не спрятала, а положила экраном вниз рядом с тяжёлыми портновскими ножницами, которыми Давид резал переплётную ткань.

Связь оставалась включённой.

— Вы записывались? — спросил Давид.

— Нет.

— Тогда оставьте книгу. Завтра посмотрю.

— Мне нужно сегодня.

Теперь она посмотрела на него.

Мужчина стоял у двери, не расстёгивая пальто. Лет сорока, может быть, немного старше. Влажные волосы лежали неровно, словно он недавно вытер голову полотенцем и после этого долго шёл по ветру. Под мышкой он держал тонкую книгу, обёрнутую в прозрачный пакет.

Он не выглядел опасным.

Именно это ей не понравилось.

За последний час она успела понять, что опасность не обязана выглядеть так, чтобы её удобно было узнать.

— Мы закрываемся, — сказал Давид.

— Я знаю.

— Откуда?

Посетитель посмотрел на часы над дверью.

Давид тоже посмотрел.

Часы стояли. Уже третий день.

— Хорошо, — произнёс он. — Что у вас?

Мужчина положил книгу на край стола, но ладони не убрал. У него были длинные пальцы с коротко обрезанными ногтями. На правой руке, между большим и указательным пальцами, тянулся светлый шрам.

— Переплёт целый, — сказал он. — Страницы тоже.

— Тогда зачем вы пришли ко мне?

— Внутри не моя жизнь.

Давид молчал.

Дочь Льва почувствовала, как по спине проходит холод. Не от слов. От того, как буднично они прозвучали. Будто человек принёс чужой пиджак, выданный по ошибке в гардеробе.

— Заберите книгу, — сказал Давид. — Здесь вам не помогут.

— Вы уже помогаете.

Взгляд посетителя остановился на первом экземпляре.

Девушка положила на обложку ладонь.

— Это моё.

— Я вижу.

— Тогда не смотрите так, будто пришли за ним.

Мужчина впервые посмотрел ей прямо в лицо. И усталость в его глазах на мгновение уступила чему-то другому.

Узнаванию.

На лестнице Лев услышал, как Анна перестала дышать. Не буквально. Просто до этого за его спиной было слышно её тяжёлое дыхание после подъёма, шорох одежды, скрип ступеней. Теперь остались только ступени.

— Это его голос? — тихо спросил Матвей.

Анна не ответила. Лев поднял телефон выше, будто это могло помочь услышать.

Из мастерской донёсся голос Давида:

— Вы сказали, вас зовут Кирилл?

— Да.

Матвей осторожно опустился на ступеньку. У него вдруг стало такое лицо, что Лев убрал телефон от уха.

— Что?

— Ничего.

— Ты узнаёшь его?

Матвей провёл ладонью по рту. Разбитая губа снова закровила.

— Я не слышал его раньше.

— Но имя взял.

— Имя не спрашивает, кто его берёт.

Анна резко повернулась к нему.

— Сейчас не надо красивых слов.

Он кивнул.

На экране дрогнула полоска сигнала.

— Мы подходим, — сказал Лев в телефон. — Слышишь? Не уходи с ним. Ничего ему не обещай.

Дочь ответила не сразу:

— Я никуда не собираюсь.

— Передай Давиду…

— Он слышит.

В трубке зашуршало. Потом голос дочери стал громче:

— Назовите фамилию.

Посетитель назвал.

Матвей закрыл глаза.

Лев не успел разобрать фамилию: где-то внизу ударила железная дверь, и звук прошёл по лестничной шахте, как выстрел.

Но Анна разобрала. Она смотрела на Матвея.

— Значит, человек существовал.

— Да.

— Ты говорил, он умер.

— Я говорил, что в карточке было написано.

— А тебе хватило.

Он не стал оправдываться. Это было хуже любого оправдания.

Лев первым пошёл дальше.

Лестница заканчивалась невысокой дверцей. Ему пришлось опуститься на колено, чтобы просунуть погнутый ключ в скважину. Ключ не поворачивался.

Снизу снова донёсся удар.

Матвей поднялся.

— Дай.

— Он согнут.

— Вижу.

Он немного вытащил ключ, приподнял дверь за ручку и повернул одновременно с коротким толчком плеча. Замок поддался.

За дверью пахло пылью, сухим деревом и мышами. Они выбрались в помещение, заставленное сломанными скамьями. Через щель между досками пробивался вечерний свет.

Настоящий свет.

Лев остановился. После Нижнего города даже пыль в этом луче казалась чем-то невероятно щедрым.

Анна прошла мимо него и с усилием отодвинула скамью.

— Потом, — сказала она.

И он понял, что она увидела его лицо.

Давид не предложил посетителю сесть. Кирилл и сам не попросил.

— Что вам нужно от меня? — спросила дочь Льва.

— Чтобы вы выслушали.

— Слушаю.

— Ваш отец написал место, из которого трудно вернуться.

— Мой отец написал книгу.

— Иногда это одно и то же.

— Нет. Пока вы мне ничего не объяснили, это просто удобная фраза.

Давид чуть заметно повернул к ней голову. Посетитель убрал руки с пакета.

— Хорошо. Мне нужна страница, которую вы нашли.

— Мы никакой страницы не нашли.

— След от неё.

Она не посмотрела на Давида. Удержалась.

— Вы уже были здесь?

— Нет.

— Тогда откуда знаете про след?

Кирилл помедлил.

— Я видел этот экземпляр раньше.

— Где?

— У вашего отца.

— Когда?

— До того, как он отдал его вам.

Она почувствовала не страх, а раздражение. Горячее, почти спасительное. Все вокруг говорили так, будто у неё не было права на прямой вопрос.

— Послушайте. Сегодня у меня дома появился человек с лицом моего отца. Другой человек с тем же лицом звонит мне из какой-то дыры и велит никому не верить. Теперь приходите вы. Поэтому давайте без загадок. Вам нужна книга или я?

Кирилл опустил глаза. Всего на секунду. Но этого хватило.

Давид взял со стола ножницы и переложил их на свою сторону. Не угрожая. Просто убирая из-под её руки.

— Пальто снимите, — сказал он посетителю.

— Зачем?

— Чтобы мне не казалось, что вы сейчас схватите девочку и побежите.

— Я не собираюсь…

— Тогда снимите.

Кирилл медленно расстегнул пальто. Под ним был обыкновенный тёмный свитер. Ни оружия, ни каких-нибудь ремней, ни спрятанного под одеждой чудовища.

Дочь Льва поймала себя на том, что ей почти жаль. С чудовищем было бы проще.

— Есть дверь, — сказал Кирилл. — Ваш отец знает где. Я не могу открыть её сам.

— И я должна?

— Только если согласитесь.

Она притянула к себе первый экземпляр, открыла переднюю крышку и повернула книгу так, чтобы свет лампы упал на бумагу сбоку. След от вырванного листа проступил неглубокими тенями.

— Вот это вы написали?

Кирилл наклонился. На его лице ничего не изменилось. Но он отступил от стола.

— Нет.

— А знали об этом?

Он молчал.

Давид спросил тихо:

— Так кто просит?

Посетитель смотрел на две продавленные строки. Потом сказал:

— Именно поэтому я пришёл раньше него.

У Бориса дома перестали тикать часы.

Не все сразу.

Сначала те, что висели над плитой. Мира даже не заметила. Потом маленькие, с облупленным серебряным ободком, на подоконнике. Борис поднял голову только тогда, когда замолчали большие настенные.

— Не трогайте коробку, — сказал он.

Мира отняла руки. Она сидела за столом уже слишком долго. Спина болела, мокрые туфли натёрли пятки. В комнате было тепло, но её всё равно знобило.

Коробка лежала перед ней. На картонной крышке проступило тёмное пятно, хотя стол был сухим.

— Что это?

Борис не ответил. Он подошёл к настенным часам, снял их с гвоздя и прижал к уху.

Мира посмотрела на фотографию у окна. Жена Бориса стояла чуть боком, защищаясь ладонью от солнца. Он сам, молодой, нелепо серьёзный, держал её за локоть. Двумя руками.

Раньше Мира смотрела на снимок и думала о том, сколько можно ждать человека. Теперь подумала о другом: сколько можно позволять кому-то пользоваться твоим ожиданием.

На крышке коробки что-то тихо скребнуло.

Борис поставил часы на пол.

— Не открывайте.

— Там Давид.

— Там вещи.

— Вы сами в это верите?

Скрежет повторился. Он был совсем слабым, будто изнутри провели ногтем по картону.

Мира встала. Борис шагнул к столу и загородил коробку телом.

— Я однажды открыл, — сказал он.

Она замерла.

— Что?

— Не эту. Другую.

Он смотрел не на неё, а на фотографию.

— Мне обещали дать её услышать.

— И дали?

— Да.

Мира ждала.

— Она просила открыть ещё одну дверь.

За стеной щёлкнула труба.

— Я почти согласился. Потом спросил, куда она дела красную вазу. Мы из-за неё ругались неделю. Она сказала: разбила. А вазу разбил я. Не нарочно. Когда у нас гости были. Она меня перед всеми прикрыла, сказала, что сама.

Мира медленно села.

— Значит, это была не она?

— Не знаю.

Впервые за всё время он произнёс эти слова без злости.

— Вот что самое плохое. Не знаю. Может, не она. Может, забыла. Может, я теперь помню неправильно.

Он убрал с коробки её сумку, взял лежавший рядом карандаш и подвинул к Мире лист бумаги.

— Напишите ему.

— Он прочитает?

— Не знаю.

— Тогда зачем?

Борис пожал плечом.

— Чтобы здесь было что-нибудь, что вы сделали сами.

Мира долго смотрела на чистый лист. Потом написала:

«Давид, когда я вернусь, не спрашивай сразу, почему так долго».

Подумала и дописала:

«Сначала поставь чайник».

Карандаш дрогнул в её пальцах. Борис отвернулся к окну. Из коробки больше не скребли.

К мастерской они подошли со двора.

В окне горел свет.

Лев увидел дочь раньше, чем она заметила его. Она стояла за столом, засунув руки в карманы куртки. Так делала с детства, когда боялась, но не хотела показывать.

Он когда-то считал это упрямством. Теперь увидел усилие.

Ему стало стыдно за то, сколько лет можно знать человека и всё равно выбирать самое удобное объяснение его поступкам.

Лев открыл дверь. Колокольчик звякнул слишком весело.

Дочь повернулась. Взгляд её сразу упал на кровь у его виска, на разорванную одежду, на грязные руки. Она сделала шаг к нему и остановилась.

Лев тоже остановился. Не стал говорить: «Это я». Эти слова сегодня стоили слишком дёшево.

— Когда тебе было девять, ты разбила чашку. С синими птицами. Я сказал маме, что сам.

Дочь смотрела на него неподвижно.

— А потом я узнал, что ты разбила её нарочно. Потому что она тебе не разрешала…

— Он тоже это помнит, — сказала она. — Он рассказал это на кухне. Будто случайно.

У Льва неприятно свело живот. Все его доказательства находились по ту сторону того, что уже можно было украсть.

— Тогда я не знаю, — сказал он.

Её лицо изменилось. Не смягчилось. Стало внимательнее.

— Чего?

— Как доказать.

Она подошла и обняла его. Он не успел поднять руки. Сначала просто стоял, чувствуя её лоб у себя под подбородком. Потом прижал к себе, осторожно, словно она тоже была ранена.

— Нельзя было меня оставлять одну с этим, — сказала она ему в куртку.

— Нельзя.

— И решать за меня тоже нельзя.

— Знаю.

— Нет. Пока не знаешь.

Он кивнул. Она отстранилась первой.

Только тогда Анна вошла в мастерскую.

Кирилл стоял у стола.

Она увидела его и остановилась так резко, что Матвей, шедший следом, едва не наткнулся на неё.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Лев смотрел то на одного мужчину, то на другого. Сходство было не приблизительным. У них были одинаковые скулы, линия рта, брови. Даже небольшая складка у левого глаза совпадала.

Но живыми они не казались одинаковыми. Кирилл держался чуть откинув голову. Матвей, наоборот, словно ждал удара и заранее подставлял под него плечо.

Анна подошла к посетителю. Медленно.

Тот не двинулся.

Она подняла руку, но не коснулась его лица. Пальцы остановились в нескольких сантиметрах от щеки.

Кирилл смотрел на неё с растерянностью, которую было невозможно принять за нежность. И Анна опустила руку. Потом повернулась к Матвею.

— Вот так, — сказала она. — Теперь я понимаю.

Давид неожиданно громко выдвинул стул.

— Садитесь все. У меня от ваших стояний голова болит.

Никто не сел.

— Ну и стойте. Люди взрослые.

Первым заговорил Матвей:

— В карточке было написано, что вы умерли.

Кирилл усмехнулся.

— Удобно.

— Да.

Это короткое согласие, кажется, разозлило его сильнее.

— Вы знали, что делаете?

— Не всё.

— Но достаточно.

— Да.

Кирилл снял со своей книги пакет. Переплёт оказался коричневым, затёртым на углах. Между страницами торчала полоска ткани.

Он открыл книгу. Первые листы были заполнены мелким почерком. Дальше начинались пустые. Не чистые, как новая бумага. На них оставались слабые обрывки строк, отдельные буквы, пятна, будто текст долго смывали водой.

— Три года назад моя жена перестала узнавать меня, — сказал Кирилл. — Сначала решила, что это шутка. Потом вызвала полицию.

Матвей стоял, опустив руки.

— Я показывал фотографии. На одной меня уже не было. На другой было чужое лицо. Документы не сходились. Сосед сказал, что видел меня впервые. Я помнил номер квартиры, код двери, где у нас лежат лекарства. От этого становилось только хуже.

Дочь Льва тихо села.

Кирилл перевернул несколько страниц.

— Я начал записывать всё, что помнил. Потом заметил: то, чего не записал, исчезает быстрее. И какое-то время думал, что просто болен.

Он положил ладонь на почти пустой лист.

— Здесь был день, когда родился мой сын.

В мастерской стало слышно, как гудит лампа.

— Я не знал, — сказал Матвей.

— Мне от этого что?

— Ничего.

Кирилл закрыл книгу.

— Я искал того, кто забрал моё имя. Потом перестал. Потому что, если бы нашёл тогда, убил бы.

Анна шагнула между ними раньше, чем успела подумать.

Кирилл посмотрел на неё.

— А вы его любите. Моё лицо любите?

Вопрос ударил точно. Матвей поднял голову.

— Не надо её.

— Почему? Она знает, что получила?

— Не надо, — повторил он.

Анна положила ладонь ему на грудь и отодвинула назад. Теперь она стояла перед Кириллом сама.

— Я любила человека, который приходил ко мне. Который ел мой невкусный суп и врал, что вкусный. Который однажды всю ночь сидел под дверью, потому что я сказала уйти, а он решил, что уйти из квартиры и уйти совсем — разные вещи.

Матвей не смотрел на неё.

— И который врал мне не только про суп, — добавила она. — Это тоже правда.

Кирилл опустил глаза.

— Простите.

— Не меня вам сейчас надо прощать или не прощать.

Она отошла. Лев впервые заметил, что медное кольцо она держит в кулаке.

Давид подвинул лампу.

— Теперь о книге.

— Давид…

— Лев, я уже должен был умереть, у меня пропала жена, а в мастерскую пришли двое с одним лицом. Дайте мне хотя бы поговорить о том, что я понимаю.

Он открыл первый экземпляр.

— Лист вырвали не случайно.

— Это мы знаем.

— Нет. Вы знаете, что его вырвали. А я говорю: его заранее вставили так, чтобы можно было вырвать.

Давид достал из ящика тонкую костяную палочку и осторожно приподнял край бумаги у корешка.

— Видите? Отдельный лист на полоске. Не часть тетради. Я так делаю, когда заказчик приносит предисловие в последнюю минуту.

Лев наклонился.

— Я приносил?

Давид помолчал.

— Не помню.

Раньше Лев услышал бы в этом ответе старость, усталость, рассеянность. Теперь никто не поспешил с объяснением.

— Но работу узнаю. Моя. Вот здесь я слишком близко положил клей. Видите блеск? И полоску взял не ту. Торопился.

— Можно понять, что было на листе?

— То, что продавлено. Может быть, ещё несколько слов. Только не трите карандашом, как в кино. И не дышите мне в руку.

Он развернул лампу почти горизонтально. Дочь Льва поднялась и выключила верхний свет.

Под косым лучом бумага изменилась. На ней появились холмы, борозды, едва заметные следы движения пера. Давид медленно поворачивал книгу, а девушка снимала страницу телефоном с разных сторон.

Лев почувствовал странную, почти болезненную благодарность к этому обычному занятию. Никто не произносил заклинаний. Старик двигал лампу. Его дочь держала телефон. Они пытались узнать правду способом, которому были нужны терпение и хороший свет.

— Здесь ещё есть, — сказала она.

Над двумя строками проступил обрывок. Сначала Лев различил только «…не книгу». Потом Давид подложил под лист чёрный картон, и стало видно больше:

«Она должна открыть не книгу».

Ниже, правее:

«…дверь, которой нет в её памяти».

Лев выпрямился. Кирилл закрыл глаза. Матвей сразу посмотрел на него.

— Вы знали?

— Про дверь — да.

— Где она?

— Не знаю.

— Тогда зачем пришли?

Кирилл посмотрел на Льва.

— Потому что он знал.

Дочь Льва обернулась к отцу.

— Ты?

— Я не помню.

Кирилл достал из внутреннего кармана сложенный лист. Не подал. Положил на свободный край стола.

Бумага была обычной. На ней несколько строк и рисунок: дверь, прямоугольник окна, справа три узкие ступени.

Лев узнал свой почерк прежде, чем прочитал:

«Если я снова стану убеждать тебя, что другого выхода нет, не верь. Выход есть. Просто он мне не нравится».

Ниже:

«Не позволяй мне разговаривать с ней одному».

Подписи не было. Она не требовалась.

Лев взял лист.

— Где вы это получили?

— От вас.

— Когда?

— До того, как вы написали книгу.

Лев сел. Не потому, что решил сесть. Ноги перестали держать.

Он смотрел на рисунок. Три ступени. Окно с перекладиной. Внизу, почти у самого порога, маленький тёмный прямоугольник. Что-то, что он должен был узнать.

— Я не могу быть уверен, что это были вы, — сказал Кирилл. — Теперь уже не могу. Тогда у меня не было причин сомневаться.

— Что я просил?

— Найти вас, когда появится первый экземпляр.

— Почему не раньше?

— Вы сказали, раньше я найду человека, который снова выберет то же самое.

Дочь Льва подошла к столу.

— Что выберет?

Кирилл покачал головой.

— Он не объяснил.

Она забрала лист у отца. Лев вдруг захотел удержать его. Не отдать. Сложить, убрать, сначала разобраться самому, потом рассказать ей столько, сколько сочтёт нужным.

И от этого желания ему стало по-настоящему страшно. Потому что оно было совершенно привычным.

Он разжал пальцы.

Дочь прочитала записку дважды. Потом положила рядом с книгой.

— Значит, правило будет простое. Ни с одним из вас я одна не остаюсь.

— Правильно, — сказал Лев.

— И если ты ещё раз скажешь, что делаешь что-то ради меня, сначала спросишь, нужно ли мне это.

Он кивнул.

Она посмотрела на рисунок.

— Это не наша квартира.

— Нет.

— И не прежняя.

— Нет.

Давид наклонился через стол. Его лицо изменилось. Он взял лист, поднёс ближе к лампе.

— Это мой двор. Только раньше. До пристройки.

Он ткнул пальцем в маленький прямоугольник.

— Продух. Его заложили, когда магазин расширяли. А тут была дверь в старый склад.

Лев медленно поднялся.

— Где?

Давид посмотрел в сторону задней стены мастерской. Там стоял высокий шкаф с рулонами ткани.

Шкаф оказался тяжёлым. Матвей взялся с одной стороны, Кирилл — с другой.

И на несколько секунд в этом было что-то настолько нелепое, что дочь Льва коротко рассмеялась. Оба одинаковых лица повернулись к ней.

— Извините. Просто…

— Да, — сказал Матвей. — Понимаю.

Шкаф подался с долгим деревянным стоном. За ним обнаружилась стена, оклеенная старыми обоями. На уровне плеч проходила тонкая вертикальная трещина.

Давид провёл по ней ногтем.

— Здесь.

Он принёс шпатель, снял кусок обоев. Под ними была фанера.

— Я сам зашивал. Давно. Там сырость пошла.

— Что за ней? — спросила Анна.

— Склад. Метров пять. Может, меньше.

— Может?

— Сегодня я бы и за размер своей кухни не поручился.

Они вытащили несколько гвоздей. Фанера отошла. Из щели пахнуло холодом. Не сыростью старого склада. Камнем.

Анна сразу отступила.

— Не открывайте дальше.

Матвей тоже почувствовал. Лев увидел это по его лицу.

Давид оставил шпатель в щели. Все замерли.

За фанерой что-то было. Не двигалось. Не скребло. Не звало. Именно тишина делала это присутствие невыносимым.

Дочь Льва подошла ближе. Он машинально протянул руку, чтобы остановить её. Она посмотрела на руку. Он убрал.

— Что я должна открыть? — спросила она.

Кирилл стоял у стола.

— Наверное, это.

— Вы сказали, пришли раньше него. Кого?

Он посмотрел на Льва. Потом отвёл взгляд.

— Того, кто уверен, что имеет право вернуться.

— А вы?

— Я хочу вернуть свою жизнь.

— За чей счёт?

Кирилл не ответил. Она кивнула, словно именно этого и ждала.

— Вот с этого надо было начинать.

Лев встал рядом с ней.

За фанерой вдруг послышался звук. Далёкий. Будто где-то поставили чашку на блюдце.

Дочь побледнела.

Лев тоже услышал. Не просто звон фарфора. Три быстрых касания ложечки о край. Знакомый ритм.

Он почувствовал, как всё внутри него сжалось.

Жена всегда размешивала сахар так: два круга, потом три коротких удара, чтобы стряхнуть капли. Он много раз просил её не стучать. Утром, когда болела голова. Ночью, когда работал. В дни, которые теперь отдал бы целиком за возможность снова услышать этот звук.

Дочь повернулась к нему. Она тоже узнала. Лев увидел это и понял раньше, чем из темноты донёсся голос:

— Лёва?

Давид выругался. Тихо, по-стариковски.

Лев сделал шаг. Анна схватила его за рукав. Он рванулся так резко, что едва не сбил её.

— Пусти.

— Посмотри на меня.

— Пусти!

Голос повторил:

— Лёва, я здесь.

Дочь не двигалась. Её губы дрожали.

Лев вдруг понял, что именно должно было произойти. Не всё. Не откуда взялась дверь. Не кто построил Нижний город. Не кем был он сам, когда писал записку.

Но это понял.

Ему не нужно было силой заставлять дочь. Достаточно было подвести. Достаточно было не сказать, кто просит. Достаточно было дать ей услышать.

Он снова протянул руку. На этот раз не к двери. К дочери.

Она посмотрела на него, и в этом взгляде было столько надежды, что он едва выдержал.

— Я не знаю, кто там, — сказал он.

Слова дались с трудом.

— Я слышу маму.

— Я тоже.

— Тогда…

— Но я не знаю, кто там.

За фанерой зазвенела ложечка. Три раза. Без изменения. Точно так же. И ещё раз.

Лев закрыл глаза. Вся его память, вся тоска, всё, что он годами называл любовью, сейчас требовало от него одного: отойди от девочки, не мешай.

Он остался стоять. Дочь медленно отступила от щели. Анна не отпускала его рукав.

Они закрыли отверстие листом фанеры, но не прибили. Давид поставил перед ним тяжёлый пресс. На время. Никто не притворялся, будто старый чугун способен решить то, что происходило.

Голос больше не повторялся.

Дочь Льва сидела на полу у батареи. Давид дал ей воду, и она держала стакан обеими руками, не поднося ко рту.

Лев опустился рядом. Между ними оставалось немного места. Он не стал придвигаться.

— Ты знал? — спросила она.

— Сейчас нет.

Она повернула голову.

Он поправился:

— Не помню. Но, похоже, когда-то знал.

— И написал всё это, чтобы я её услышала?

Лев посмотрел на серую книгу. Она лежала рядом с первым экземпляром, открытая на той странице, где было сказано про чужое лицо.

— Возможно.

— Не говори так, будто речь о ком-то другом.

Он молчал.

— Я не знаю, что хуже. Если это правда она. Или если кто-то умеет так делать.

Лев не нашёл ответа. Впервые за много лет не стал его придумывать.

У стола Матвей тихо заговорил с Кириллом.

— Я верну карточку.

— Она у тебя?

— Нет.

— Тогда что ты мне обещаешь?

Матвей посмотрел на свои руки.

— Пойду с вами. Покажу, где её искать. Скажу, что сделал.

— Там это и без тебя знают.

— Ей не сказал, — ответил Матвей, кивнув в сторону Анны. — Вам не сказал. Себе врал, что другого выхода не было.

Кирилл долго молчал. Потом взял свою коричневую книгу.

— Я не хочу ваше раскаяние.

— Знаю.

— Мне нужно вспомнить сына.

Матвей кивнул.

Анна подошла к нему и протянула чистую тряпку, смоченную водой. Он принял её. Хотел что-то сказать. Она покачала головой.

Не сейчас.

Но не ушла.

Колокольчик над входной дверью звякнул, когда Давид уже тянулся выключить вывеску.

Лев поднялся с пола.

В дверях стоял он сам.

В чистом пальто. Без крови на виске. Без грязи на коленях.

В руках у второго Льва был небольшой бумажный пакет из пекарни.

Он увидел всех сразу: дочь у батареи, Анну рядом с Матвеем, Кирилла с коричневой книгой, сдвинутый шкаф. Потом фанеру и тяжёлый пресс перед ней.

Пакет медленно опустился.

— Вы услышали, — сказал он.

Лев встал между ним и дочерью.

— Да.

Второй посмотрел на него с такой усталостью, что это было хуже угрозы.

— Тогда ты понимаешь.

— Нет.

— Понимаешь. Просто опять хочешь остаться хорошим.

Лев почувствовал злость. Не потому, что это было неправдой. Потому, что человек у двери знал, куда ударить.

— Зачем тебе она?

Второй Лев посмотрел на дочь.

— Я хотел вернуть тебе мать.

Она медленно поднялась.

— А меня ты спросил?

Он открыл рот. И не ответил.

Лев увидел собственное лицо в ту секунду, когда привычные слова перестали работать. Это оказалось страшнее, чем увидеть двойника.

Второй поставил пакет на стул. Из него выглядывал край булочки с корицей.

Он прошёл к столу, но Давид остановил его ладонью в грудь.

— Сначала скажите, где моя жена.

— Жива.

— Это не ответ.

Второй Лев посмотрел на него. Потом на первого.

— Значит, она всё ещё внизу.

— С Борисом, — ответил Лев.

На лице двойника появилось облегчение. Короткое, настоящее.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Он не даст ей открыть коробку.

Давид сжал пальцы на его пальто.

— Что с коробкой?

Двойник осторожно снял его руку.

— В ней не только ваше прошлое.

Он подошёл к серой книге. Лев схватил его за запястье. Кожа была тёплой. Живой. Обыкновенной.

Они посмотрели друг на друга вблизи. Лев вдруг заметил у двойника белую полоску на нижней губе. Старый шрам, которого у него не было. А двойник смотрел на свежую рану у его виска.

Они уже не были одинаковыми.

— Не трогай книгу, — сказал Лев.

Второй медленно кивнул.

— Тогда открой сам. Последнюю страницу.

— Зачем?

— Потому что я её не писал.

Лев не отпустил его руку. Книгу взяла дочь. Поставила на стол так, чтобы видели все. Перелистнула до конца.

Последняя страница была исписана от руки. Почерком Миры.

Давид наклонился. Прочёл первую строчку, потом вторую. Лицо его дрогнуло. Он осторожно коснулся бумаги подушечками пальцев, словно проверял, высохли ли чернила.

«Давид, когда я вернусь, не спрашивай сразу, почему так долго.

Сначала поставь чайник».

Под этими словами оставалось белое место. Пока они смотрели, на нём появилась ещё одна строка. Медленно. Неровно. Будто человек писал, прислушиваясь к чему-то за дверью.

«Здесь начали забывать дорогу наверх».

Давид выпрямился. Взял со стула свою куртку. Проверил карманы.

Лев наконец разжал пальцы на запястье двойника.

— Что вы делаете?

Давид посмотрел на него так, будто вопрос был нелепым.

— Иду за женой.

Никто не сказал ему, что он слишком стар. Никто не сказал, что там опасно.

За фанерой тихо звякнула ложечка.

На этот раз никто не повернулся.

Глава девятая. То, что держит наверху

Давид не мог попасть рукой в рукав.

Пальто висело у него на одном плече, подкладка завернулась, и чем сильнее он сердился, тем упорнее ткань не пускала его внутрь.

Лев молча подошёл, расправил рукав.

— Спасибо.

Давид застегнул две пуговицы из трёх. Нижняя болталась на нитке.

— Куда идти?

Матвей посмотрел на серую книгу, лежавшую перед дочерью Льва. Строка на последней странице больше не менялась:

Здесь начали забывать дорогу наверх.

— Сначала нужно понять, что она имеет в виду.

— По дороге поймёшь.

— Давид Ильич…

— Я слышал, как ты говорил. Ты там работал. Ты знаешь проходы. Я спрашиваю: куда идти?

Матвей отвёл глаза.

За перегородкой ничего не происходило. Именно это было хуже всего. Не стучали ложкой, не звали по имени. Кто бы ни находился в кладовке, он словно терпеливо давал им время решить, кого спасать первым.

Второй Лев стоял возле входа, не сняв пальто.

— Через старую станцию сейчас нельзя.

— Почему? — спросила дочь.

Он ответил не сразу:

— Потому что тот, кто спускается, ещё помнит, куда идёт. А тот, кто поднимается, уже не всегда понимает, зачем.

— Ты откуда это знаешь?

— Был там.

— Когда?

— Давно.

Дочь закрыла серую книгу.

— Удобное слово.

Впервые на его лице появилось раздражение. Короткое, усталое, до неприятного знакомое Льву. Так он сам смотрел на людей, которые задавали правильный вопрос именно тогда, когда отвечать на него было невыгодно.

— Я пытаюсь помочь.

— Тогда помогай ответами.

Анна тихо сказала:

— По кабельному ходу мы прошли меньше часа назад.

Матвей кивнул:

— Если идти тем же путём, до телефонной станции доберёмся. Оттуда до дома Бориса недалеко.

— Вот и пошли, — сказал Давид.

Он уже взялся за ручку двери, когда дочь Льва остановила его:

— Подождите.

Она достала телефон, включила камеру и положила рядом с книгой лист бумаги. Написала крупно:

Мира. Если вы это видите, не открывайте коробку. Мы идём.

Они смотрели на лист.

Ничего не произошло.

Девушка перевернула последнюю страницу серой книги, написала ту же фразу на обороте. Подождала. Провела пальцем по чернилам.

— Не отвечает.

— Мы даже не знаем, видит ли она это, — сказала Анна.

Дочь кивнула. Не стала пробовать третий раз.

— Серую я возьму, — сказал Лев.

Девушка передала ему книгу. Первый экземпляр остался под её ладонью.

— Я остаюсь здесь.

Он хотел возразить. Хотел сказать, что здесь опасно, что за перегородкой кто-то есть, что рядом этот человек с его лицом. Но там, куда они собирались, тоже было опасно.

— Хорошо.

— Не потому, что боюсь идти.

— Я знаю.

— Кто-то должен помнить, куда вы возвращаетесь.

Лев посмотрел на неё. Дочь чуть смутилась.

— Если речь действительно о памяти.

Она включила на телефоне запись и, глядя прямо в камеру, произнесла:

— Давид Коган, Лев, Анна и Матвей ушли за Мирой и Борисом. Они вернутся сюда. В мастерскую. Мы их ждём.

Затем записала адрес.

— Теперь скажи ты.

Лев назвал адрес мастерской, имя дочери и собственный номер телефона. На имени голос чуть дрогнул. Всё остальное удалось произнести спокойно.

Настоящий Кирилл отступил к окну.

— Я останусь.

Матвей поднял на него глаза.

— Твою карточку я не забыл.

— Надеюсь.

— Я не обещаю найти её сегодня.

— Не обещай. Найди.

Между ними встал не разговор, а нечто тяжёлое, что пока нельзя было передвинуть.

Второй Лев потянулся к пакету с булочкой, потом убрал руку.

— Возьмите верёвку.

Давид резко повернулся.

— В кладовке.

Все посмотрели на фанеру.

— Не в той, — сердито сказал Давид. — У меня не одна кладовка на свете.

До станции дошли пешком.

Обычный город продолжал заниматься обычными делами. У ларька спорили о цене сигарет. Из автобуса вышла женщина с огромным цветком, завёрнутым в прозрачную плёнку. Двое школьников тащили друг друга за рюкзаки, смеясь так громко, словно весь воздух принадлежал им.

Лев шёл чуть медленнее остальных. Ушибленное колено плохо сгибалось, плечо болело при каждом шаге. Он ловил себя на том, что рассматривает лица прохожих с завистью.

Им не требовалось каждую минуту убеждаться, что человек рядом существует.

Анна заметила, как он отстаёт.

— Дай книгу.

— Не тяжёлая.

— Я не спрашиваю, сколько она весит.

Он отдал ей книгу.

Матвей обернулся, проверяя, идут ли они, и сразу отвернулся. Анна тоже заметила этот взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Тогда не смотри так, будто я сейчас исчезну, потому что перестала держать тебя за руку.

Он хотел ответить, но Давид, шедший впереди, остановился.

Ворота старой станции были закрыты. На них висела цепь с новым замком, а за решёткой двое рабочих разматывали ограждающую ленту.

— Реконструкция, — сказал один, даже не дожидаясь вопроса.

— Нам в служебное помещение, — ответил Матвей.

— Всем туда надо. Обходите.

— Мы оттуда вышли.

Рабочий выпрямился.

— Когда?

— Час назад.

— Не могли.

Давид между тем уже свернул вдоль стены.

— Вы чего стоите?

За мусорными контейнерами обнаружилась решётка, нижний край которой отходил от стены. Кто-то задолго до них выломал два крепления.

— Откуда вы знаете? — спросил Лев.

— Я сюда сорок лет за картоном ходил.

Под решёткой пришлось ползти. Давид протиснулся первым, испачкав пальто и содрав кожу на костяшке. Когда Лев оказался по другую сторону, старик уже рассматривал окровавленную руку с таким выражением, будто она подвела его по чистой невоспитанности.

В подсобном помещении пахло мокрым бетоном. Матвей открыл люк.

Оттуда потянуло тёплым воздухом и чем-то ещё. Не сыростью. Горелой изоляцией.

На телефонной станции было темно. Только над стойкой горела одна лампа, питаемая от небольшой батареи. Телефонные аппараты молчали. Женщина, помогавшая им раньше, стояла на стремянке и отсоединяла провода от распределительной панели.

— Вы опять?

— Что случилось? — спросил Матвей.

— Линии начали замыкаться. Сначала люди звонили не туда. Потом стали попадать туда, куда не собирались. Я отключила дальние соединения.

— А связь наверх?

Женщина посмотрела на него так, что вопрос сразу показался глупым.

— Приходил мужчина. Назвал номер. Я соединила. Пока шёл звонок, он забыл, кого просит. Сидел здесь двадцать минут. Плакал. Телефон в руке держал, а сказать не мог ни слова.

Давид шагнул вперёд.

— До улицы Часовщиков как пройти?

Она нахмурилась.

— До какой?

— Дом над мастерской. Там Борис живёт.

— Бориса знаю.

— Вот к нему и нужно.

Женщина подняла руку, собираясь показать направление, и замерла.

Лев увидел, как изменилось её лицо. Не испугалось. Опустело.

— Я только утром там была.

Никто не сказал: «Вспомните».

Матвей снял со стены грязный план коммуникаций и развернул его под лампой.

— Станция здесь. Водосброс здесь. Старый мост. Дом Бориса за ним.

Женщина смотрела на схему.

— Да. Конечно. Вот же.

В её голосе было столько облегчения, что Льву стало страшнее, чем от пустого взгляда.

Матвей обвёл маршрут карандашом.

— Память исчезает раньше вещей. Пока улицы на месте, можно пройти по плану.

— Пока? — переспросил Давид.

Матвей не ответил.

Женщина вытащила из-под стойки два фонаря.

— Вернёте.

Анна взяла один.

— Вернём.

— Оба, — уточнила женщина.

И это простое требование вдруг сделало предстоящий путь немного менее безнадёжным.

Город не исчезал. Он путался.

На углу толпились люди. Старик доказывал молодой женщине, что именно здесь всегда была лестница. Она показывала ему на лестницу в десяти шагах, но он сердился:

— Эта другая.

Мальчик стоял у закрытой пекарни с двумя монетами на ладони. Продавщица за стеклом перебирала ключи, не узнавая замка собственной двери.

Дальше рабочие разбирали мостовую. Один держал тяжёлую плиту, второй смотрел на неё и никак не мог решить, куда поставить. Под плитой текла вода.

Никто не кричал о конце света. Люди раздражались, опаздывали, ссорились. Делали то, что привыкли делать, когда привычное начинало сбоить.

На мосту Матвей остановился.

Левая половина пролёта просела. Между каменными плитами виднелась чёрная вода. Перила с одной стороны уже исчезли, а с другой наклонились наружу.

Поперёк прохода натянули верёвку с табличкой «Обход». Стрелка показывала в стену.

— Другой путь? — спросил Лев.

Матвей развернул план. Давид вырвал его у него из рук.

— Давай быстрее.

— Не дёргайте.

— Там моя жена.

— Я знаю.

— Тогда перестань смотреть на бумагу так, будто она важнее!

Матвей отшатнулся. Анна встала между ними.

— Давид. Если он ошибётся, мы потеряем время. Если вы будете ему мешать, тоже.

Старик открыл рот. Потом сжал губы и отдал план. Лев увидел, что у него дрожат руки. Не от возраста.

Матвей провёл пальцем по линии водоотвода.

— Через насосную.

— Далеко?

— Ближе, чем обратно.

За мостом, на другой стороне канала, что-то ударило в металлические ворота. Один раз. Потом ещё.

Лев поднял фонарь. В узкой щели между створками мелькнул свет. И человеческая рука.

Мира услышала их не сразу.

В насосной грохотало так, что собственные мысли приходилось будто выкрикивать внутри головы. Борис стоял у стены, прижимая плечом длинный железный рычаг. Под его ногами вода уже доходила до щиколоток.

— Не смотри на дверь! — крикнул он. — Ищи колодку!

— Какую?

— Деревянную! Под механизмом!

Она опустилась на колени. Вода была ледяная. Пальцы моментально перестали слушаться.

Коробка с именем Давида стояла на верхней ступени лестницы, обёрнутая старой курткой. Борис не позволил оставить её дома.

Когда они вышли, дом показался Мире незнакомым. Она обернулась всего на мгновение, чтобы запомнить, в какую дверь возвращаться, и не узнала окна, за которым только что сидела.

Борис схватил её за локоть.

— Не трать на это.

Он вёл уверенно, пока не дошли до моста. Там уверенность кончилась.

В насосную они спустились, потому что Борис помнил служебный переход под каналом. Но у лестницы произошёл обвал, и вода хлынула через повреждённую решётку.

Теперь он удерживал аварийный затвор, а Мира шарила под механизмом, пытаясь найти то, названия чего никогда раньше не слышала.

Пальцы наткнулись на скользкий обломок дерева.

— Это?

— Давай!

Он показал ногой щель у основания рычага. Мира забила колодку каблуком.

Борис осторожно ослабил давление. Дерево затрещало. Но выдержало.

Он отошёл от стены. Только теперь Мира увидела, насколько он бледен.

— Надолго?

— На разговор хватит.

Снаружи закричали её имя.

— Мира!

Она застыла. Борис поймал её прежде, чем она бросилась к воротам.

— Спроси что-нибудь.

— Это Давид.

— Спроси.

Ей хотелось ударить его. За недоверие. За задержку. За то, что он заставлял её сомневаться в единственном голосе, в котором она сейчас нуждалась.

Но она подошла к воротам и крикнула:

— Что ты сказал, когда разбил синюю чашку?

По ту сторону было тихо. Затем раздалось:

— Что она сама упала!

Мира зажмурилась.

— А потом?

— Что ты поставила её на край! Мира, отойди от двери, пожалуйста!

Она рассмеялась. Смех сорвался на всхлип.

Борис уже осматривал нижнюю петлю.

— Теперь можно, — сказал он.

Ворота нельзя было открыть наружу. Вода прижимала створки изнутри.

Матвей нашёл сбоку сервисный щиток, но дверца заржавела. Анна подала ему обломок арматуры. Он попробовал поддеть замок, вскрикнул и прижал повреждённое запястье к груди.

— Дай мне, — сказал Лев.

— Я могу.

— Я вижу.

Они посмотрели друг на друга. Матвей отступил.

Лев вставил железо в щель. Плечо словно пронзили раскалённым гвоздём. Он упёрся ногой в стену и потянул. Дверца открылась так внезапно, что он едва не упал.

За ней находился маховик и табличка с облупившейся схемой. Матвей вытер её рукавом.

— Здесь можно поднять уровень в боковом коллекторе. Давление на ворота упадёт.

— Поднять куда? — спросила Анна.

Он провёл пальцем по рисунку. И остановился.

Боковой коллектор уходил к улице, по которой они только что пришли. К пекарне. К мальчику с монетами.

— Нет, — сказал Лев.

Давид резко повернулся:

— Что нет?

Лев показал на схему.

— Вода пойдёт туда.

— Насколько?

— Не знаю.

— А сюда насколько?

С той стороны ворот ударили по металлу.

— Колодка трещит! — крикнул Борис.

Лев смотрел на маховик. Он мог повернуть его. Мог не спрашивать, кто стоит внизу у водосброса и сколько времени им потребуется понять, что происходит. Мог потом сказать, что другого выхода не было.

Анна сняла верёвку с плеча Давида.

— Над воротами решётка.

Она подняла фонарь. Под самым потолком темнело прямоугольное отверстие.

— Если её снять, пролезем.

— Мира сможет? — спросил Матвей.

Давид уже стягивал пальто.

— Сможет.

Он говорил так, словно речь шла о женщине, которую знал не сорок лет, а все её возможные жизни.

Решётка держалась на четырёх болтах. Один поддался сразу. Второй пришлось расшатывать обломком железа. Третий не двигался. Четвёртого не было.

Анна стояла у Льва на плечах. Он упирался ладонями в стену, стараясь не перенести вес на больную ногу. Каждое движение отзывалось болью под лопаткой.

— Ещё немного, — сказала она.

— Ты это уже говорила.

— Потому что ещё немного.

Металл скрипнул. Анна схватилась за решётку обеими руками и потянула на себя. Болт вырвало вместе с куском кладки. Лев успел пригнуться. Решётка ударила в мостовую возле его ноги.

— Цел? — спросила Анна.

— Недоволен.

Она коротко засмеялась. Потом подтянулась, исчезла в отверстии и спрыгнула внутрь.

Через несколько секунд наружу вылетел конец верёвки. Матвей обвязал его вокруг каменного столба.

— Куда? — спросил Лев.

— Страховка. Там нет лестницы.

Они натянули верёвку. В отверстии показалась коробка, завёрнутая в куртку. Давид подхватил её. На ткани расползлось тёмное пятно. Он хотел развернуть свёрток.

— Потом! — крикнула Анна.

Появились руки Миры. Лев схватил её за предплечье. Изнутри её поддерживали. Она застряла плечом, тихо вскрикнула.

— Назад немного, — сказал он.

— Я упаду.

— Не упадёте.

Он сам не был уверен, что удержит. Но Давид уже стоял рядом. Они приняли её вдвоём.

Мира сползла на землю, мокрая до пояса, с разбитым коленом и белым лицом. Давид опустился перед ней. Она взяла его за ворот рубашки.

— Ты опять без шарфа.

Он попытался что-то ответить. Не смог. Просто прижал её к себе.

За воротами грохнуло. Верёвка дёрнулась.

— Анна! — крикнул Матвей.

Ответа не было. Он бросился к стене. Лев перехватил его за плечо.

— Подсади.

— У тебя нога…

— Подсади!

Внутри вода уже поднялась до колен. Лев спрыгнул, ударился пяткой о ступень и едва не потерял равновесие.

Колодка вылетела из-под рычага. Борис снова удерживал его плечом, но теперь рычаг медленно поднимался. Анна стояла рядом, упершись обеими руками в железо.

— Назад! — крикнул Борис.

Лев огляделся. Лестница к сервисному отверстию обвалилась наполовину. От верхней площадки остался узкий каменный выступ. Чтобы вытащить Бориса, кто-то должен был удержать затвор.

Он увидел толстую цепь на стене. Конец лежал под водой. Схватил, потянул. Цепь не поддалась. Он опустился на колено, нащупал крюк, выдернул его из щели между камнями.

— Можно зафиксировать?

Борис бросил взгляд.

— За кольцо! Выше!

Лев продел цепь через металлическую проушину, обвёл вокруг рычага. Пальцы скользили. Звенья били по костяшкам. Когда цепь натянулась, Анна отступила.

Рычаг дрогнул. Кольцо в стене выдержало.

Борис выпрямился.

— Теперь наверх.

Анна поднялась первой. Снаружи её перехватил Матвей.

Борис смотрел на отверстие. Лев понял, о чём он думает. С одной рукой подтянуться было почти невозможно.

— Ногу мне на ладони.

— Ты меня не поднимешь.

— Тогда будем ждать, пока ты похудеешь.

Борис зло выругался. Это помогло больше уговоров.

Он ухватился левой рукой за верёвку, поставил ногу Льву на сцепленные ладони и оттолкнулся. Больное плечо не выдержало. Лев охнул. Но сверху уже тянули.

Борис повис на краю, соскользнул, задел сапогом лицо Льва. И исчез в отверстии.

Из стены посыпался песок. Проушина, удерживавшая цепь, выдвинулась на палец.

Лев прыгнул к верёвке. Подошва съехала с мокрого выступа. Он ударился грудью о камень.

Сверху протянулась рука Анны.

— Давай!

Он поднял левую руку. Она схватила его за запястье.

В ту же секунду цепь вырвала кольцо из стены. Рычаг рванулся вверх. Лев услышал треск, не похожий на камень. Его левую кисть зажало между рычагом и краем площадки.

Сначала он даже не почувствовал боли. Только удивился, почему рука не идёт за ним. Затем боль ударила так, что исчезло всё остальное.

— Не тянуть! — закричал он.

Анна застыла. Вода поднималась.

Лев смотрел на собственную кисть, прижатую к камню. Пальцы были вывернуты под неправильным углом. Он попробовал повернуть руку. Перед глазами побелело.

Снаружи кто-то кричал. Он не различал слов.

Потом в отверстие просунулась правая рука Матвея. Та самая, которую тот берег. Матвей упёрся ладонью в железо. На повязке немедленно выступила кровь.

— Вынимай.

— Не можешь…

— Вынимай!

Железо сдвинулось на несколько миллиметров. Этого хватило. Лев выдернул руку. Анна потянула. Матвей не отпускал рычаг, пока Лев не перевалился через край.

Последнее, что он увидел внутри, была вода, закрывающая нижнюю ступень.

Снаружи Мира держала его за затылок. Давид разрывал чью-то рубашку. Борис сидел, прислонившись к столбу, и тяжело дышал. Анна перевязывала Матвею руку.

— Дурак, — сказала она.

Он смотрел в землю.

— Знаю.

— Не про всё сразу. Сейчас про руку.

Он попытался улыбнуться. Она затянула повязку. Матвей зашипел.

— Прости, — сказала Анна.

Лев не понимал, кому она это сказала: ему или себе.

Мира наложила на повреждённое запястье две плоские дощечки, подобранные Давидом у ограждения.

— Надо к врачу.

— Наверху.

— Я знаю, где врачи.

Она говорила сердито. От этой сердитости ему становилось спокойнее.

Он повернул голову. Давид стоял над коробкой. Не открывал. Просто смотрел на собственное имя.

— Несём? — спросил Лев.

Мира кивнула.

— Пока не поймём, что это.

Борис с трудом поднялся.

— Тогда пошли.

Он сделал шаг. Остановился. Посмотрел на мост. На улицу. На Матвея.

— Куда?

Матвей достал план.

На телефонной станции лампа уже не горела. Хозяйка сидела на полу возле батареи и ела яблоко.

Когда они вошли, она подняла фонарь.

— Оба принесли?

Анна показала второй. Женщина кивнула. Только потом увидела Миру, коробку, перевязанные руки.

— Хорошо. Людей тоже хорошо, что принесли.

Давид сел на край стула. Впервые за весь путь он позволил себе сесть. Мира положила ладонь ему на шею. Он закрыл глаза.

Лев достал серую книгу. Страница с её запиской не изменилась. Под фразой об исчезающей дороге никаких новых слов не появилось.

Он открыл страницу, на которой дочь написала ответ. Чернила были на месте: «Мы идём».

Мира наклонилась.

— Это вы мне?

— Ты не видела?

— Нет.

Значит, не всякое написанное становилось сообщением. Не всякая страница была дверью.

— Я написала на листке, — сказала Мира. — Он остался у Бориса дома.

— На столе. Под часами, — подтвердил Борис.

Матвей хотел что-то сказать, но передумал. Лев заметил.

— Что?

— Потом.

— Нет.

Матвей посмотрел на книгу.

— Я видел, как архив подшивал чужие письма. Обычно после изъятия.

— Какого изъятия?

— Самого письма. Или человека, которому оно принадлежало.

Мира сжала пальцы на плече мужа.

— Я здесь.

— Да. Поэтому я и не понимаю.

Он не стал придумывать объяснение. Лев закрыл книгу. Пока достаточно было того, что Мира здесь.

На лестнице наверх Давид остановился. Мира шла впереди. Анна освещала ступени. Борис и Матвей несли коробку.

Лев услышал, как старик выдохнул.

— Что?

— Ничего.

— Давид.

Тот посмотрел на него.

— Я сейчас не вспомнил адрес. Мастерской, — уточнил он. — Куда возвращаться.

Он произнёс это почти шёпотом, чтобы не услышала жена.

Лев достал телефон. Связи не было, но запись сохранилась. Он включил её.

С экрана дочь сказала:

— Они вернутся сюда. В мастерскую. Мы их ждём.

Когда прозвучал адрес, Давид повторил его. Один раз. Второй. Потом поднял голову.

— Пойдём.

На следующем пролёте Льву самому пришлось спросить у Анны, к кому они возвращаются. Она не испугалась. Не стала трясти его за плечи.

Назвала дочь. Описала мастерскую. Сказала про нижнюю пуговицу на пальто Давида, про фанеру, про первый экземпляр книги.

Он слушал. И узнавал. Не всё сразу. Но достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Во двор они вышли, когда уже стемнело. Небо над крышей было тёмно-синим. Из окна мастерской падал жёлтый свет.

Лев остановился под этим светом и неожиданно почувствовал, что может заплакать. Не от боли. От того, что окно осталось на месте.

Давид постучал.

Дочь открыла почти сразу. Она посмотрела на Миру, на Бориса, на всех по очереди. Потом увидела руку отца.

— Что случилось?

— Прищемил.

— Не надо со мной так.

Он кивнул.

— Повредил. Нужен врач.

Она отступила, пропуская их.

Мира вошла первой. Давид держал её за руку с такой осторожностью, словно они только начинали знакомиться и он ещё не знал, можно ли.

В мастерской пахло кипящей водой.

Настоящий Кирилл стоял возле чайника. На столе лежал раскрытый коричневый блокнот.

Второй Лев сидел в кресле у окна. Он не поднялся. Лев заметил это прежде, чем увидел его лицо.

Чистое пальто было расстёгнуто. На лбу выступил пот. Правая рука обхватывала левое запястье.

— Это началось минут двадцать назад, — сказала дочь.

Лев посмотрел на свою повязку. Затем на него.

— Что началось?

Двойник медленно убрал правую руку.

На левой кисти второго Льва не было свежей раны. Не было крови. Но запястье оказалось искривлено. В том самом месте. Под кожей выступал неправильно сросшийся бугорок кости, которого ещё час назад, когда Лев схватил его за руку, не было.

— Я видела, как это произошло, — сказала дочь.

Никто не спросил как. Все смотрели на две руки. Одну только что сломанную. Другую давно сросшуюся.

Второй Лев поднял глаза. В них больше не было ни раздражения, ни той неприятной уверенности, с которой он пришёл в мастерскую. Только страх.

— Ты вытащил её? — спросил он.

Лев не ответил. Мира сделала шаг вперёд. Второй Лев посмотрел на неё. Потом на Давида.

Его лицо изменилось. Он словно увидел не двух людей, а событие, которого не должно было существовать.

— Обоих, — тихо сказал он.

Давид крепче сжал руку жены. Лев поставил серую книгу на стол.

— Теперь ты расскажешь.

За фанерой раздался слабый стук. Один. Потом второй.

Второй Лев закрыл глаза. Когда он заговорил, в голосе наконец не осталось попытки управлять теми, кто слушал:

— В тот раз Давид вернулся один.

Мира медленно повернулась к мужу. Лев смотрел на собственное лицо напротив.

— В какой тот раз?

Двойник поднял искривлённую руку. Долго смотрел на неё, словно тоже видел впервые.

— Похоже, — сказал он, — у нас наконец появилась разница.

Глава десятая. Перелом

Первым ответил не Лев.

— Разница у вас сейчас простая, — сказала Мира. — У одного рука сломана давно, у другого только что. И если мы ещё немного поговорим, лечить второго будет некому.

Она стянула с плеч мокрый платок, бросила его на стул и посмотрела на Давида.

— Телефон работает?

— Пока да.

— Тогда звони.

Лев хотел возразить. Вопросов было слишком много, они теснились в голове, толкались, требовали выйти первыми. Что значит «в тот раз»? Сколько этих разов было? Кто сидит напротив? Почему его собственная боль превратилась у другого человека в старую травму?

Но стоило ему приподнять левую руку, как всё это потеряло значение.

Мир побелел.

Лев согнулся, упёрся лбом в край стола и стиснул зубы. Временная шина, которую Мира соорудила внизу, казалась раскалённой изнутри. Боль шла выше локтя, в плечо, под ключицу. На несколько секунд он перестал понимать, где находится.

Чья-то ладонь легла ему на затылок.

— Сиди, пап.

Дочь говорила тихо. В её голосе уже не было ни растерянности, ни того детского ожидания, которое Лев услышал возле фанеры, когда из темноты позвала её мать.

— Сейчас ничего не решай.

Давид снял трубку. Он говорил коротко, деловито, без слова «невозможно». Назвал адрес. Объяснил, что руку придавило тяжёлым механизмом. Уточнил, что человек в сознании.

Потом обернулся:

— Матвей. Тебе тоже.

Матвей стоял у двери, спрятав повреждённую руку под мышку.

— У меня не так…

— Мне семьдесят с лишним лет, — сказал Давид в трубку и одновременно ему. — Я знаю, как выглядит мужчина, у которого «не так». Два пострадавших.

Настоящий Кирилл молча отодвинул от стола книги и поставил перед Львом стакан воды. Лев сделал глоток, почти не почувствовав вкуса.

Второй Лев сидел напротив. Он больше не разглядывал своё запястье. Теперь смотрел на Миру. На то, как она поправляет мокрый рукав, подбирает с пола чью-то перчатку, отодвигает чайник от края. На движения человека, который должен был отсутствовать.

— Не смотри на меня так, — сказала она.

Он отвёл глаза.

— Я помню, как он вернулся.

— Давид?

Второй кивнул.

— У него были мои очки в кармане. Я зачем-то отдал ему очки. Не помню зачем. Он принёс их обратно. Одно стекло треснуло. Он положил их на этот стол и спросил, есть ли у меня чистый лист.

Давид застыл возле телефона.

— Для чего?

— Записать твоё имя.

Мира ничего не сказала.

Где-то за фанерой негромко звякнула ложечка. Один раз. Второй. Третий.

Теперь этот звук показался Льву не домашним, а техническим. Будто кто-то проверял аппарат.

— Ты знал, что мы могли не вернуться? — спросила дочь второго Льва.

— Да.

— И промолчал?

— Если бы я сказал…

— Ты промолчал, — повторила она.

Второй Лев посмотрел на неё.

— Да.

Это было первое слово за всё время, после которого никто не попросил объяснений.

Скорая приехала быстрее, чем Лев ожидал.

В мастерскую вошли двое: женщина с короткой седой прядью и крупный мужчина, которому пришлось пригнуть голову под низким дверным косяком.

Они не удивились книгам, мокрым людям, двум одинаковым лицам. Женщина взглянула на второго Льва, затем на первого.

— Близнецы?

Никто не ответил.

— Ладно. Кто с травмой?

Лев поднял здоровую руку.

Дальше всё стало обыкновенным. Его спрашивали, чувствует ли он пальцы. Смотрели, как меняется цвет кожи. Осторожно проверяли повязку. Матвей сел рядом, нехотя вытащил свою руку, и мужчина из бригады присвистнул сквозь зубы.

Анна стояла за его спиной. Когда Матвей зажмурился, она положила ладонь ему на плечо. Всего на секунду. Потом убрала.

— После какого происшествия? — спросила женщина.

Лев открыл рот.

Давид успел раньше:

— Застряло оборудование. Пытались вытащить друг друга.

Женщина посмотрела на временную шину.

— Тот, кто это делал, с головой.

— Обычно да, — отозвалась Мира.

Уходя, Лев оглянулся. В мастерской было слишком много людей, которых он едва не потерял.

Мира и Давид стояли рядом. Борис устроился у стены, как человек, привыкший выбирать место, откуда виден вход. Настоящий Кирилл держал в руках коричневую тетрадь. Дочь собирала документы и телефон. Второй Лев оставался за столом.

— Он с нами, — сказал Лев.

Дочь остановилась.

— Зачем?

Лев посмотрел на фанеру.

— Потому что здесь останешься ты, если поеду я. Или здесь останется он, если поедешь ты. А я больше не хочу выбирать между двумя плохими вариантами, когда можно посадить человека в машину.

Впервые за вечер Борис усмехнулся.

— Вот теперь похоже на мысль.

Второй Лев поднялся без возражений.

У двери дочь обернулась к Мире:

— Не открывайте. Даже если…

Она не договорила.

Мира подошла и поправила ей воротник.

— Даже если будет просить очень знакомым голосом.

В приёмном отделении пахло мокрой одеждой, пластиком и кофе, который слишком долго простоял в автомате.

На стене висел телевизор без звука. Человек в дорогом костюме показывал на цветную карту. Под картой бежала строка, в которой всё время что-то обещали изменить.

Лев смотрел на неё и думал, что ещё несколько часов назад подобные слова показались бы ему важными.

Теперь самым важным было не задеть рукой подлокотник.

Дочь сидела справа. Второй Лев устроился напротив, возле автомата с бахилами. Матвея увели первым: Анна пошла с ним.

— Документы, — попросила сотрудница за стеклом.

Лев достал бумажник. Второй сделал такое же движение. Они одновременно остановились.

Дочь посмотрела сначала на одного, потом на другого.

— Только ты, — сказала она своему отцу.

Второй медленно опустил руку.

Эта маленькая сцена оказалась страшнее многих вещей, увиденных внизу. Там можно было списать всё на другое устройство мира. Здесь существовали очередь, пластиковые стулья, медицинская карта. Здесь один человек не мог просто занять два места в одной жизни и ожидать, что остальные как-нибудь приспособятся.

— У тебя такие же документы? — спросил Лев.

— Не знаю.

— Посмотри.

Второй вынул бумажник. Дочь взяла его раньше, чем он успел раскрыть.

Внутри были деньги. Банковская карта. Квитанция из магазина. Фотография, которую Лев сразу узнал: дочь лет в десять, с неровно подстриженной чёлкой, сердитая из-за того, что её заставили остановиться для снимка.

У первого Льва этой фотографии давно не было. Он хранил её в старом бумажнике, который потерял несколько лет назад.

Дочь повернула снимок. На обороте её детским почерком было написано: «Папе. Только никому не показывай».

Она долго смотрела на эти слова. Потом вернула бумажник.

— Это ничего не доказывает.

Второй кивнул.

— Я знаю.

— Нет. Ты всё время ведёшь себя так, будто доказывает.

Он хотел ответить, но в этот момент назвали Льва. Дочь поднялась вместе с ним. Второй остался сидеть.

На снимке перелом выглядел почти аккуратно.

Лев ожидал увидеть что-то, соответствующее боли: рваную тень, взрыв, чёрную пустоту. Вместо этого врач показал ему несколько светлых линий и объяснил, почему положение костей его не устраивает.

Лев слушал не всё. Слова проходили сквозь него, оставляя отдельные опоры: травматолог, наблюдение, дальнейшее лечение, не затягивать.

— Сегодня домой? — спросил он.

Врач поднял глаза.

— Я бы сейчас думал не о доме.

Лев посмотрел на дочь. Она повернулась к врачу:

— Что нужно сделать, чтобы он остался и получил помощь?

Пока оформляли документы, Лев поймал себя на мысли: он не мог позволить себе лежать в больнице.

За фанерой была дверь. В книге менялись страницы. Кто-то собирал человеческие воспоминания в коробки. Его двойник знал, как погибла Мира в другом варианте событий. Дочь едва не впустила неизвестно кого голосом матери.

А ему предлагали ждать. Просто лечь и ждать.

— Пап, — сказала дочь, будто услышала эту мысль. — Ты не единственный человек, который умеет что-то делать.

Он отвернулся. Она присела рядом.

— Я не хочу сейчас с тобой ругаться.

— Я тоже.

— Тогда не заставляй.

После обезболивания мир немного отодвинулся. Боль осталась, но больше не занимала всю голову. Лев смог разглядеть лицо дочери.

Она устала. Не красиво, не трагически. Просто устала так, что даже сердиться приходилось с усилием.

Он вдруг понял, что за последние сутки несколько раз спрашивал, не ранена ли она, и ни разу не спросил, ела ли.

— Ты голодная?

Дочь посмотрела на него с недоверием. Потом коротко рассмеялась.

— Наконец-то знакомый вопрос.

Их оставили в небольшой смотровой на время ожидания места. Лев лежал на узкой кушетке. Повреждённая рука была надёжно зафиксирована. Дочь вышла за водой и чем-нибудь съедобным, предупредив, что находится за дверью.

Второй Лев остался стоять у окна.

— Садись, — сказал первый.

Тот сел.

Они некоторое время молчали. Снаружи, на площадке, водитель скорой ел яблоко. Он аккуратно поворачивал его после каждого укуса. Лев почему-то не мог отвести глаз.

— Ты из будущего?

— Я не знаю.

— Только не начинай опять.

Второй провёл ладонью по лицу.

— Я помню, как Давид вернулся один. Помню, что ты… что я ходил в больницу. Помню дождь после похорон. Но у этих воспоминаний нет дней между ними.

— Что значит?

— Ты помнишь, как сегодня проснулся?

Лев попытался восстановить утро. Оно казалось неправдоподобно далёким, но существовало. Комната. Свет. Собственные движения, не важные для сюжета.

— Да.

— А я не помню ни одного пробуждения после того, как Давид вернулся. Помню несколько разговоров. Одну поездку. Фразу, которую ты ещё не говорил. Но не могу вспомнить, что ел. Где спал. Что было на следующий день.

Лев посмотрел на него внимательнее.

— Как в книге.

— Что?

— В книге никто не просыпается каждый день. Только когда это для чего-нибудь нужно.

Второй Лев медленно опустил голову.

Некоторое время было слышно, как за стеной двигают металлическую тележку.

— Я тоже об этом думал, — сказал он.

Это прозвучало без торжественности. Как признание в том, чего человек долго боялся.

— Ты помнишь, как она вернулась? — спросил Лев.

Второй не ответил сразу.

— Нет.

— Но ты обещал дочери.

— Я помню, что дверь открылась.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

— Ты знал тогда?

Второй посмотрел на него.

— Я хотел, чтобы было одно и то же.

Лев закрыл глаза. В этом ответе было слишком много знакомого. Не чужой злодейский расчёт. Простое, отвратительно понятное желание принять обещанное за состоявшееся.

— Что ты сделал с Мирой?

— Я не трогал её.

— Я спросил не это.

Второй долго смотрел на свои руки.

— Давид хотел вернуться за ней. Я сказал, что проход уже закрыт.

— Он был закрыт?

— Я не проверил.

— Почему?

— Потому что мне сказали: если мы снова пойдём вниз, дверь наверху не откроется.

Первый Лев не сразу понял, что перестал дышать.

— И ты выбрал.

— Да.

— За Давида.

— Да.

Дочь стояла в дверях. В руках у неё были бутылка воды и два завёрнутых бутерброда. Никто не знал, сколько она слышала.

Она вошла, положила еду на подоконник и повернулась ко второму.

— Ты больше не останешься со мной наедине.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Не «хорошо». Это не договорённость между нами. Это моё решение.

— Я понял.

Она села рядом с отцом. Долгое время никто не прикасался к бутербродам.

Анна появилась через полчаса. На руке Матвея была новая повязка. Он выглядел бледнее прежнего, но двигался увереннее. Анна несла пакет с его мокрой курткой.

— Ему тоже сказали не геройствовать, — сообщила она.

— Они всем это говорят, — ответил Матвей.

— Потому что вы все приходите с одинаковыми лицами.

Она осеклась. Второй Лев поднял глаза.

Анна посмотрела на него и впервые за вечер не выдержала: засмеялась коротко, сердито, почти беззвучно.

— Прости. Сейчас это было неудачно.

— Наоборот, — сказал Лев. — Вполне точно.

Смех оборвался так же быстро, как появился.

Дочь вышла позвонить Мире. Второй Лев пошёл с ней, остановившись по другую сторону коридора, на виду.

Матвей прислонился к стене. Анна осталась возле двери.

— Ты можешь идти, — сказал он ей.

— Куда?

— Не со мной.

— Я и так сейчас не с тобой.

Он опустил глаза.

Она поставила пакет на стул.

— Ты вытащил его из-под рычага. Я видела. Но это не возвращает тебе чужого имени.

— Я не прошу.

— Просишь. Только молча. Ты всё время смотришь, не простила ли я тебя уже.

Он хотел возразить и не стал.

Анна села.

— Самое страшное не то, что тебя зовут иначе. Я бы пережила другое имя. Ты ведь понимаешь?

— Понимаю.

— Нет. Дай договорить. Я могла полюбить Матвея. Или не полюбить. Это было бы моё. А ты решил, что мне достаточно Кирилла.

Матвей тяжело выдохнул.

— Я боялся, что ты уйдёшь.

— И оставил меня рядом с человеком, которого не существовало.

За стеной кто-то засмеялся. Обычный чужой смех показался почти неприличным.

Лев повернул голову к окну, давая им хотя бы видимость уединения.

— Я не знаю, что делать, — сказал Матвей.

Анна долго молчала.

— Для начала перестань знать за меня.

Она не взяла его за руку. Но и не ушла.

Дочь вернулась с телефоном у уха. По её лицу Лев понял, что дело не в фанере.

— Что случилось?

Она включила громкую связь.

— Давид?

В трубке зашуршало.

— Я здесь. Лев, у тебя серая книга?

Она лежала в пакете под кушеткой. Перед отъездом Лев машинально сунул её туда вместе с синей тетрадью.

— Да.

— Не читай вслух. Просто открой последнюю страницу. Где письмо Миры.

Дочь достала книгу. Бумага чуть разбухла от сырости. На обложке остался след большого пальца, тёмный и неровный.

Она раскрыла последние страницы. Письмо было на месте:

«Давид, когда я вернусь, не спрашивай сразу, почему так долго.

Сначала поставь чайник».

Ниже сохранялась строка о дороге наверх. Больше ничего.

— Всё как было, — сказала дочь.

— Посмотрите не на слова. На бумагу.

Лев взял книгу здоровой рукой. Страница с письмом отличалась от остальных: тонкая серая полоска вдоль внутреннего края. Словно лист был приклеен.

— Она вклеена.

— Нет, — ответил Давид. — Поднимите уголок. Очень осторожно.

Дочь провела ногтем. Ничего не произошло. Тогда Анна придержала книжный блок, а дочь попробовала с другой стороны.

Два тонких слоя разошлись. Под листом с письмом оказалась ещё одна страница. Пустая.

— Это не страница книги, — сказал Лев.

Из телефона донёсся голос Миры:

— Посмотрите внизу. Я там зацепила бумагу мокрым пальцем. Должна быть морщинка.

Морщинка была. Маленькая, косая, почти у самого края.

Лев посмотрел на дочь.

— Это тот лист?

— Он лежал у Бориса, — сказала Мира. — Под часами. Я точно помню.

Матвей оттолкнулся от стены.

— Покажите корешок.

Дочь повернула книгу к нему. Он не стал трогать, только наклонился.

— Вот здесь.

Из щели между тетрадями выходила тонкая нитка. Не новая переплётная нить. Синяя, выцветшая, с коротким пушистым кончиком.

Давид на другом конце провода выругался. Не громко. Очень отчётливо.

— Что? — спросил Лев.

— В коробке была синяя ткань. Борис сейчас посмотрел. Коробку не открывали. Через щель в крышке нитка торчит. Раньше её не было.

Мира что-то сказала ему в сторону. Послышался скрип стула.

Матвей побледнел.

— Не тяните её.

— Мы не совсем дураки, — ответил Давид.

— Я не поэтому.

Матвей посмотрел на Льва. В его лице появилась неподвижность. Так, наверное, он выглядел, когда работал в архиве: не понимающий всего, но узнающий свою часть механизма.

— Я говорил вам, что письма подшивают после изъятия.

— Помню.

— Я думал, изъяли письмо. Или человека. Но можно изъять связь.

— Говори проще.

— Письмо было написано Давиду. Коробка принадлежит его связям. Если её используют как адрес…

Он замолчал.

— Договаривай, — сказала Анна.

— Тогда не нужно знать, где находится человек. Можно послать к нему то, что он узнает.

За телефонной тишиной вдруг отчётливо прозвучали три удара ложечки.

Лев почувствовал холод раньше, чем осмыслил услышанное.

— Мира, голос за фанерой. Что он сейчас говорит?

Никто не ответил. Потом послышался шорох, будто телефон передали другому. Заговорил Борис:

— Сейчас ничего.

— А до этого?

— Просил открыть.

— Какими словами?

Борис помедлил.

— Сказал: «Я так долго ждала».

Второй Лев, до этого стоявший в коридоре, шагнул в смотровую.

— Не она.

Все повернулись.

— Что?

— Она никогда так не говорила.

Лев почувствовал раздражение.

— Ты не можешь помнить каждую…

— Не в этом дело.

Второй сглотнул.

— Это говорил я. На кухне. После похорон. Включал её старые сообщения и говорил: «Я так долго ждал». Каждый вечер. Один и тот же файл.

Лев знал этот файл. Несколько секунд, случайно сохранённые в телефоне. Звук ложечки. Её голос из соседней комнаты. Ничего важного. Именно поэтому он тогда не удалил запись. Именно поэтому потом не мог перестать её слушать.

Дочь медленно повернулась к нему. Он не сумел выдержать её взгляд.

На том конце провода Давид сказал:

— Значит, к нам приходит не обязательно человек.

Матвей ответил не сразу:

— Может приходить то, чем вы его удерживаете.

— Может, — повторила Анна. — Пока только может.

— Да.

Это уточнение помогло Льву не провалиться в страх окончательно. Они не получили ответа, что находится за фанерой. Но впервые поняли, что знакомый голос не обязывает верить.

В коридоре зазвонил телефон. Не у дочери. Старый аппарат висел возле поста, рядом с расписанием дежурств. Медсестра сняла трубку, послушала и посмотрела в их сторону.

— Здесь кто-то Лев?

Дочь обернулась. Второй Лев отступил от двери.

— Не подходи, — сказал Матвей.

Но медсестра уже шла к смотровой.

— Вас спрашивают. Говорят, из дома.

Лев посмотрел на телефон в руках дочери. Связь с мастерской оставалась открытой. Там все молчали.

— Кто спрашивает? — произнесла дочь.

— Женщина.

— Имя назвала?

Медсестра нахмурилась.

— Я не уточнила.

— Спросите, пожалуйста.

В её голосе было столько напряжения, что женщина не стала спорить. Вернулась к посту. Поднесла трубку к уху.

— Представьтесь, пожалуйста.

Пауза.

— Нет, пациент сейчас не может…

Она ещё немного послушала и положила трубку.

— Бросили.

Лев почувствовал, как зачастило сердце. Теперь дело было не в фанере. Не в мастерской. И даже не внизу. Женщина могла позвонить сюда.

Дочь взяла книгу и закрыла её.

— Мы её принесли.

— Что?

— Не женщину. Адрес.

Матвей посмотрел на серую обложку. Из корешка торчал синий волосок.

Анна подошла к двери и закрыла её. Не заперла. Просто отделила смотровую от коридора.

— Книгу нельзя оставлять у тебя, — сказала она Льву.

— И нести её к Мире нельзя, — добавила дочь.

Второй Лев посмотрел на своё запястье, потом на свежую повязку первого.

— Отдайте мне.

Дочь ответила сразу:

— Нет.

— Послушай.

— Я уже слушала тебя возле двери.

Он выдержал это.

— Поэтому не верь мне. Дай книгу Матвею. Или Анне. Я пойду рядом. Если они позвонят снова, пусть спрашивают меня.

— Ты предлагаешь быть приманкой? — спросил Лев.

— Я предлагаю впервые сделать что-нибудь, кроме того, что помню.

Лев долго смотрел на него. Потом покачал головой.

— Не один.

— Я и не прошу.

Дочь перевела взгляд на Анну.

— Мы не понесём её через весь город, пока не понимаем, куда, — сказала та. — Сначала Давид осмотрит переплёт. По видео. Здесь.

Матвей кивнул.

Никто не произнёс слово «спасение». Но Лев впервые почувствовал, как оно может выглядеть: несколько людей, каждый из которых не дал остальным сделать очередную глупость.

Давид попросил поставить телефон так, чтобы видеть корешок. Мира держала лампу над своей коробкой. Борис, по голосу, сидел рядом. Настоящий Кирилл оставался возле фанеры.

В больничной смотровой дочь устроила телефон на пачке салфеток. Анна раскрыла книгу. Матвей показывал, где нельзя касаться нити. Второй Лев держал свет. Первый лежал на кушетке и впервые за всё время не мог вмешаться руками.

Давид внимательно смотрел на экран.

— Здесь вскрывали переплёт.

— Когда? — спросил Лев.

— Не сегодня. И не при тебе. Видишь край марли? Я так не оставляю.

— Значит, ты не помнишь.

— Нет. Значит, я так не оставляю. Память у меня может подвести. Руки работают иначе.

Он попросил повернуть книгу. Потом ещё раз. Потом сказал:

— Стоп.

У внутреннего края задней крышки, почти скрытая тканью, проходила узкая полоска бумаги. Лев принимал её за часть укрепления.

Давид долго молчал.

— Что там? — спросила дочь.

— Выньте только то, что выйдет без усилия.

Анна осторожно поддела край. Полоска сдвинулась. Оказалась сложенным листом. Очень тонким.

Разворачивать его пришлось вдвоём.

На одном краю сохранились следы старого клея. По размеру он совпадал со страницей первой книги.

Лев понял раньше, чем дочь поднесла его к свету. Тот самый лист. Изъятый перед первой главой.

Но на нём не было тайного заклинания. Ни адреса. Ни имени существа за дверью. На листе помещалось всего несколько абзацев.

Лев увидел первую строку и почувствовал такую слабость, что пришлось откинуться на подушку. Он знал этот текст. Не помнил, как писал. Но знал.

Дочь читала молча. Её лицо постепенно менялось.

— Что там? — спросил Давид из телефона.

Она не ответила. Анна посмотрела через её плечо, затем на Льва. Второй Лев отступил. Лист дрожал в руках дочери.

Наконец она произнесла, обращаясь к отцу:

— Ты написал сцену, в которой я соглашаюсь.

Лев закрыл глаза.

— Я не помню.

— Тут я открываю дверь. Тут я говорю, что понимаю цену.

— Я не помню.

Она посмотрела на последние строки.

— А цену ты мне даже в книге не рассказал.

Второй Лев опустился на стул. Он выглядел так, будто старый перелом только что сломали заново.

Первый смотрел на лист. Теперь отдельные слова проступали отчётливо. Он узнавал собственные обороты. Слишком длинное предложение, которое всегда собирался сократить. Поправку над строкой. Нелепую попытку назвать происходящее не утратой, а освобождением от боли.

Он действительно мог это написать. От этого было хуже, чем если бы он вспомнил.

— Посмотри на меня, — сказала дочь.

Он посмотрел. Она не плакала.

— Я не знаю, кто из вас это сделал. Я пока не знаю, что здесь правда, что чужая работа, а что ваше желание. Но одну вещь вы оба услышите сейчас.

Никто не перебил её.

— Моё согласие нельзя написать за меня.

В телефоне что-то глухо ударило. Один раз. Потом второй.

Давид резко повернул голову. Борис выругался. Из мастерской донёсся скрежет тяжёлого пресса по полу.

Дочь не отвела глаз от отца.

За фанерой больше не звенела ложечка. Голос, заговоривший оттуда, был мужским. Спокойным. Почти усталым.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда придётся разговаривать с ней самой.

Глава одиннадцатая. Чужой шов

Первым заговорил Борис.

— Разговаривай отсюда. У девочки ноги не казённые, чтобы к каждой двери ходить.

На экране телефона было видно только его плечо и край шкафа. Давид переставлял камеру, стараясь одновременно держать в поле зрения фанеру и стол. Получалось плохо: мастерская качалась, увеличивалась, на мгновение проваливалась в темноту.

Мужской голос за фанерой не ответил.

Дочь Льва стояла у больничной койки. Она держала серую книгу обеими руками, словно тяжёлую посудину, наполненную до краёв.

— Давид Ильич, поставьте телефон. Не надо с ним ходить.

— Сейчас.

Камера опустилась. В кадре появились край стола, коробка и Мира. Она смотрела не на фанеру, а на тонкую синюю нитку, торчавшую из-под крышки.

Три негромких удара прозвучали из-за шкафа.

Лев закрыл глаза.

В памяти сразу возникла кухня: свет над плитой, рука жены, ложка о край чашки. Так легко. Настолько легко, что захотелось ненавидеть собственную память за эту готовность подчиняться.

— Не отвечай, — сказала дочь.

— Я не собираюсь.

— Я не только тебе.

Второй Лев стоял у окна. Его левая рука висела вдоль тела, неестественно прямая. У первого запястье распирало под повязкой. У второго та же кость уже когда-то срослась неправильно.

Дочь перевела взгляд с одного на другого.

— Вы оба сейчас ничего не обещаете. Ни за себя, ни за меня.

В палату вошла медсестра. Она остановилась на пороге, пересчитала людей и выразительно посмотрела на Льва.

— Я просила оставить одного сопровождающего.

Анна забрала у дочери книгу.

— Мы выйдем.

— И окно закройте. Здесь не вокзал.

Второй Лев послушно повернул ручку. В этом движении было что-то до невозможности обыкновенное. Человек с чужой биографией, который, возможно, вовсе не помнил ни одного собственного утра, закрывал больничное окно, потому что его попросили.

Медсестра проверила пальцы Льва, поправила край повязки и спросила, стало ли больнее.

— Не знаю.

— Это не ответ.

Он посмотрел на опухшую кисть.

— Стало.

— Вот теперь ответ.

Она записала что-то в лист назначений. Никакой книги в её мире не существовало. Были перелом, отёк, пациент, пытающийся разговаривать сразу с четырьмя людьми, и работа, которую нельзя было отложить из-за чужой тайны.

Лев вдруг почувствовал к ней благодарность, настолько сильную, что почти постыдился.

В конце коридора нашлась пустая комната для посетителей. Два пластиковых стола, продавленный диван, автомат с водой. За стеклом лежал ночной город.

Матвей сел возле стены. Повязка на правой руке уже успела потемнеть в одном месте. Анна положила серую книгу на стол.

— Сначала выясним, чего не делать.

— Не резать синюю нить, — ответил Матвей.

Все посмотрели на него.

— Я не сказал, что знаю, что случится. Я сказал, что не надо начинать с ножа.

На телефоне Мира резко придвинулась к камере.

— А вот это уже похоже на полезный совет. Продолжай.

Матвей потёр лоб здоровой рукой.

— В архиве вещи не складывали в коробки просто так. Приносили предмет, записывали, кому он принадлежит, с чем связан. Если связь была сложная, её передавали в переплётную.

— Какую ещё переплётную? — спросил Давид.

— Внутреннюю. Там работали не с обложками. Там соединяли разные записи. Чтобы нужное воспоминание приводило не туда, куда раньше.

Дочь Льва медленно села.

— Например, чтобы папа слышал мамин голос и думал, что она ждёт за дверью?

Матвей не сразу ответил:

— Возможно.

— Не говори «возможно», если делал это сам.

Он посмотрел прямо в камеру. Там, за плечом Миры, стоял настоящий Кирилл.

— Сам я этого не делал. Но относил туда карточки. И забирал. Этого достаточно, чтобы не притворяться посторонним.

Кирилл подошёл ближе.

— Мою тоже?

— Не знаю.

— Посмотри на меня и повтори.

Матвей посмотрел.

— Не знаю. Я не запоминал все имена.

На лице Кирилла ничего не изменилось. И именно это оказалось хуже крика.

Анна подтянула к себе стул, но не села рядом с Матвеем. Оставила между ними расстояние, которого раньше не было.

Дочь раскрыла книгу на заднем форзаце. Вырванный лист первого экземпляра лежал отдельно. Его прижали пустым стаканчиком, чтобы не загибался.

Она не перечитывала написанного. Хватило одного раза.

— Давид Ильич, вы говорили, здесь чужая работа. Значит, её можно отличить от вашей?

Впервые с начала разговора лицо переплётчика собралось. Перед ним наконец возникла задача, у которой были края.

— Покажи корешок.

Льву разрешили пересесть в кресло у двери палаты, но не уходить дальше. Врач должен был вернуться после другой операции и ещё раз посмотреть снимки.

Дочь поставила перед ним второй телефон, связав оба места одним звонком. Получилась нелепая цепочка: больничный коридор, комната посетителей, мастерская.

— Я рядом, — сказала она.

— Я знаю.

— Нет. Не «рядом вообще». В тридцати шагах. Тебе ничего не надо решать за эти тридцать шагов.

Он хотел ответить, но она уже ушла.

Лев остался смотреть на маленькое изображение книги.

Давид командовал из мастерской:

— Не раскрывай до упора. Подложи что-нибудь под крышку. Да не стакан. Полотенце есть?

Анна сняла шарф, свернула и подложила.

— Теперь фонарь сбоку.

Второй Лев включил свет на своём телефоне. От белого луча бумага стала неровной. На ней выступили складки, вдавленные линии, следы клея. То, что минуту назад казалось цельной поверхностью, распалось на слои.

— Вот, — сказал Давид. — Видите?

— Нитку? — спросила дочь.

— Нитку вы и раньше видели. Смотрите, куда она входит.

Синий стежок уходил не в сгиб тетради, как остальные. Он проходил сквозь бумагу поперёк, прихватывая сразу несколько листов.

— Книгу так не шьют. Здесь не надо держать блок. Здесь кому-то понадобилось притянуть одну страницу к другой.

Под синим стежком пряталась обычная светлая нить. Давид попросил показать ещё два места. Потом ещё одно.

— Мой шов цел, — сказал он наконец.

— То есть книгу можно освободить? — спросил Лев.

— От чего-то можно. Но сначала надо понять, что именно держит эта дрянь.

Из-за фанеры послышался сухой скрежет. Мира даже не обернулась.

— Слышал? Вот и мы понимаем, что тебе не нравится.

— Мира, — негромко сказал Давид.

— Что?

— Не спорь с дверью. У меня и так работа ювелирная.

Она пододвинула ему очки. Он надел их. Снял. Протёр краем рубашки. Мира взяла очки у него из рук и протёрла сама.

Для проверки понадобились бумажная полоска и карандаш. Ничего не следовало писать. На этом настояла дочь.

— Ни слова. Пока мы не понимаем, что здесь считается подписью.

Она оторвала от чистого листа узкий край. Одна сторона получилась ровной, другая зубчатой.

По просьбе Давида Анна осторожно подвела полоску под свободный участок синей нити.

В мастерской Мира вскрикнула. Крышка коробки едва заметно приподнялась.

Все замерли.

— Не двигайте, — сказал Давид.

Он наклонился над коробкой. Из щели возле нити торчал белый уголок. Слишком маленький, чтобы понять, что это.

— Вытащи полоску обратно.

Анна потянула. Белый уголок исчез.

— Ещё раз, — произнесла дочь.

— Не надо, — сказал второй Лев.

Она повернулась к нему.

— Почему?

— Мы уже увидели.

— Мы увидели что-то один раз. Теперь проверим.

Она сама взяла бумажную полоску.

Давид попросил поднять телефон повыше. Мира поставила рядом с коробкой лампу. Настоящий Кирилл держал камеру, Борис стоял между столом и шкафом.

Полоска вошла под синий стежок. В коробке снова появился белый край. Дочь продвинула бумагу на ширину ногтя. Белый край в мастерской вырос ровно настолько же.

Анна выдохнула сквозь зубы.

— Это не две нитки.

Давид смотрел неподвижно.

— Похоже, нет.

Дочь вытащила полоску и положила на стол. На ней осталась серая пыль. В больничной комнате не было ничего, что могло оставить такую пыль.

— Значит, книга сейчас не просто передаёт голос. Между ней и коробкой есть проход.

— Маленький, — добавил Борис.

Матвей покачал головой.

— Для бумаги маленький. Мы ещё не знаем, какой он для остального.

Лев посмотрел на второго себя. Тот больше не освещал книгу. Стоял, опустив телефон.

— Ты это знал?

— Нет.

— Тогда почему не хотел повторять?

Второй Лев поднял глаза.

— Потому что при первом движении я почувствовал запах.

— Какой?

— Клея. Горячего.

Давид медленно снял очки.

Матвей попросил лист бумаги. Анна не дала.

— Скажи словами.

— Мне надо показать устройство.

— Показывай пальцем на столе.

Он кивнул, принимая её недоверие как ещё одну вещь, на которую теперь нельзя было жаловаться.

— Там были столы. Длинные. И плоские прессы. Карточки раскладывали между листами ткани. Иногда приносили целую книгу.

Его палец провёл по пластику.

— Вход здесь. Дальше приёмная. Переплётная за внутренним коридором. Я туда не проходил. Оставлял всё в окошке.

— Где именно? — спросил настоящий Кирилл.

Матвей назвал два поворота от зала, в котором хранились коробки. Кирилл вынул свой потрёпанный блокнот и начал листать.

— Повтори второй.

Матвей повторил. Кирилл остановился на одной странице.

— У меня записано: «Синяя ткань. Горячий клей. Не соглашаться на исправление».

Он повернул блокнот к камере. Почерк был неровный, буквы в конце строки уменьшались, словно писавший боялся, что не хватит места.

— Когда записал? — спросила дочь.

— Не помню. Поэтому записал.

Второй Лев подошёл к столу.

— Там гудела труба.

Матвей поднял голову.

— Какая?

— Над лампой. Или за стеной. Сначала тихо, потом сильнее. И кто-то всё время подкладывал под ножку стола бумагу.

Давид резко повернулся к коробке.

— Ты вспоминаешь?

— Не знаю.

— Это важно.

Второй Лев сжал губы.

— Я вижу. Не вспоминаю, как обычное. Вижу стол. Снизу. Будто лежу на полу. Но пола нет. Есть свет, и он просвечивает через меня.

Мира прикрыла рот ладонью. Лев хотел встать. Боль ударила до плеча. Он остался в кресле, чувствуя унизительную беспомощность собственного тела.

На другом конце коридора медсестра подняла голову:

— Вы куда?

— Никуда.

И впервые за эту ночь это было правдой.

— Если вы распустите шов, он может исчезнуть, — сказал Матвей.

Никто не спросил, кого он имеет в виду. Второй Лев посмотрел на дочь. Она не отвела глаз.

— Ты хочешь, чтобы мы оставили всё как есть?

— Я хочу понять, что со мной будет.

— Мы тоже.

Он усмехнулся одним краем рта.

— Удобный ответ.

— Другого честного нет.

Из мастерской донёсся голос Бориса:

— Тогда делайте понемногу. Когда лодку чинят на воде, сначала дырку затыкают, потом доску меняют. Не наоборот.

Давид уже перебирал инструменты.

— Я не предлагаю рвать. Здесь можно освободить один виток. Вернуть его назад, если начнётся что-нибудь плохое.

— А что мы будем считать плохим? — спросила Анна.

На этот вопрос ответил второй Лев:

— Если я перестану отвечать. Если начну повторять чужие слова. Или если она скажет остановиться.

Он кивнул на дочь.

Лев услышал собственный голос:

— А если ты сам скажешь?

Второй посмотрел в экран.

— Тогда тоже.

Это было первое соглашение за всю ночь, в котором никто не пытался найти спрятанный смысл.

Анна достала из сумки небольшой пинцет. Дочь проверила его концы, потом повернула книгу так, как велел Давид. Мира поставила возле коробки свободный стул.

— Садись, — сказала она мужу.

— Мне стоя удобнее.

— Тебе страшно сидеть, потому что тогда руки будут видны. Садись.

Он сел. Она положила ладонь ему между лопаток.

Синий стежок поддался не сразу. Анна потянула слишком резко, и Давид сердито остановил её:

— Не вырывай. Это не заноза.

Пинцет скользнул под петлю ещё раз. Второй Лев стоял, опираясь здоровой рукой о край стола.

— Нормально, — сказал он, хотя его ни о чём не спросили.

Дочь освещала корешок.

— Я вижу следующий виток.

— Его не трогать. Только свободную петлю.

Синяя нитка вытянулась на несколько миллиметров. В коробке что-то щёлкнуло. Мира вздрогнула, но руку с плеча мужа не убрала.

Из-за фанеры раздался женский голос:

— Лёва…

Слово оборвалось посередине следующего звука.

Второй Лев согнулся. Анна отпустила пинцет.

— Назад?

— Подождите.

Он поднял ладонь. Его лицо стало совершенно белым.

— Подождите. Я слышу… Не её. Другого человека.

— Что он говорит? — спросила дочь.

Второй Лев закрыл глаза.

— «Здесь он ещё может отказаться».

Матвей перестал дышать.

— Дальше, — попросил Давид.

— «Уберите предыдущий абзац».

Второй Лев выпрямился так резко, что стул позади него ударился о стену.

— Я не смотрел снизу. Меня переворачивали.

Никто не произнёс ни слова. Он посмотрел на свои руки. Потом на серую книгу.

— Страницу. Переворачивали страницу.

Петлю вернули на место. Не полностью: Давид велел оставить крошечный зазор, чтобы не затянуть шов сильнее прежнего.

Второй Лев сел. Дочь протянула ему стакан воды. Он взял его не сразу.

— Ты думаешь, я ненастоящий?

— Я думаю, что ты сейчас можешь уронить стакан.

Он выпил несколько глотков. Поставил воду на стол.

— Когда я пришёл к тебе домой, я знал, где чашки.

— Ты и должен был знать.

— Но я не помню, чтобы когда-нибудь их покупал. Не помню, как разбил одну. Не помню, как мыл. Я знаю только, где они стоят.

Дочь села напротив.

— Я не проверяла тебя чашками.

— А чем?

— Тем, что ты хотел от меня.

Эти слова дошли до Льва в коридоре с небольшой задержкой. Он сидел, прислонившись к холодной стене, и смотрел на собственное лицо, которому не мог помочь никаким объяснением.

Второй Лев провёл пальцем по шраму у губы.

— Я хотел, чтобы всё вернулось.

— Нет. Ты хотел, чтобы вернулась мама. А всё остальное готов был переставить вокруг неё.

Он не возразил. Дочь придвинула ему воду.

— Я не знаю, откуда ты взялся. Но сейчас ты можешь перестать делать то, ради чего тебя сюда привели.

Потом второй Лев сказал:

— Продолжайте.

Давид велел не трогать шов до тех пор, пока они не найдут, где он заканчивается. Это заняло почти двадцать минут. Никто не пытался ускорить работу.

Анна переворачивала листы, дочь держала свет. Матвей называл вслух номера страниц, но не читал текста. Второй Лев сидел рядом и сообщал обо всём, что чувствовал.

На одной странице ему показалось, что во рту появилась бумажная пыль. На другой он услышал далёкий кашель. На третьей ничего не произошло.

Постепенно выяснилось: синий шов не проходил через всю книгу. Он стягивал несколько отдельных участков, обходя промежутки. Сцену смерти Семёна. Позднейшую строку с именем Миры. Задний форзац. Место, где был спрятан лист о согласии дочери.

— Это не переписанная книга, — сказал Давид. — Это несколько мест, сшитых поверх старой.

Лев наклонился к телефону.

— Можно увидеть, что под ними?

— Если не приклеили намертво.

— А если приклеили?

— Тогда не сегодня.

Мира подвинула коробку ближе к свету.

— Давид.

Он посмотрел. Под приподнятой крышкой виднелся тот самый белый уголок. Но бумажную полоску уже давно вытащили.

— Не трогай руками, — сказал Матвей.

Давид взял тонкие щипцы.

— А вот это я без тебя знаю.

Белый уголок оказался краем сложенной бумаги. Она выходила из-под синего лоскутка.

Потянув, Давид остановился. В больнице между двумя страницами серой книги проступил небольшой бугорок.

— Назад, — сразу сказала дочь.

Давид отпустил. Бугорок исчез.

Он посмотрел на жену. Мира медленно кивнула.

— Не коробка держит книгу.

— И не книга коробку, — закончил Давид. — Их держит третий лист.

Лист был вложен между двумя склеенными страницами. Снаружи они выглядели одной.

Давид объяснял, как искать край: не ногтем, не остриём, подушечкой пальца. Анна нашла его возле корешка. Бумага там чуть отставала.

— Не тяните. Поднимайте понемногу. От края. Если волокно пойдёт за клеем, останавливайтесь.

Мужской голос за фанерой заговорил снова:

— Вы сейчас разрушаете единственное, что удерживает их вместе.

Борис переставил стул и сел напротив шкафа.

— А ты раньше где был, когда они друг друга по коробкам собирали?

— Вы не понимаете устройства.

— Так объясни.

Тишина.

Борис кивнул.

— Я тоже так отвечаю, когда объяснить нечего.

Но Давид побледнел.

— Мира, отойди от коробки.

Она посмотрела на него. Он закрыл глаза на секунду.

— Нет. Прости. Сама реши.

Мира взяла коробку обеими руками и поставила дальше от края, чтобы она не упала.

— Я здесь останусь.

В больнице дочь Льва осторожно отгибала верхний слой бумаги. Второй Лев смотрел на её пальцы.

— Пахнет типографской краской.

— Боль есть?

— Нет.

— Холод?

— Нет.

— Ты знаешь, где находишься?

Он назвал больницу.

— А зачем мы это делаем?

Второй Лев посмотрел ей в глаза.

— Чтобы твоё согласие снова принадлежало тебе.

Она продолжила.

Внутри лежала длинная узкая полоса плотной бумаги. Не рукопись. Рабочая запись. Часть строк была напечатана, часть заполнена от руки. Вдоль левого края шли отверстия. Синяя нить проходила через них, собирая бумагу, как дешёвую конторскую папку.

Первую строчку дочь прочла про себя. Потом повернула лист к камере:

Основа: второй экземпляр.

Ниже:

Допущение: возвращение утраченного лица без сохранения всех прежних связей.

Ещё ниже, другим почерком:

Носитель должен считать воспоминание собственным. Промежутки не заполнять.

Второй Лев протянул руку, но остановился, не коснувшись бумаги.

Под этой записью была вклеена небольшая фотография. Та самая, из детства дочери. Только здесь она была целой.

На снимке рядом с девочкой стояла её мать. Лев держал камеру, поэтому в кадр попала лишь его тень. У фотографии, которую принёс второй Лев, правый край был обрезан.

— Это не оригинал, — сказала дочь. — У меня оригинал в альбоме. На обороте мама написала дату.

Она перевернула вклеенный снимок настолько, насколько позволял уголок. Оборот был пуст.

Второй Лев тихо засмеялся. Никто не поддержал.

— Мне дали доказательство. Чтобы я мог доказать тебе, что это я.

Лев в коридоре опустил голову. Вспомнил, как доверился собственному почерку. Как почти поверил голосу. Как легко было бы поверить фотографии.

На обороте полосы обнаружилась ещё одна запись:

Предыдущая редакция: возврат одного Когана.

Под ней:

Исправление: сопровождающая связь возвращена. Обстоятельства пересчитать.

Мира села. Давид не сразу понял, что она села, и продолжал держать ладонь там, где секунду назад было её плечо. Потом опустил руку.

Второй Лев смотрел на строки.

— Значит, я не жил там. Того дня не было. Когда Давид вернулся один.

Матвей осторожно ответил:

— Мы знаем, что это записано как предыдущая редакция. Больше пока не знаем.

Но второй Лев уже качал головой.

— Я ведь не помнил, как он возвращался. Только что вернулся. Не видел дороги. Не слышал, что он сказал. Мне дали результат.

Дочь не стала утешать его. Положила ладонь на стол рядом с его рукой. Не сверху. Рядом.

Внизу полосы стояла дата. Одиннадцать месяцев назад. День, когда Лев отнёс рукопись в переплёт.

Он узнал её сразу. Потому что весь день тогда шёл дождь. Потому что промок пакет. Потому что он поругался по телефону с человеком из издательства, который советовал сократить первую треть книги.

Потому что…

Лев замер.

Он помнил дождь. Помнил лестницу. Помнил, как ставил мокрый пакет на табурет. Но между звонком издателю и мастерской был провал. Он всегда считал, что просто ехал. Обычная дорога, которую не удерживает память.

— Там есть подпись?

Дочь не ответила.

— Покажи.

Под последней строкой находился его росчерк. Узнаваемый. С маленьким крючком, которым он с детства завершал фамилию.

Рядом другим почерком было написано:

Содержание согласовано устно. Удаление разговора разрешено.

Лев смотрел, пока буквы не начали расплываться.

— Это ещё не доказательство, что ты соглашался, — сказала дочь.

— Почерк мой.

— Мы только что нашли человека с твоим лицом. Не начинай теперь верить подписи больше, чем всему остальному.

Он хотел сказать: «Я бы не мог». Не сказал.

Матвей поднялся. Анна сразу напряглась.

— Куда?

— Мне надо сказать ещё кое-что.

— Говори сидя.

Он остался стоять.

— Такие полосы не уничтожали. Когда работу отдавали, делали вторую. Она оставалась в переплётной.

Настоящий Кирилл придвинул телефон.

— Ты раньше этого не знал?

— Знал.

— И молчал?

Матвей посмотрел на Анну.

— Да.

— Почему?

— Потому что на служебном экземпляре отмечали, кто принял заказ. Кто доставил карточку. Кто выдал готовое.

Тишина затянулась.

— Там твоё имя, — сказал Кирилл.

— Может быть.

— Опять.

Матвей закрыл глаза, потом открыл.

— Там могут быть оба имени. Моё и твоё. Я пользовался твоим удостоверением. И прежде чем сбежал, успел провести по нему чужие документы.

Кирилл медленно убрал блокнот в карман.

— Вот теперь я понимаю, почему меня ищут не только те, кто меня помнит.

Анна поднялась. Матвей не двинулся, когда она подошла. Она проверила повязку на его руке. На секунду прижала пальцы к чистому краю, убеждаясь, что кровь не продолжает проступать.

— Тебя надо снова показать медсестре.

— Анна…

— Я услышала.

— Я хотел рассказать.

Она посмотрела на него.

— Ты хотел, чтобы это перестало иметь значение.

Он опустил глаза. Анна убрала руку.

— Но я не хочу, чтобы ты истёк кровью раньше, чем научишься говорить правду вовремя.

Распускать весь синий шов не стали. Давид предложил отделить только петлю, удерживавшую спрятанный лист с чужим согласием.

Теперь они видели, как она проходила. Через полоску учёта, через вклеенную страницу, обратно к корешку. Всё остальное можно было пока оставить неподвижным.

Дочь положила рядом чистую бумагу.

— Я сама.

Давид долго смотрел на неё через камеру.

— Хорошо. Слушай внимательно.

Она слушала.

Нить не сопротивлялась. После того как открыли скрытый слой, оказалось, что тугой узел держался лишь за счёт натяжения. Достаточно было подать петлю в другую сторону.

В мастерской крышка коробки опустилась. Не хлопнула. Просто встала на место.

За фанерой женский голос произнёс:

— Лёва, я…

И смолк.

Дочь не остановилась. Она вытянула стежок из листа, где было написано её согласие. Положила его отдельно. Потом взяла сам лист.

Бумага осталась бумагой. Написанное не исчезло. Ничего не вспыхнуло, не почернело, не рассыпалось. Но страница больше не была пришита к книге.

— Ну? — спросил Борис.

Давид взял коробку. Осторожно поднял крышку на толщину пальца и сразу посмотрел на Миру.

— Ты меня видишь?

— К сожалению.

Он не засмеялся.

— Мира.

Она взяла его лицо обеими руками.

— Вижу. Седой. Упрямый. Очки опять криво. И не смей второй раз спрашивать таким голосом.

Только тогда он выдохнул.

В больнице второй Лев продолжал сидеть за столом. Не исчез. Не побледнел сильнее. Он смотрел на отделённый лист.

— Как ты? — спросила дочь.

Он медленно пошевелил искалеченной кистью.

— Больно.

— Хорошо, что сказал.

Врач вернулся к Льву, когда часы над постом показывали далеко за полночь. Объяснил, что понадобится дальнейшее лечение, что сейчас важен отёк, что руку необходимо беречь. Лев отвечал, здоровой рукой подписывал необходимые бумаги, задавал вопросы и впервые за много часов слушал ответы до конца.

Когда врач ушёл, дочь пришла к нему. Она положила серую книгу на соседний стул. Отделённые листы были убраны в прозрачный больничный пакет.

— Мы не будем жечь.

— Я и не предлагал.

— Предложишь. Когда решишь, что виновата бумага.

Лев долго молчал.

— Я не знаю, о чём говорил тогда. Если говорил.

— Узнаем.

— А если окажется, что я всё знал?

Она присела напротив него на корточки. В детстве он так садился перед ней, когда надо было объяснить что-нибудь трудное. Теперь вышло наоборот.

— Тогда я буду злиться на тебя за то, что ты сделал. А не соглашаться на всё остальное, чтобы тебе было легче.

У него задрожала здоровая рука. Она взяла её.

— Я скучаю по маме, — сказал он.

— Я тоже.

Ни один из них не добавил ничего к этим словам. Некоторое время они просто сидели.

В мастерской стало тише. Не потому, что исчезла опасность. Исчез голос, который всё время старался стать важнее людей.

Борис по-прежнему сидел у шкафа. Кирилл проверял записи в блокноте. Давид убирал инструменты, не раскладывая их по местам: складывал рядом, чтобы снова взять.

Мира поставила чайник. Когда вода зашумела, Давид обернулся так быстро, будто услышал зов. Она показала ему чашки.

— Две ложки?

— Да.

— Вот и хорошо.

На экране больничного телефона появился второй Лев.

— Давид Ильич.

— Слушаю.

— Когда вы поднимали полоску… Там, под фотографией. Было ещё что-то.

Давид посмотрел на пустой стол.

— Полоска у них.

— Я знаю. Скажите, чтобы посмотрели.

Дочь вернулась в комнату посетителей. Анна уже вышла с Матвеем к медсестре.

Второй Лев сидел, держа в руках старый бумажник. Тот самый, который принёс как доказательство собственного прошлого. Теперь он вытащил фотографию и положил рядом со вклеенным снимком.

Обрезанный край точно совпадал с линией на целом изображении. Не со случайным сгибом. С тонкой карандашной чертой.

— Здесь отметили, где отрезать, — сказал он.

Дочь наклонилась. Карандашная линия шла по фигуре матери.

На обороте полоски, прямо под фотографией, был ещё один слой. Маленький, размером с ладонь. Его почти полностью закрывал снимок.

Давид попросил не отрывать. Но угол фотографии уже отклеился, когда её переворачивали. Дочь приподняла его.

Под ним находился отпечаток прямоугольного штампа. Большая часть букв смазалась. Читались только три слова:

ОТКАЗ АВТОРА СОХРАНИТЬ.

Ниже стоял номер. И приписка:

Не выдавать вместе с исправленной редакцией.

Лев услышал голос дочери из телефона:

— Папа. Ты мог отказаться.

Он поднял голову.

В мастерской Давид придвинулся к экрану.

— Покажи номер.

Кирилл уже достал блокнот. Матвей вернулся в комнату с новой повязкой и остановился на пороге.

Все смотрели на клочок бумаги. На доказательство, которое ничего ещё не оправдывало, но впервые меняло направление поиска.

Где-то существовал не только его предполагаемый договор. Где-то сохранился его отказ.

Мужской голос за фанерой заговорил так близко, что Борис резко выпрямился.

— Этого вам не дадут.

Давид повернулся.

— Значит, есть что давать.

— Вы не понимаете, что собираетесь вернуть.

— Зато начинаем понимать, что у нас забрали.

С той стороны раздался удар. Не кулаком. Тяжёлым предметом о дерево. Чугунный пресс дрогнул.

Борис поднялся и упёрся плечом в фанеру. Давид бросился помогать.

— Мира, от стола! — крикнул он.

Она схватила коробку и первый экземпляр. Кирилл оттащил телефон так, чтобы камера захватила шкаф целиком.

Снова удар. Из верхнего края фанеры вышел гвоздь.

В больнице дочь резко взяла телефон.

— Уходите оттуда!

Давид не ответил. Он смотрел на щель. Из неё торчала бумага.

Медленно, будто её проталкивали пальцами, наружу выползал лист.

Борис перестал давить.

— Не бери.

Давид и не собирался. Лист скользнул вниз и лёг на пол.

На нём было несколько строк. Мира увидела их первой. Поставила коробку на стол. Прочла молча. Потом подняла глаза на телефон.

— Лев.

Он почувствовал, как холодеет лицо.

— Что?

Мира не отвечала. Кирилл опустил камеру. Лист лежал на боку. Давид перевернул телефон, и текст встал прямо.

Это был конец первой главы. Тот самый, который Лев помнил наизусть. Семён должен был погибнуть под сорвавшейся дверью.

Ниже, после знакомого абзаца, стояла новая строка:

Но Семён услышал, как человек по ту сторону страницы решил, что его смерть необходима.

Из-за фанеры донёсся скрежет.

Потом мужской голос, уже без попытки казаться спокойным, произнёс:

— Ты даже не дал мне фамилии.

Лев перестал чувствовать боль в руке. Смотрел в экран. Вспоминал собственного персонажа, созданного для одного несчастного случая, для нескольких страниц, для удобного толчка к чужому сюжету.

Человека, которому он не придумал ни дома, ни прошлого, ни утра после назначенной смерти.

— Семён? — сказал он.

За фанерой замолчали.Глава двенадцатая. То, что оставляют на полях

— Теперь вспомнил.

Голос прозвучал без торжества. Скорее с усталостью человека, которому слишком долго приходилось ждать у запертой двери.

Лев смотрел на экран телефона. В мастерской было плохо видно: лампа освещала край стола, руки Давида и белый лист на полу. За фанерой кто-то стоял совсем близко. При каждом его движении в щели менялась узкая полоса света.

Лев попытался сесть прямее. Боль прошла от запястья до плеча, и он замер, прижав локоть к боку.

— Откуда ты знаешь эту фразу?

— Какую?

— Про смерть. Что я решил, будто она необходима.

За фанерой негромко рассмеялись.

— Ты сейчас хочешь проверить, действительно ли я Семён?

— Да.

— Тогда спроси, что я ел на завтрак в тот день.

Лев промолчал.

В начале романа переплётчик открывал мастерскую, принимал заказ, выходил на улицу. В шестнадцать семнадцать на него падала металлическая дверь.

Завтрака не было.

Не было дома, из которого он пришёл. Не было имени женщины, если рядом с ним вообще жила женщина. Лев дал ему затёртый фартук, привычку придерживать книгу ладонью и небольшую седую бороду. Этого хватало, чтобы смерть выглядела убедительно.

— Не написал? — спросил голос. — А я помню, что был голоден.

Давид наклонился к лежавшему на полу листу, но Мира остановила его.

— Не трогай пока.

Она присела сама, придерживая колено рукой, и прочитала последние строки. Потом посмотрела на фанеру.

— Ты говорил голосом его жены?

Долгая пауза.

— Да.

Лев почувствовал, как в груди сделалось тесно.

— Ты стучал ложкой?

— Да.

— Зачем?

— Иначе он не подошёл бы к двери.

— А девочку ты зачем звал?

— Мне сказали, что она сможет открыть.

— Кто сказал?

— Люди, которым ты сейчас собираешься задать те же вопросы, что и я когда-то.

Мира поднялась.

— Хорошо устроился. Тебя обманули, поэтому ты обманул следующих.

— Я не сказал, что хорошо.

— А я сказала.

Она произнесла это спокойно, без нажима, и именно поэтому голос за фанерой умолк.

В больничной комнате дочь Льва стояла у окна, обхватив себя руками. Отражение разделяло её лицо на две половины: одна была в стекле, другая в темноте за ним.

Второй Лев сидел на стуле, чуть отодвинувшись от остальных. После того как сняли синий стежок, он почти не говорил. Время от времени проводил пальцами по своему запястью, ощупывая место старого перелома, которого ещё недавно у него не было.

Матвей держал телефон здоровой рукой. Анна стояла рядом, но не касалась его.

— Семён, — сказал Лев. — Ты видел мой отказ?

— Видел папку.

— А внутри?

— Внутри я видел листы. Я не читал. Там следят не только за тем, что выносишь.

— Откуда тогда знаешь, что нам его не дадут?

— Потому что эту папку сегодня велели разобрать.

Давид вскинул голову.

— Разобрать как?

— Отделить приложение от основного блока. Снять нитку. Вернуть обложку в работу.

— А листы?

Голос ответил не сразу:

— В переработку.

На экране Борис отошёл от стены и приблизился к столу.

— Когда?

— Со сменой.

— До неё сколько?

— Здесь не везде одинаковое время.

— Не надо, — резко сказал Борис. — Я достаточно жил внизу. Часы у них есть. Сколько?

За фанерой скрипнула подошва.

— На больших часах без четверти четыре.

Борис посмотрел на свои.

— Полчаса разницы. Или почти полчаса.

Давид уже искал что-то под столом.

— Что за переработка?

— Вода. Потом вал.

Мира закрыла глаза. Она не спрашивала, что будет с людьми, чьи имена размокнут в этой воде. Об этом все успели подумать.

— Ты можешь принести папку? — спросил Лев.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я у тебя умираю на первой странице.

— И что?

— А то, что дальше меня никуда не пускают одного.

В палату вошла врач. Она остановилась у порога, увидев телефон, чужие лица на экране и Льва, который сидел на кровати бледный от боли.

— Я могу попросить вас хотя бы сейчас не участвовать в совещании?

Дочь сразу обернулась.

— Ему хуже?

— Ему больно. И он делает всё, чтобы было ещё больнее.

Врач подошла, осторожно осмотрела пальцы, спросила, чувствует ли он прикосновение. Лев ответил. Ещё раз. Потом попытался заглянуть через её плечо на экран.

— Послушайте меня. Сейчас мы займёмся вашей рукой. Не телефоном. Рукой. Если вы хотите потом ею пользоваться.

Лев открыл рот.

В дверях появилась каталка.

Он посмотрел на дочь. У неё был тот же взгляд, что несколько часов назад возле навязанного ей согласия: ожидание очередного взрослого решения, которое почему-то придётся выдерживать ей.

Лев отдал телефон.

— Я останусь.

Врач чуть заметно подняла брови.

— Это разумно.

Но он говорил не ей.

Дочь поняла. Она подошла и поправила съехавшее одеяло на его коленях.

— Ты не обязан лично стоять у каждой двери.

Лев хотел ответить, что обязан хотя бы у тех, которые сам придумал. Уже приготовил фразу. Она была хорошая, горькая, почти литературная.

Вместо этого спросил:

— Ты побудешь здесь?

— Да.

— Не с ним одна.

Второй Лев поднял глаза.

Дочь посмотрела на обоих.

— Я побуду здесь с Анной. А вы оба перестанете решать, кого мне бояться, вместо меня.

Первый Лев кивнул. Второй тоже.

Когда каталку вывезли в коридор, Лев услышал, как дочь сказала в телефон:

— Он сейчас не может разговаривать. Объясняйте мне.

И впервые за всю ночь отсутствие у него возможности вмешаться не показалось полным поражением.

Давид положил на стол нож для переплёта, короткое шило, маленькие ножницы и катушку обычной белой нитки. Мира смотрела на это молча.

— Не начинай, — сказал он.

— Я ещё ничего не сказала.

— Поэтому и говорю.

Она взяла со стола нож и убрала в кожаный чехол.

— С открытым лезвием никуда не пойдёшь.

— Значит, всё-таки пойдём?

— Я пока решаю, насколько сильно на тебя сердиться.

Кирилл подошёл к фанере.

— Ты находишься в переплётной?

— В служебном проходе.

— Насколько далеко от папки?

— Две двери.

— Кто там?

— Старший приёмщик. Дежурный. Люди, которые работают.

— Вооружённые?

— У приёмщика есть ключ.

Кирилл резко выдохнул.

— Я спросил не об этом.

— Там ключ бывает хуже оружия.

Борис отодвинул железный пресс на несколько пальцев. Фанера не дрогнула.

Мира подняла телефон, чтобы за дверью слышали Матвея.

— Объясняй. Без следующей порции правды через десять минут.

Матвей посмотрел на Анну. Та не отвернулась, но и не помогла ему взглядом.

— В переплётной три участка: приём, сшивка, возврат. Архивные приложения приносят с заднего двора. Если они ещё в приёме, добраться трудно. Если уже выдали на расшивку, на столах есть рабочие карточки. Номер заказа и номер приложения записаны отдельно. Нужен второй.

— Он у нас есть, — сказала дочь Льва.

— Тогда сфотографируй крупно. И отправь сюда.

— Уже.

Матвей увеличил снимок. На несколько секунд замер.

— Что? — спросила Анна.

— Последняя цифра не цифра. Это буква. Партия из личных решений.

— Чем она отличается?

— Такие приложения не должны выдавать без основной рукописи.

— Но выдают?

— Да.

— По чьему распоряжению?

Он посмотрел на собственное перебинтованное запястье.

— По таким, какие подписывал я.

В мастерской стало тихо. Кирилл стоял неподвижно, и только челюсть у него сдвинулась.

— Теперь внимательно. Если ты ещё что-нибудь знаешь и молчишь, у тебя есть время, пока мы не открыли.

Матвей долго смотрел в камеру.

— На возврате есть книга замен. Она в чёрной обложке, с металлическими уголками. Там не просто фамилии. Там указано, кому сообщили, что человек умер.

Кирилл прикрыл глаза. Когда открыл, лицо у него было совсем другим.

— Где?

— Под столом старшего приёмщика. В выдвижном ящике справа.

— Заперт?

— Да.

— Чем?

Матвей ответил слишком быстро:

— Плоский ключ с двумя прорезями.

Он тут же понял свою ошибку.

Анна медленно отступила от него на шаг.

— У тебя он есть?

— Да.

Никто не закричал. От этого признание прозвучало хуже.

— Где? — спросила она.

— В подкладке куртки.

Анна взяла куртку со спинки стула. Нашла шов, который отличался от остальных. Подцепила нитку краем маленьких больничных ножниц, оставленных после перевязки.

Ключ упал ей на ладонь. Тусклый, плоский, с короткой цепочкой.

— Ты говорил, что у тебя ничего не осталось.

— Я боялся, что если отдам…

— Что?

Матвей не ответил.

Анна посмотрела на ключ, потом на него.

— Ты всё время оставляешь себе запасную дверь. И каждый раз за ней оказывается кто-то другой.

Она забрала куртку.

— Я отвезу.

— Анна…

— Не проси сейчас прощения. Держи телефон. Говори им всё, что нужно.

Она вышла, не хлопнув дверью.

Матвей остался сидеть с вытянутой вперёд здоровой рукой, словно всё ещё надеялся остановить её за рукав.

Дочь Льва поставила перед ним стакан воды.

— Пей.

Он посмотрел на неё с таким удивлением, что она нахмурилась.

— Это вода. Не оправдание.

Фанеру сняли не сразу.

Сначала Борис закрепил на её краю верёвку. Другой конец обмотал вокруг ножки тяжёлого пресса. Давид проверил крепление. Мира попросила голос отойти и назвать, что стоит слева от двери.

— Стеллаж. На нём пустые крышки.

— Справа?

— Таз.

— С чем?

— С водой.

— Дверь закрывается?

— В вашу сторону нет.

— Тогда руки держи так, чтобы мы их видели.

Борис потянул фанеру.

За ней оказался не мрак.

Жёлтая электрическая лампа висела под потолком. В узком проходе пахло горячим клеем, мокрой тканью и чем-то железным. На стене темнели потёки. У пола лежала смятая тряпка.

Человек стоял шагах в трёх.

Седая борода. Затёртый фартук. Плечи немного сведены, будто он привык подолгу работать за низким столом.

Но на Давида он не был похож.

Семён держал ладони открытыми. На правой руке не хватало половины ногтя большого пальца. Лев не придумывал этой детали. На шее, под воротом, виднелся старый ожог. Его тоже не было в романе.

— Ну? — спросил Семён.

Мира подошла к порогу.

— Что ты хочешь за помощь?

Он посмотрел на неё.

— Выйти.

— Сюда?

— Хоть куда-нибудь, где я не обязан ждать четверти пятого.

Давид нахмурился.

— Без четверти четыре.

— На часах. А у меня всегда осталось семнадцать минут.

Он сказал это просто. Как говорят о том, что надоело объяснять каждому новому человеку.

Из глубины прохода донёсся глухой удар. Где-то включился двигатель. Семён обернулся.

— Решайте.

Кирилл шагнул вперёд.

— Сначала папка.

— Нет, — сказала Мира. — Он покажет дорогу. Мы сделаем, что сможем. Но обещать выход, пока сами не знаем, как его вывести, не будем.

Семён некоторое время смотрел ей в лицо. Потом опустил руки.

— Ладно.

Давид первым переступил порог. Семён отшатнулся так резко, словно его ударили.

Борис схватил Давида за плечо и потянул назад, но тот уже стоял обеими ногами на мокром бетоне. Ничего больше не произошло. Только с ближайшего стеллажа упала тонкая картонная крышка.

Семён поднял её. На внутренней стороне был приклеен маленький ярлык. Он прочёл и медленно протянул Давиду.

На ярлыке значилось:

РАБОТА ПРОДОЛЖЕНА.

Ниже стояла фамилия Коган.

Давид посмотрел на собственные руки.

— Они думают, я пришёл доделывать заказ.

— Значит, не будем пока их разубеждать, — сказал Борис.

За первой дверью шумели машины.

Мира ожидала увидеть что-то страшное. Возможно, именно поэтому увиденное потрясло её сильнее.

Обычный цех.

Пыльные окна под потолком. Столы с потёртой зелёной поверхностью. Картон, рулоны ткани, ведёрки клея. У женщины за ближайшим столом стояла кружка с отбитой ручкой. Рядом лежал недоеденный бутерброд, накрытый прозрачным пакетом.

Молодой парень в серой футболке разминал пальцы. Двое мужчин переносили связку больших листов.

Здесь не было ни торжественного зла, ни людей, которые радовались чужому исчезновению. Была работа к концу смены, уставшие спины, резкие запахи и желание поскорее закончить.

От этого Мира почувствовала почти физическую тошноту.

Семён шёл рядом с Давидом, не отставая ни на шаг. Борис держался за ними. Кирилл смотрел на двери в конце зала.

— Где приёмщик? — тихо спросил он.

— За стеклом.

Небольшая контора действительно отделялась от цеха перегородкой. Там горела настольная лампа, а человек в жилете перелистывал толстую книгу. На столе перед ним лежала пачка пропусков.

Давид направился к ближайшему свободному рабочему месту. Женщина с бутербродом подняла голову.

— Вы на замену?

— На исправление.

Она кивнула на стеллаж.

— Тогда вам третий ряд. Только не мешайте готовое с возвратом. В прошлый раз потом до утра искали.

Давид подошёл к стеллажу. Папки стояли корешками наружу. На каждой был бумажный карман с рабочей карточкой. Номер с учётного листа нашёлся внизу.

Папка была тонкая, серая, почти невесомая.

Давид взял её, и из конторы сразу прозвенел звонок. Один короткий удар. Человек за стеклом поднял голову.

— Куда понесли?

Давид не остановился.

— На стол.

— По какому назначению?

Он перевернул карточку и вслух прочитал:

— Разобрать приложение. Обложку сохранить.

Человек в жилете снова опустил глаза.

— Обложку не порежьте. Она ещё нужна.

Давид положил папку перед собой. Мира села рядом, заслонив стол от конторы. Руки у неё были спокойные. Она заметила это и почему-то рассердилась: внутри всё дрожало, а руки продолжали вести себя так, словно они просто работали.

На папке стоял тот самый штамп:

ОТКАЗ АВТОРА СОХРАНИТЬ.

Кирилл наклонился.

— Открывайте.

— Погоди.

Давид провёл ногтем вдоль корешка.

— Здесь нитка натянута на выход.

— Что это значит?

— Что если открыть как обычно, внутренний лист порвётся.

Он отложил нож и достал шило.

Мира повернулась к Семёну.

— Ты знал?

— Я видел, как собирали. Близко не подпускали.

— Почему не предупредил?

Семён посмотрел на шило в руке Давида.

— Хотел понять, он действительно переплётчик или только так называется.

Мира подняла на него глаза.

— Проверил?

— Проверил.

— Следующий раз спрашивай.

Он отвернулся.

Давид не участвовал в разговоре. Он поддел петлю, прижал её ногтем повреждённого пальца, медленно вывел из отверстия. Шило дрожало. Мира положила ладонь ему на предплечье. Не удерживая. Просто рядом.

Он перевёл дыхание. Снаружи снова загудел двигатель. Петля освободилась.

Давид открыл папку.

Внутри лежали три листа. На первом шёл машинописный текст. Несколько абзацев были зачёркнуты от руки. На втором стояла подпись Льва. Третий оказался почти пустым.

Посреди страницы было написано:

Я не согласен.

Ниже другим нажимом, словно человек вернулся к записи спустя какое-то время:

Если для возвращения одного нужно отнять у другого память, право выбора или жизнь, это не возвращение.

А внизу, у самого края:

Не спрашивайте мою дочь. Она согласится ради меня, даже если я скажу, что решать ей. Я знаю это и потому запрещаю использовать её ответ.

Мира закрыла рот ладонью. Не потому, что текст оправдывал Льва. Потому что за этими неровными строчками наконец оказался человек, который в какой-то момент всё-таки сумел остановиться.

Давид снял листы на телефон. Экран показывал, что сообщение отправлено.

Дочь Льва читала, не двигаясь. Матвей увидел снимок на своём телефоне и отвёл глаза.

Второй Лев встал со стула.

— Дай посмотреть.

Она не ответила. Он остановился в нескольких шагах.

— Пожалуйста.

Дочь повернула экран. Он прочитал. Сначала один раз. Потом второй. Его лицо изменилось.

— Там была ещё строка.

— Где?

— Здесь.

Он указал на нижний край.

— Я видел этот лист. До обрезки.

— Что было? — спросил Матвей.

— «Я прошу прекратить работу».

Дочь снова опустила глаза на снимок. Бумага действительно была срезана неровно. Нижнее поле почти отсутствовало.

— И что произошло потом?

Второй Лев сел. Ноги перестали держать.

— Мне дали другой лист.

— Тебе?

Он медленно поднял голову.

— Я думал, это мне.

— Что на нём было?

— Тот же почерк. Почти те же слова. Только… Я не могу отделить. Я помню, как писал. И одновременно помню, как смотрел, когда писали.

Матвей тихо сказал:

— Подготовленная память.

— Замолчи.

Второй Лев впервые произнёс это резко. Матвей замолчал.

— Я сам скажу.

Он долго дышал, глядя на собственные колени.

— Меня учили сожалеть о том, чего я не сделал. А потом дали выход. Очень простой. Исправить. Вернуть. Довести до конца то, на что у другого не хватило сил.

Дочь смотрела на него.

— На что у моего отца хватило сил отказаться.

Второй Лев кивнул.

В коридоре проехала тележка. Зазвенела посуда. Кто-то сонно попросил закрыть дверь. Мир продолжал заниматься своими обыкновенными делами.

— Я пришёл к тебе, — сказал второй Лев, — потому что был уверен, что люблю тебя больше него. Что он смирился, а я нет.

Дочь отвела взгляд. Он не стал договаривать. И впервые его молчание не было попыткой что-то спрятать.

В переплётной прозвенел второй звонок. На этот раз длинный. Женщина за соседним столом завернула остаток бутерброда.

— Возврат понесли! — крикнул кто-то.

Дверь у конторы открылась. Двое рабочих вывезли тележку с тремя металлическими ящиками. Из одного торчали бумажные полосы.

Кирилл проводил тележку взглядом.

— Куда?

Семён кивнул на дальнюю дверь.

— В чан.

Давид начал вынимать листы из папки.

— Мира, сумку.

— А обложка?

— Оставим им.

— Нельзя, — сказал Семён.

— Почему?

— На выходе считают вес.

Мира посмотрела на тонкие листы. Они весили меньше, чем её страх. Но не меньше того, что здесь умели замечать.

Давид некоторое время смотрел на рабочий стол. Потом взял три чистых листа из стопки сбоку, приложил их к извлечённым, сравнил на ощупь.

— Эта бумага плотнее.

— И что? — спросил Кирилл.

— Значит, нужна не вся.

Он ровно отрезал узкую полосу. Семён смотрел на него почти с обидой.

— Мы так не делаем.

— Почему?

Тот не нашёл ответа.

Давид сложил пустые листы в папку.

— Потому что у вас нет задачи сохранить книгу. У вас задача выполнить распоряжение.

Он подобрал нитку, вернул крепление, положил сверху карточку. Мира убрала оригиналы между двумя картонными крышками в сумке.

Кирилл уже шёл к конторе. Борис перехватил его у прохода.

— Ключа ещё нет.

— Я вижу.

— Тогда куда?

— Посмотреть на дверь.

— Ты не на дверь смотришь.

Кирилл повернулся к нему. Лицо было бледное, злое, совершенно измученное.

— Если там осталось хоть что-нибудь о моей семье, я не уйду.

— Не спорю.

— Тогда не держи.

Борис убрал руку.

— Я пойду рядом.

Кирилл коротко кивнул.

В этот момент из служебного прохода появилась Анна. Она тяжело дышала. Пальто было расстёгнуто, волосы прилипли к виску.

— Мира.

Та обернулась. Анна протянула ключ. За её спиной оставался открытым проход в мастерскую.

Семён сделал к нему шаг. Всего один. И застыл.

Его лицо мгновенно стало серым. Он схватился за край стола, сминая рабочую карточку. Давид успел поддержать его.

— Что?

Семён не ответил. Где-то высоко за окнами раздался металлический грохот. Он поднял голову с таким ужасом, что Мира тоже невольно посмотрела вверх.

Потолок был цел. Ничего не падало.

Но Семён медленно согнулся, закрывая затылок обеими руками.

— Отойди от прохода, — сказал Давид.

Тот сделал шаг назад. Звук прекратился. Семён распрямился. На верхней губе выступил пот.

— Вот поэтому я не принёс вам папку сам.

Ключ подошёл.

Кирилл повернул его, когда приёмщик вышел к тележке. Анна стояла снаружи конторы и задавала женщине за столом вопрос о возврате. Давид продолжал сидеть над серой папкой. Борис вошёл следом за Кириллом.

В конторе пахло дешёвым одеколоном и разогретой едой. На подоконнике стоял цветок в пластиковом горшке. Земля была сухой.

Ящик открылся с тихим щелчком. Чёрная книга лежала под пачкой бланков.

Кирилл вытащил её. Страницы были разделены буквенными выступами. Он нашёл свою фамилию почти сразу.

Борис видел, как изменились его руки. До этого они торопились. Теперь двигались медленно и точно.

В таблице было несколько колонок:

Исходное лицо. Принявшее лицо. Подтверждение отсутствия. Оповещённые связи.

В строке подтверждения стояла подпись Матвея. Не Кирилла. Матвея.

Ниже: Смерть установлена со слов принявшего. Проверка не проводилась.

Кирилл некоторое время не двигался. Потом аккуратно перевернул страницу. Достал телефон и сделал снимок. Ещё один. Третий.

— Всё? — прошептал Борис.

— Нет.

На следующей странице были обращения. Три записи от жены. Отказ в подтверждении. Повторное обращение. Отказ.

Ещё одна запись, другим почерком. Дата стояла недавняя. Рядом с пометкой «родственная связь: сын» было написано:

Заявитель не принял уведомление. Направлен на личное ознакомление.

— Он приходил, — сказал Кирилл.

Голос у него вдруг стал тихим, почти детским.

Борис положил ладонь ему между лопаток.

— Снимай.

Кирилл сфотографировал запись. Внизу страницы был номер помещения. Не домашний адрес. Рабочий.

Они одновременно посмотрели в окно конторы. За цехом находилась ещё одна дверь. На ней висела табличка с теми же цифрами.

И в эту секунду снаружи щёлкнула ручка.

Приёмщик вошёл без спешки. Он был невысокий, плотный, с аккуратно причёсанными волосами и мягким подбородком. Увидев книгу в руках Кирилла, остановился.

— Это не выдаётся.

Кирилл закрыл книгу. Борис шагнул в сторону, освобождая ему путь.

Приёмщик не пытался кричать. Просто сунул руку в карман жилета. Борис увидел блеск ключа. Он ударил плечом в дверь. Дверь захлопнулась, прищемив приёмщику руку. Тот вскрикнул. Ключ упал на пол.

Кирилл толкнул стол, прижав человека к стене. Цветочный горшок свалился с подоконника. Земля рассыпалась по полу.

— Не надо! — сказал приёмщик неожиданно высоким голосом.

Кирилл держал стол обеими руками.

— Где мой сын?

— Какой сын?

Он нажал сильнее. Стекло перегородки задрожало.

— Где?

Борис схватил его за плечо.

— Кирилл. Он сейчас ответить не может. Ты ему грудь зажал.

Кирилл ослабил нажим. Приёмщик судорожно вдохнул.

— Личное ознакомление… это не ко мне…

— К кому?

— В учёт. За цехом.

— Живой?

Приёмщик моргнул.

— Кто?

Кирилл снова подался вперёд, но Борис удержал его.

— Не трать на него всё время.

За стеклом уже смотрели в их сторону. Женщина встала из-за стола. Давид поднял голову.

Приёмщик увидел, что они отвлеклись, и ударил каблуком под стол. Звонок не прозвенел. Вместо него погасли две лампы. Потом ещё три. В цехе кто-то выругался.

Дверь служебного прохода начала медленно закрываться.

Семён первым бросился к ней. Мира успела схватить сумку. Анна повернулась к конторе:

— Борис!

Тот услышал. Кирилл не выпустил книгу, прижал её к груди и выскочил из-за перегородки. Приёмщик остался на полу, держась за руку.

— У выхода не стойте! — крикнула женщина с бутербродом.

Она говорила не им.

Молодой рабочий, который разминал пальцы, оказался возле тележки с металлическими ящиками. Из-за остановки привода тележка покатилась назад. Он попытался удержать её, поскользнулся и упал. Заднее колесо прошло по краю его ботинка.

Парень вскрикнул. Тележка развернулась, зажимая ему ногу между рамой и станиной.

Давид остановился. До двери оставалось несколько шагов. Мира посмотрела на него и поняла всё раньше, чем он двинулся.

— Борис!

Борис повернул к тележке.

— Уходите! — крикнул Кирилл.

— Подними край, — сказал Давид.

— Ты понимаешь, что дверь…

— Подними!

Борис упёрся плечом в раму. Анна подбежала с другой стороны. Парень дёргал ногу и только сильнее зажимал её.

— Смотри на меня, — сказала Мира, опускаясь рядом. — Перестань тянуть. Как зовут?

Он смотрел мимо неё.

— Как тебя зовут?

— Павел.

— Павел, сейчас они поднимут, и ты повернёшь стопу боком. Не раньше. Слышишь?

Он кивнул.

В проёме Семён пытался удержать дверь. Пальцы скользили по металлу. Он поставил ногу, и дверь придавила носок ботинка. Лицо у него перекосилось.

Давид сунул под колесо деревянную колодку.

— Ещё!

Рама поднялась на несколько сантиметров. Павел выдернул ногу и закричал. Мира подхватила его под плечи. Анна помогла подняться.

— Теперь идём.

— Его нельзя, — выдохнул Семён у двери.

Давид обернулся.

— Что?

— Он здесь работает. У него маршрут…

— Да плевать мне на его маршрут.

Давид подставил парню плечо. Семён посмотрел на него. Потом перенёс обе руки на край двери и навалился всем телом.

— Быстрее.

Мира прошла первой, унося листы. Анна и Давид вывели Павла. Борис придержал дверь вместо Семёна.

Кирилл остановился посреди цеха. Он смотрел на дальнюю дверь. На номер.

— Кирилл! — позвал Борис.

Тот не повернулся.

За дверью учёта кто-то двигался. Щёлкнул замок.

— Я не уйду без него.

В больнице дочь Льва услышала шум через телефон, но изображение исчезло. Связь держалась на одном звуке: чужие шаги, крик, скрежет.

Потом голос Бориса:

— Кирилл!

Матвей встал так резко, что задел стакан. Вода разлилась по столу.

— Дай мне.

Дочь включила громкую связь.

— Кирилл! Там не помещение для свиданий. Слушай меня. Там сверяют тех, кто не принял уведомление.

Из телефона донёсся голос Кирилла:

— Ты знал?

— Не про него.

— Но про остальных.

— Да.

— И ты сказал мне, что мой сын меня забыл.

— Я не знал, что он приходил.

— Ты не хотел знать!

Матвей смотрел на разлитую воду. Она стекала со стола на пол, и каждая капля была слышна.

— Да, — сказал он.

После этого на линии стало тихо. Не потому, что вокруг перестали двигаться. Кирилл больше не спрашивал.

Дверь учёта открылась.

Вышел молодой мужчина. Он был выше Кирилла и шире в плечах. В руке держал папку. Рукава рубашки закатаны, на переносице след от очков, которые он только что снял.

Кирилл перестал дышать.

Есть лица, которые человек мысленно хранит неподвижными. Детскими. С определённой улыбкой, с определённой царапиной над бровью. А потом жизнь, не спросив разрешения, меняет их.

Но некоторые движения остаются.

Молодой мужчина придержал дверь пяткой. Точно так Кирилл когда-то придерживал её дома, занося покупки.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Никто не ответил.

Кирилл сделал шаг. Борис у прохода перестал звать.

Молодой мужчина посмотрел на него внимательно, потом на чёрную книгу у него под мышкой.

— Откуда у вас это?

Кирилл хотел произнести имя. Не смог. Только сглотнул.

— Я…

Молодой мужчина вдруг побледнел. Его взгляд поднялся от книги к лицу Кирилла. Несколько секунд они стояли друг напротив друга.

Потом он медленно опустил папку.

— Нет.

Кирилл сделал ещё шаг.

— Послушай…

— Не подходите.

Это было сказано тихо, но Кирилл остановился.

Из кармана Бориса, где лежал телефон с включённой связью, донёсся голос Матвея:

— Уходите оттуда. Сейчас.

Молодой мужчина вздрогнул. Всё его лицо изменилось. Он повернулся на звук.

— Папа?

Кирилл застыл.

А молодой мужчина уже шёл к Борису, не отрывая глаз от телефона.

— Папа, это ты?

Борис вынул телефон. На экране был Матвей. С перебинтованной рукой. С чужим лицом. С выражением человека, который наконец увидел целиком то, что сделал.

Молодой мужчина прижал ладонь ко рту.

— Мне сказали, ты опять пропал.

Кирилл смотрел на него. На собственные руки. На книгу, которую так крепко держал.

Сзади металлическая дверь в служебный проход сдвинулась ещё на несколько сантиметров. Семён и Борис уже не могли удерживать её долго.

Молодой мужчина поднял глаза на Кирилла. Теперь в его взгляде был страх.

— Кто вы?

Кирилл не ответил.

По другую сторону экрана Матвей медленно встал. Дочь Льва видела, как он опёрся о стол здоровой рукой.

— Слушай меня внимательно. И смотри не на экран.

Тот покачал головой.

— Папа…

— Я не твой отец.

Слова не произвели мгновенного чуда. Ничего не вспыхнуло. Никто не вспомнил всё разом. Молодой мужчина только отшатнулся.

А Матвей продолжил:

— Твой отец стоит перед тобой. И если ты сейчас оставишь его здесь, его могут заставить исчезнуть второй раз.

В глубине цеха загорелись красные лампы.

Кирилл протянул сыну руку. Тот посмотрел на неё, но своей не поднял.

Тогда Кирилл впервые за всё время опустил чёрную книгу на пол. Освободил обе руки.

— Я могу выйти. Ты можешь остаться. Только на этот раз скажи мне сам. Не позволяй им ответить за тебя.

За стеклом конторы приёмщик уже поднялся. Он держал запасной ключ.

Сын Кирилла обернулся на движение. Потом схватил отца за рукав и потянул к двери учёта.

— Сюда.

Кирилл оглянулся на Бориса. Тот понял без слов.

— Мы найдём вас.

Молодой мужчина втолкнул Кирилла в кабинет, поднял с пола чёрную книгу и исчез следом. Дверь захлопнулась.

В ту же секунду Семён отпустил металл. Борис едва успел отскочить в проход. Удар оглушил их всех.

С той стороны остались цех, красные лампы, человек с ключом.

И отец, которого сын ещё не вспомнил, но уже не захотел отдать.
Глава тринадцатая. Цена собственного имени

В комнате учёта пахло мокрой шерстью.

Кирилл не сразу понял почему. Потом увидел пальто, развешанные вдоль стены. Мужские, женские, одно детское, жёлтое, с оторванной пуговицей. С каждого рукава свисала бумажная полоска. Под пальто стояли ботинки, аккуратно составленные носками к стене.

Окна не было. За письменным столом гудела настольная лампа. На полу лежал раскрытый чемодан, набитый семейными фотографиями.

Его сын запер дверь, дёрнул ручку, проверяя, и только тогда отпустил руку отца.

Там, где секунду назад лежали чужие пальцы, осталось тепло.

Кирилл смотрел на это место.

За дверью тяжело придвинули что-то металлическое.

— Не стойте перед ней, — сказал сын.

Он сказал «не стойте».

Кирилл отошёл.

Молодой человек положил чёрную книгу на стол, но ладонь с обложки не убрал. Между ними было меньше двух шагов. Кирилл помнил, как когда-то помещал этого человека на одной руке, а второй проверял воду в детской ванночке.

Теперь не знал, куда деть собственные руки.

— Ты работаешь здесь?

— Нет.

— Тогда что…

— Мне сказали подождать.

Сын посмотрел на стул возле стены.

— Сначала там. Потом разрешили помогать. Чтобы не сидеть без дела.

На столе стояла чашка с высохшим чайным ободком. Рядом лежали две половинки ластика, нож для вскрытия конвертов, кусок хлеба в бумаге.

— Долго ждёшь?

— Не знаю.

— Как это?

Молодой человек раздражённо провёл ладонью по лицу.

— Я знаю, когда пришёл. В четверг. После работы. Но здесь всё время говорят, что сейчас не тот четверг, о котором я думаю.

За дверью щёлкнул замок. Потом ещё раз.

— Он поставил свою задвижку, — сказал сын. — Снаружи.

Кирилл шагнул к двери, но молодой человек встал перед ним.

— Не надо. Если начнёте ломать, сюда пустят обработку.

— Что это?

— Горячий пар. Для вещей.

Кирилл снова посмотрел на пальто.

— Здесь ведь люди.

Сын отвёл глаза. И этого движения оказалось достаточно.

Борис прижимал телефон к уху, хотя связь уже дважды оборвалась.

В узком проходе все говорили слишком громко. Давид требовал не трогать ногу Павла. Анна просила освободить место. Мира снимала с плеча сумку, но не выпускала ремень из руки, будто кто-нибудь мог выхватить не бумаги, а саму возможность доказать произошедшее.

Семён сидел возле закрытой двери цеха. Обе ладони он держал на коленях. У него дрожала нижняя челюсть.

— Я отпустил, — сказал он.

Никто не ответил.

— Он там остался, а я отпустил.

— Он пошёл к сыну, — произнесла Мира. — Ты не мог держать железо вечно.

— Можно было ещё.

Давид поднял голову.

— Можно было остаться без пальцев. Потом без руки. Потом тебя бы затянуло следом. Мы получили бы ещё одного человека по ту сторону. Лучше от этого не стало бы.

Семён посмотрел на него с ненавистью, которую человек иногда испытывает к тому, кто не позволяет ему наказать себя.

На полу застонал Павел.

Молодой рабочий лежал на двух снятых с петель деревянных щитах. Брючину разрезали. Нога ниже колена распухала, но кожа оставалась тёплой. Анна проверила повязку и убрала волосы со лба тыльной стороной ладони.

— Его нужно наверх. Сейчас.

— Проход свободен, — сказал Борис.

Он посмотрел на Семёна. Тот не двинулся.

— Я пока здесь.

Никто не стал спорить.

Давид и Анна подняли щиты. Мира подхватила Павла под плечо, когда он попытался сесть.

— Не геройствуй.

— Я не геройствую. У меня ключи в заднем кармане. Они впиваются.

Давид коротко, неожиданно рассмеялся.

— Вот это уже хороший разговор.

Они понесли рабочего к мастерской.

Борис остался у двери с Семёном. Телефон наконец ожил.

— Слышу, — сказал Матвей. — Борис, я слышу. Где Кирилл?

Борис посмотрел на глухое железо.

— С сыном.

В больничном коридоре Матвей сидел на пластиковом стуле, положив перевязанную руку на колени. У него не получалось найти положение, в котором она не болела.

Слева от него находилась дочь Льва. Справа, через два пустых кресла, сидел другой Лев. За дверью процедурной что-то негромко звякнуло.

— Он жив? — спросил Матвей.

— Когда закрылась дверь, был жив.

— Дай мне…

— Кого?

Матвей замолчал.

Борис не повысил голоса:

— Ты подписал, что Кирилл умер. Не прочитал. Не ошибся в строке. Подписал. Там указано: с твоих слов. Проверки не было.

Дочь Льва медленно повернула голову. Матвей смотрел на белую полосу пола между ботинками.

Из процедурной вышла медсестра с пустой упаковкой от шприца.

— Лев уже может с нами говорить? — спросила девушка.

— Через несколько минут. Ему сейчас лучше не волноваться.

Девушка кивнула, дождалась, пока медсестра уйдёт, и снова посмотрела на Матвея.

— Ответь ему.

Матвей втянул воздух.

— Да.

Борис молчал.

— Я видел дело. Там было написано, что Кирилл не вернулся. Мне нужно было основание. Чтобы закрыть вопрос.

— Какой вопрос?

Матвей зажмурился.

— Имею ли я право быть им.

Из телефона донёсся шорох.

— И ты сам себе это право выдал, — сказал Борис.

— Да.

Теперь слово далось легче, чем первое. И оказалось гораздо хуже.

Девушка встала. Матвей поднял на неё глаза, но она не ушла. Только переставила стул так, чтобы сесть прямо перед ним.

— Его сын сколько времени там?

— Не знаю.

— Ты раньше знал, что он существует?

— Да.

— А что ищет отца?

Матвей задержал ответ. Девушка увидела.

— Знал.

— Я видел запрос.

— И?

— Передал дальше.

— Куда?

Матвей провёл языком по сухим губам.

— Туда, где решают, может ли связь оспорить замену.

Девушка посмотрела на второго Льва. Тот сидел неподвижно. Потом медленно опустил взгляд на свои руки.

В комнате учёта Кирилл сказал:

— У тебя родинка за левым ухом.

Сын отступил.

— Не надо.

— Я просто…

— Здесь все так делают. Говорят то, чего чужой знать не может. Дату рождения. Имя собаки. Где шрам.

Кирилл закрыл рот.

Молодой человек обошёл стол.

— Первый, который сюда приходил, знал, как я сломал ключ в замке. Второй принёс фотографию. На ней мы стояли у моря. Я помню море. Помню полотенце. Даже песок на яблоке помню. А его не помню.

— Кто приходил?

— Сотрудники. Проверяли, насколько я готов.

— К чему?

Сын пожал плечами. Это был очень взрослый жест. Усталый, экономный.

Кирилл не видел, когда его мальчик научился так пожимать плечами.

— К ознакомлению. Потом сказали, что отец найден. Только ему нельзя сразу показывать меня. Нужно подготовить.

— И сколько ты…

— Не спрашивайте про время!

Кирилл вздрогнул. Сын отвернулся к стене. Некоторое время они слышали только гудение лампы.

Потом Кирилл сел на стул. Тот самый, на котором ждали.

Он всегда думал, что, если найдёт сына, нужно будет обнять его первым движением. Не давать никому вмешаться, ничего не объяснять. Удержать, пока память не вернётся.

Теперь увидел, как молодой человек следит за его руками. Кирилл положил ладони на колени.

— Хорошо. Я не буду спрашивать.

— У вас есть доказательства?

— Есть.

— Покажите.

Кирилл достал коричневую записную книжку. В ней оставались адреса, обрывки дат, описание кухни. На одной странице было написано: «Он боится, когда горячее молоко покрывается плёнкой».

Ниже, другим нажимом: «Не смеяться».

Сын долго смотрел на эту строчку. Потом закрыл книжку.

— Это тоже можно узнать.

— Да.

— Тогда зачем вы показываете?

Кирилл потёр ладонью лицо.

— Потому что ты попросил.

Впервые молодой человек посмотрел ему прямо в глаза.

За дверью послышался голос старшего приёмщика:

— Вы находитесь в служебном помещении. Положите книгу у двери.

Кирилл не ответил.

— Молодой человек, вам обещали встречу. Вот она состоялась. Вы нарушаете порядок её проведения.

Сын отвернулся от отца. Подошёл к двери.

— Вы обещали, что я его узнаю.

Пауза затянулась.

— Для этого нужно завершить оформление.

— А если я не узнаю?

— Узнаете.

Молодой человек прикоснулся пальцами к задвижке.

— Вы уже говорили так раньше.

В мастерской Павла уложили на старый диван, покрытый серой тканью. Анна вызвала скорую.

Она назвала адрес, возраст, объяснила, что ногу придавило тяжёлой тележкой. Всё это было правдой. Затем диспетчер спросил, находится ли пострадавший на предприятии, и Анна посмотрела на Давида. Тот покачал головой.

— В частной мастерской. Мы рядом. Дверь откроем.

Мира поставила на стол стакан воды. Павел выпил почти весь, потом взял её за запястье. Она застыла.

— Там есть люди? — спросил он.

— Где?

— В учёте.

Мира села рядом.

— Отец и сын.

— Тогда скажите им, пусть не отдают книгу.

Она достала телефон.

— Почему?

Павел облизнул губы.

— Потому что пар можно включать только после отметки, что люди вышли.

Давид обернулся.

— Ты это точно знаешь?

— Я менял прокладку на трубе.

— Значит, защита?

— Нет. Вентиль в коридоре. Просто нельзя.

Давид посмотрел на Миру. Эта разница была важнее всего. Не железная блокировка. Человек, который мог выполнить запрещённый приказ.

— Кто включает? — спросила она.

— Дежурный.

— Сегодня?

Павел попытался приподняться.

— Там моя смена.

Анна вернулась от окна.

— Ты можешь ему позвонить?

— У нас нет телефонов.

Она подала ему свой.

— Ты знаешь номер снаружи?

Рабочий покачал головой. Затем посмотрел на открытый проход за шкафом.

— Там внутренняя трубка. Возле выхода. Зелёная. Мы её одеждой закрываем, чтобы пыль не забивалась.

Борис, слушавший разговор по громкой связи, сразу поднялся.

— Семён, фонарь.

Через несколько секунд они нашли под брезентовой курткой зелёный аппарат с треснувшим диском.

Борис прижал трубку к уху. Послышались короткие гудки. Он нажал на рычаг. Ещё раз.

— Живой.

Павел закрыл глаза от облегчения.

— Три. Потом два. И скажите, что это я.

В процедурной Лев попытался сесть. Дочь придержала его за здоровое плечо.

— Лежи.

— Я могу…

— Ты уже можешь держать руку так, как сказал врач. Начни с этого.

Он посмотрел на свежую повязку, на пальцы, казавшиеся чужими. Телефон стоял возле коробки с салфетками.

Из него доносился голос Бориса:

— Здесь нет хитрого устройства, Лев. Здесь человек с вентилем. Сейчас решается, что он сделает.

Писатель прикрыл глаза.

Когда всё начиналось, ему хотелось найти правило. Правильную фразу. Скрытую строку. Исправить её, вернуть страницу на место и увидеть, как мир послушно встаёт на прежние рельсы.

Но за вентилем стоял человек. И у этого человека мог болеть зуб. Мог быть начальник, которого он боялся. Могла быть привычка не спорить. Ни одно из этих обстоятельств не помещалось в красивую разгадку.

— Кто с ним говорит?

— Павел. Через наши телефоны.

Из динамика донеслось слабое:

— Гриш, это я.

Потом долго было слышно только дыхание.

— Да, нога… Нет, не вернусь сейчас. Слушай. В учёте двое.

Неразборчивый ответ.

— Не вещи. Люди.

Лев открыл глаза. Матвей стоял в дверях.

— Мне нужно поговорить с приёмщиком.

Дочь поднялась.

— Зачем?

— Он не выпустит их из-за звонка рабочего.

— Ты откуда знаешь?

— Потому что раньше я был тем, кто объяснял рабочему, почему он должен открыть вентиль.

Разговор удалось соединить не сразу. Приёмщик дважды вешал трубку, услышав Бориса. На третий раз Матвей назвал номер отдела, свою должность и фамилию человека, который принимал у него документы.

За железной дверью цеха стало тихо.

— Говорите, — произнёс приёмщик.

— В книге стоит моё подтверждение смерти Кирилла.

— Здесь нет…

— На странице с заменой. Правая колонка. Подпись моя.

Приёмщик помолчал.

— Вы сейчас понимаете, что говорите?

Матвей сел на край пустого стула.

— Да.

— Ваше заявление уже принято. Оно не отзывается устно.

— Тогда примите новое.

— Вы должны явиться лично.

Анна стояла в мастерской возле дивана. Телефон она держала обеими руками. Услышав последние слова, медленно подняла голову.

— Не соглашайся.

Матвей услышал. И на мгновение закрыл глаза.

— Я приеду.

— Матвей.

Впервые Анна назвала его этим именем без паузы перед ним.

Он открыл глаза.

— Я слышу.

— Не делай вид, что один правильный поступок всё погасит. Ты придёшь. Они заберут тебя. Нам скажут, что вопрос решён. И опять останется только их бумага.

Приёмщик негромко кашлянул.

— Частные разговоры…

— Подождёте, — сказала Анна.

Её голос был таким спокойным, что никто не перебил.

— Ты сейчас хочешь помочь им выйти или хочешь, чтобы тебя наказали?

Матвей смотрел на тёмное стекло больничного окна. В нём отражался человек с лицом Кирилла.

— Не знаю.

— Тогда сначала помоги.

Она повернулась к Мире.

— Бумагу.

Мира уже открывала сумку.

Сын Кирилла опустился на пол, положил чёрную книгу на колени. Приёмщик ушёл от их двери, но металлическая задвижка оставалась снаружи.

Кирилл присел рядом, оставляя между ними расстояние.

— Можно посмотреть?

Молодой человек открыл страницу с фамилией.

Кирилл увидел собственную смерть. Внизу стояло три даты. Обращения его жены.

И ещё одна строка, вписанная сбоку: «Связь нестабильна. Повторное ознакомление допускается».

Сын указал на неё.

— Это про меня?

— Похоже.

— Что значит «нестабильна»?

Он хотел сказать: ты не поверил им. Хотел сказать: потому что любишь. Но молодой человек ждал ответа, а не утешения.

— Я не знаю, что они вкладывают в это слово.

Сын кивнул. Потом перевернул страницу. Там была другая семья. И ещё.

На одной странице сын остановился. В колонке «Оповещённые связи» было написано:

«Мать. Отказ принять».

Следующая строка: «Повторно».

Ещё ниже: «Личные вещи выданы».

Он посмотрел на пальто. Кирилл тоже. Теперь стало понятно, почему вещи висели так аккуратно.

Это был не склад. Это была последняя часть разговора, который люди не соглашались заканчивать.

Молодой человек закрыл книгу.

— Если они откроют дверь, мы уйдём?

— Да.

— С ней?

Кирилл посмотрел на чёрную обложку.

— Попробуем.

— Нет. Не попробуем.

Сын обнял книгу обеими руками.

— Я не хочу, чтобы следующий сидел здесь и думал, что с ним что-то не так.

Мира положила оригинал отказа Льва на рабочий стол. Давид передвинул лампу. На бумаге было видно всё: неровное усилие руки, вдавленное «не», чернильную крошку в конце строки.

— Это мы оставляем здесь. В проход больше не понесём.

Анна кивнула.

— Матвей, я записываю. Ты будешь говорить от своего имени. Не от имени Кирилла.

Он ответил не сразу:

— Хорошо.

— И никаких «так получилось».

Она включила запись.

Матвей назвал себя. Потом рассказал, что нашёл дело человека, который не вернулся. Что убедил себя в его смерти. Что ему не нужны были доказательства, потому что живой Кирилл мешал тому, чего он хотел.

На слове «хотел» Анна посмотрела в сторону. Давид отвернулся к окну.

Матвей продолжил. Он назвал документ, который подписал. Описал комнату, стол и свидетеля, присутствовавшего при оформлении. Признал, что видел запрос от сына и не сообщил ему правду.

— Я прошу считать моё прежнее подтверждение ложным. Не ошибочным. Ложным. Я не устанавливал смерть Кирилла.

Анна остановила запись.

Несколько секунд никто не говорил. Затем дочь Льва сказала:

— Пришли и мне.

Мира переслала файл. Борис получил копию. Давид записал время.

Приёмщик услышал последние слова уже через зелёную трубку.

— Теперь, — сказал Борис, — если с людьми в комнате что-нибудь случится, это будет не обработка вещей. Есть запись. Есть свидетели. Есть исходные документы. И есть работник, которому вы приказали открыть пар при людях.

— Я никому ничего не приказывал.

Павел, лежавший на диване, тихо выругался.

Борис улыбнулся одним уголком рта.

— Очень хорошо. Значит, мы друг друга поняли.

Дверь комнаты учёта открылась через семь минут.

Кирилл потом не мог вспомнить, как их пережил. Он успел рассмотреть трещину на потолке, почерневший шуруп под столом, волосы сына у виска. Сын успел дважды встать, один раз сесть и спросить:

— Вы правда всё это время меня искали?

Кирилл ответил:

— Не всё.

Молодой человек замер.

— Было время, когда я не мог вспомнить, кого ищу. Я записывал. Иногда находил записи и не понимал, почему они у меня.

Он достал коричневую книжку.

— Потом снова понимал.

Сын смотрел на неё, когда щёлкнула задвижка.

В проёме стоял приёмщик. За ним виднелись ещё двое. Один с красными следами защитных очков на переносице, другой в рабочем халате, застёгнутом не на те пуговицы.

Приёмщик посмотрел на книгу.

— Документ остаётся здесь.

Сын прижал её к груди.

— Нет.

— Это не ваша собственность.

Кирилл встал рядом.

— А мы чья?

Приёмщик устало потёр переносицу.

— Не нужно превращать техническую процедуру в…

— Гриша, — сказал рабочий со следами очков, обращаясь к человеку в халате. — Ты вентиль перекрыл?

— Перекрыл.

— Полностью?

— Да отстань ты. Перекрыл.

Они не смотрели на приёмщика. И он это заметил.

Человек, привыкший говорить от имени порядка, вдруг остался стоять в коридоре от собственного имени. Пока ещё с ключами. Пока ещё с должностью. Но уже не со всем цехом за спиной.

— Книгу выносить нельзя, — повторил он.

Сын ответил:

— Тогда зовите того, кто разрешает.

Приёмщик посмотрел на Кирилла.

— Вы понимаете, что запускаете?

Кирилл не знал. Он не знал, скольких людей затрагивала эта книга, как отзовётся признание Матвея, что будет с лицами, именами и чужими семьями. Но очень хорошо понимал, что случится, если сейчас уступить.

— Да. Мы отсюда уходим.

В проход они вышли не победителями.

Кирилл держался за стену. Его сын нёс книгу так, словно она могла выскользнуть из рук и утянуть его обратно.

Борис первым увидел их и отвернулся, будто хотел проверить дверь. Потом всё-таки подошёл. Положил ладонь Кириллу на плечо. Ничего не сказал.

Семён встал.

Молодой человек посмотрел на него, на обожжённую шею, на рабочий фартук.

— Вы с ними?

— Пока да.

— Тогда идёмте.

Семён попытался улыбнуться.

— У меня немного сложнее.

Сын не стал задавать вопросов. Он устал от объяснений, которые только увеличивали беспомощность. Борис взял его под локоть и повёл к свету мастерской.

Кирилл задержался возле Семёна.

— Я думал, вы ушли.

— Не все.

Семён посмотрел на тёмный коридор за его спиной.

— Я слышал, как вы там разговаривали. Он тебя узнал?

Вопрос оказался неожиданно болезненным. Кирилл посмотрел вслед сыну.

— Нет.

Семён опустил глаза.

— Но вышел с тобой.

— Да.

Переплётчик постоял ещё мгновение. Потом подобрал с пола свой фонарь.

— Это уже кое-что.

Когда Анна вернулась в больницу, Матвей ожидал её у процедурной. Он поднялся слишком быстро и схватился за спинку стула.

Анна остановилась перед ним. На ней была пыль из прохода. На рукаве темнело пятно чужой крови. Волосы выбились из заколки.

Матвей хотел прикоснуться к её лицу. Она увидела движение. Он опустил руку.

— Они вышли.

— Знаю.

— Павла увезли. Врач говорит, вовремя.

Он кивнул. Она села. Некоторое время он стоял рядом, потом опустился на соседний стул. Между ними лежала её сумка.

— Я не знаю, что мне теперь с тобой делать, — сказала она.

Матвей посмотрел на свою перевязанную руку.

— Тебе не нужно…

— Не решай за меня хотя бы это.

Он замолчал.

Анна потянула медное кольцо на пальце. Оно не снималось: пальцы распухли. Она перестала тянуть.

— Ты помнишь, как сделал его?

Матвей кивнул.

— Из проволоки. Возле насосной.

— Ты обжёг палец.

— Да.

— Борис ругался, что мы заняли весь стол.

Уголок рта Матвея дрогнул.

— Он сказал, что от нашей любви перестала работать вода.

Анна коротко выдохнула, почти засмеялась. Потом лицо снова стало неподвижным.

— Это был ты?

Он повернулся к ней.

— Да.

— Не Кирилл?

— Нет. Я.

Анна посмотрела на кольцо.

Ей хотелось иметь простое решение. Назвать всё ложью, снять медь, уйти. Или назвать всё любовью и обнять.

Но у неё было настоящее кольцо, настоящий ожог, настоящая память. И рядом сидел человек, который ради этой памяти лишил другого человека собственной жизни.

— Сегодня я останусь. Завтра не обещаю.

Матвей кивнул. Анна убрала сумку между ними. Но за руку его не взяла.

Поздно вечером Давид принёс в проход чайник.

Семён сидел на перевёрнутом ящике у последней лампы. Дальше начиналась полоса света из мастерской. За неё он пока не ступал.

Давид поставил две кружки.

— Сахар?

— Не знаю.

Давид посмотрел на него.

— Тогда попробуешь без. Если не понравится, добавим.

Семён осторожно взял кружку.

Обыкновенное предложение почему-то растрогало его сильнее, чем обещание спасти. Впервые за долгое время кто-то позволял ему не знать.

В мастерской Мира сидела рядом с Кириллом и его сыном. Перед ними лежала раскрытая чёрная книга. Молодой человек остановился на странице с именем отца.

Всё оставалось прежним. Ложное подтверждение смерти не исчезло. Подпись Матвея не выцвела. Три обращения матери по-прежнему выглядели короткими служебными строками.

Сын достал из нагрудного кармана ручку.

Мира накрыла ладонью край страницы.

— Подожди.

— Что?

— Мы не знаем, что будет.

Он посмотрел на неё. Потом на Кирилла. Отец не протянул руку и не сказал, что решит за него.

Молодой человек долго сидел неподвижно.

Затем перевернул страницу на чистую сторону, написал дату и одну фразу:

«Человек, указанный умершим, вышел со мной из комнаты учёта. Он жив. Я видел».

Ниже поставил подпись.

Ничего не случилось.

Лампы не погасли. Стены не дрогнули. Лицо Кирилла не сделалось знакомым.

За окном проехал автобус. Мира пошла поставить чайник. В проходе Давид спросил Семёна, не слишком ли крепко заварил.

Молодой человек положил ручку.

— Я всё ещё не помню вас.

Кирилл кивнул.

— Я понимаю.

Сын придвинул к нему вторую чашку.

— Но они больше не смогут сказать, что никто не возражал.

В больнице у Льва завибрировал телефон. На экране появилась фотография новой записи.

Он долго смотрел на неё. Потом попросил дочь принести его книгу. Не для того, чтобы дописать спасение. Ему нужно было проверить одну вещь.

На восемьдесят третьей странице Семён всё ещё умирал.

Лев провёл пальцем по последней строке.

Из телефона доносился голос переплётчика:

— Можно ещё сахара?

Лев закрыл книгу.

И впервые за всё это время обрадовался тому, что написанное оказалось неправдой.

Глава четырнадцатая. После последней строчки

Семён попробовал чай без сахара, поморщился и поставил чашку на пол.

— Не нравится? — спросил Давид.

— Пока не понял.

— Если бы нравилось, понял бы сразу. Остальное люди обычно придумывают, чтобы не обидеть хозяина.

Давид протянул ему сахарницу.

Между ними оставалось меньше метра. Давид сидел на низком табурете в мастерской. Семён устроился по другую сторону проёма, на сложенном брезенте. Издали это могло показаться обычным разговором двух стариков, которым негде присесть вместе: мастерская была заставлена коробками, а хозяин не любил, когда передвигали его вещи.

Только чашку Давид передал через порог.

И когда Семён потянулся за сахарницей, железо над его головой тихо звякнуло.

Он отдёрнул руку.

Давид не стал говорить, что бояться нечего. Посмотрел вверх, потом на протянутую руку, в которой задрожала сахарница, и поставил её на пол ближе к Семёну.

— Две?

— Не знаю.

— Начни с одной. Здесь ошибки поправимые.

У рабочего стола сын Кирилла перечитывал собственную запись в чёрной книге. Чернила ещё блестели в углублениях букв.

Отец стоял рядом. Не заглядывал через плечо, не пытался воспользоваться тем, что они наконец оказались по одну сторону стены.

Мира разбирала аптечку. Борис, сидевший на краю верстака, безуспешно пытался затянуть зубами узел на пустом рукаве. Она заметила, подошла и молча помогла.

— Слишком крепко, — сказал он.

Мира ослабила узел.

— Так?

Он кивнул.

Из прохода снова донёсся металлический звук. На этот раз более длинный.

Борис поднял голову.

Семён сидел неподвижно. Одной рукой держал чашку, другую спрятал под мышку.

— Я не двигался.

Давид посмотрел на его ноги. Один ботинок касался деревянной рейки, прибитой поперёк проёма.

— Убери ногу.

Семён отодвинул пятку. Звук прекратился.

Борис соскочил с верстака.

— Фонарь есть?

— На полке, — ответила Мира. — Только не зелёный. Зелёный бьёт током.

Он взял чёрный фонарь и подошёл к Давиду.

— Поставь ногу ещё раз.

— Борис, — негромко сказала Мира.

— Я не прошу его выходить.

Семён посмотрел на него, затем на рейку. Очень осторожно коснулся её носком.

Над проёмом что-то сдвинулось.

Борис направил свет вверх. За верхним краем фанеры виднелась узкая тёмная щель. В ней блеснула металлическая кромка.

Не видение. Не отражение. Свет ложился на ржавчину, на зазубренный край, на старую краску.

Борис протянул фонарь Давиду.

— Подержи.

Он провёл единственной ладонью вдоль косяка, нащупал под фанерой неровность и просунул пальцы глубже. Сверху посыпалась пыль.

Семён закрыл глаза.

— Не надо.

Борис остановился.

— Больно?

— Пока нет.

— Что значит «пока»?

Семён не ответил. Борис убрал руку.

Некоторое время все слушали, как в мастерской гудит старый холодильник.

Потом Давид встал.

— Хорошо. Теперь хотя бы знаем, что там есть железка.

— Там не только железка.

— Я слышал.

— Нет, — Семён поднял на него глаза. — Ты ещё не слышал.

В больничной палате Лев никак не мог удобно уложить загипсованную руку.

Стоило расслабиться, боль поднималась от запястья к локтю. Стоило напрячься, начинало тянуть плечо. Подушка была слишком мягкой. Свёрнутое полотенце слишком жёстким.

Дочь третий раз поправила край одеяла.

— Оставь, — попросил он.

Она замерла.

— Одеяло оставь. Не меня.

— Я поняла.

Но руку с одеяла убрала не сразу.

У окна сидел второй Лев. Он смотрел на свою кисть так, словно ожидал от неё объяснений.

Матвей находился в соседней палате. Анна ушла к нему после звонка из мастерской. В коридоре время от времени раздавались шаги, катили тележку, кто-то сердито требовал вернуть очки.

Больница жила жизнью, которая не нуждалась в их книге. Лев завидовал ей.

Телефон завибрировал у него на груди. На экране появился Давид.

— Ты помнишь, как написал его смерть?

Лев посмотрел на дочь. Она сразу пододвинула стул ближе.

— Помню.

— Не общий смысл. Как именно.

— Женщина приносит книгу. Потом падает дверь.

— Он успевает её увидеть?

Лев закрыл глаза.

Ему представлялась собственная комната. Кружка с холодным чаем. Свет от экрана. Он тогда несколько раз менял глагол. «Обрушилась» звучало тяжело, «упала» слишком просто. В конце концов оставил простое.

Он помнил, что был доволен абзацем. Теперь ему стало дурно.

— Лев?

— Он слышит звон. Смотрит вверх. Понимает, что не успеет.

— А потом?

— Давид…

— Мне нужно знать.

— Потом я описываю, что находит человек, который приходит позже.

В телефоне было тихо.

— Самого удара нет? — спросил Давид.

— Нет.

— Ты уверен?

Дочь уже листала серую книгу. Она нашла нужную страницу и положила палец под строку.

— Нет. Здесь тоже нет.

Давид попросил показать текст. Она переключила камеру, приблизила страницу. В мастерской кто-то тихо выругался.

— Что там? — спросил Лев.

Вместо Давида в кадре появился Борис.

— Над ним действительно висит железо. Пока он не трогает порог, всё стоит. Трогает — ползёт вниз.

— Не заставляйте его.

— Никто не заставляет.

— Я могу попробовать переписать…

— Что? — спросила дочь.

Он повернулся к ней.

— Эту сцену.

— А если не получится?

Лев молчал.

— Ты можешь написать, что он вышел. Но мы не знаем, что исполнится, а что нет. И кто за это заплатит. Сначала скажи ему именно это.

Второй Лев у окна перестал разглядывать свою руку. Лев взял телефон.

— Семён меня слышит?

Давид повернул камеру. На экране возникло лицо, которое Лев когда-то придумал слишком небрежно. Он помнил бороду, фартук и сильные пальцы. Всё остальное появилось без него: воспалённое веко, седые волоски у виска, шрам возле уха.

— Я здесь, — сказал Семён.

Лев несколько секунд не мог начать.

— Я не знаю, как тебя вывести.

Семён смотрел в камеру.

— Уже лучше.

— Что лучше?

— Раньше ты, наверное, знал всё.

Они сняли верхнюю полосу фанеры.

Давид работал медленно. Не потому, что берёг старые гвозди, как предположил Борис, а потому, что каждая вибрация отзывалась у Семёна в плечах. Тот сидел, сцепив руки, и старался не смотреть вверх.

Под фанерой оказался металлический лист в двух вертикальных направляющих. Его нижний край был заляпан бурой краской. Или тем, что выглядело как краска.

Мира принесла стремянку.

— На неё не вставай, — сказал Давид. — Третья ступенька…

— Я тридцать лет знаю про третью ступеньку. Ты её тридцать лет собираешься починить.

Она поднялась на вторую и посветила сбоку. За листом не было видно ни троса, ни противовеса.

— Откуда он держится? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Борис.

Это прозвучало убедительно. Он не пытался дать странному привычное название.

Сын Кирилла подошёл ближе.

— Внизу есть щель. Туда можно что-нибудь поставить.

— Можно. Вопрос, выдержит ли то, что поставим.

Они нашли две стальные опоры, которыми Давид когда-то подпирал просевшую балку в подсобке. Одну пришлось вытащить из-за шкафа. Другую Мира достала из-под рулонов ткани, предварительно отчитав мужа за то, что именно там он хранил бутылку с растворителем без крышки.

Давид не оправдывался. Это неожиданно успокаивало.

Пока люди спорили о растворителе, происходящее ещё оставалось частью мира, в котором можно было что-то сделать руками.

Борис осмотрел опоры.

— Нужна поперечина.

— Есть дубовая.

— Железная.

Давид задумался. Потом посмотрел на большой переплётный пресс. Мира проследила за его взглядом.

— Нет.

— Верхняя плита снимается.

— Я знаю, что она снимается. Я знаю и сколько ты будешь потом жаловаться, что её перекосило.

— Буду жаловаться тихо.

— Ты не умеешь.

Но она уже пошла за ключами.

Они разбирали пресс втроём. Кирилл придерживал тяжёлую плиту, сын откручивал крепления. Когда последняя гайка сорвалась, металл качнулся.

Кирилл перехватил край.

— Держу.

Молодой человек тоже схватился за плиту. Их руки оказались рядом. Кирилл не посмотрел на сына.

— На счёт три. Не раньше.

— Хорошо.

Они опустили плиту на подложенные бруски.

Сын выпрямился, вытер лоб рукавом.

— Вы раньше так работали?

— Как?

— С руками. Ремонтировали что-нибудь.

— Да.

— Понятно.

Он снова наклонился за ключом.

Кирилл хотел сказать, что они вместе чинили балконную раму. Что сын тогда уронил шуруповёрт и расплакался не от страха наказания, а от злости на себя. Хотел напомнить, как потом три дня искали выпавшую насадку в траве.

Не сказал.

Вместо этого подал ему тряпку.

Анна сидела у кровати Матвея и смотрела, как он пьёт воду.

Больная рука мешала. Он дважды переставил стакан, пытаясь найти удобное положение, но не попросил помощи. Наконец поставил его на тумбочку.

— Можешь не изображать, что справляешься, — сказала она.

— Я не изображаю.

Стакан стоял почти полный. Анна взяла его и поднесла ближе. Матвей пил небольшими глотками.

Она смотрела на синяк у его виска. На чужое лицо, к которому привыкла как к родному. На человека, который придумал ложь, но, оказывается, не придумал всё остальное.

От этого было не легче. Если бы ложью было всё, можно было бы уйти.

— Когда ты сделал мне кольцо, ты уже знал, что я ищу другого человека?

Он проглотил воду.

— Да.

Анна поставила стакан.

— И что ты себе говорил?

Матвей опустил глаза.

— Что потом расскажу.

— Когда?

— Когда ты перестанешь…

Он замолчал.

Анна закончила за него:

— Когда я перестану искать.

Матвей кивнул.

Она встала, подошла к окну. Внизу, у въезда в больницу, мужчина в куртке кормил голубей крошками из бумажного пакета. На соседней скамейке женщина ругалась по телефону. Мир не раскололся. Никакая молния не ударила в крышу.

Анна подумала, что самые тяжёлые признания почему-то почти всегда происходят при отвратительно обычной погоде.

— Я тебя любил, — сказал Матвей.

Она повернулась.

— Я знаю.

Он поднял голову.

— Это не то, что ты сейчас подумал. Любил. И всё равно сделал. Мне теперь надо как-то жить именно с этим.

Он ничего не ответил.

Анна вернулась к кровати, но не села.

— В мастерской вытаскивают Семёна.

Матвей побледнел.

— Через проём?

— А ты знаешь другой путь?

— Нет.

— Тогда не пугай меня словами, которые ничего не меняют.

Он сжал здоровую руку.

— В оформленных случаях последнее действие должно совпасть.

— Что это значит?

— Я видел ведомости после исполнения. Там отмечали совпадения. Место. Время. Участники. Результат. Но это не значит, что я понимаю, как оно работает.

Анна достала телефон.

— Вот это ты сейчас и скажешь. Без догадок, которые выдаёшь за знание.

Матвей кивнул. Она включила запись.

Лев услышал сообщение Матвея, когда дочь рассматривала на телефоне фотографию найденного отказа.

Она увеличивала нижний угол. Снова уменьшала. Потом открыла фотографию рабочей полосы из переплёта.

— Папа. Твою подпись можно узнать по этой загогулине?

— По какой?

Она показала.

— Я сам её не всегда узнаю.

— Посмотри.

На обоих документах подпись выглядела одинаково. Не похоже. Одинаково.

В одном месте линия чуть прерывалась. Над последним росчерком стояла крошечная точка. Дочь переключила изображения. Точка оставалась на месте.

Лев наклонился слишком резко и поморщился.

— Дай сюда.

Она поднесла телефон ближе.

Второй Лев поднялся с кресла.

— Что?

— Подпись на разрешении. Возможно, её просто перенесли.

— Возможно, — повторил Лев.

Ему хотелось немедленно сказать: значит, он ничего не разрешал. Значит, всё это время его обвиняли напрасно. Значит, можно наконец вдохнуть.

Потом он увидел взгляд дочери. Она не обвиняла. Она ждала, как он поступит с удобным ответом.

— Это надо проверить. По оригиналам.

Дочь кивнула.

— А если подпись подделали, то воспоминание о разговоре… — начал второй Лев.

— Могло быть подготовлено. Да. Но мог быть и разговор, к которому потом приписали другое согласие. Пока мы не знаем.

Он сел. Долго молчал. Потом спросил у Льва:

— Ты помнишь, как хотел вернуть её?

Лев посмотрел на серую книгу.

— Да.

— И я помню.

Впервые это прозвучало не как угроза и не как попытка доказать старшинство. Просто два человека сидели в больничной палате и помнили одну женщину.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказал второй.

Дочь перевела взгляд с одного на другого.

— Для начала не делать из мамы оправдание.

Никто не возразил.

Когда опоры встали на место, Семён попросил всех отойти.

Борис оставался у правого края проёма.

— Зачем?

— Хочу посмотреть.

— На что?

Семён кивнул вверх. Он впервые смотрел прямо на металлический лист.

Мира убрала из прохода чашку. Давид подал ему руку, чтобы помочь подняться, но Семён отрицательно качнул головой. Поднялся сам. Колени у него дрожали.

Он сделал полшага.

Железо заскрежетало.

Стальная кромка пошла вниз и ударилась в поперечину. Звук оказался таким сильным, что сын Кирилла пригнулся, прикрыв голову. Опоры дрогнули, но устояли. По стене потекла пыль.

Семён отшатнулся в глубину прохода.

— Всё. Всё. Хватит.

Борис осмотрел крепления. На дубовой подкладке под левой опорой появилась трещина.

— Выдержало, — сказал молодой человек.

— Один раз, — ответил Борис.

Семён сидел у стены. Дышал часто, коротко. Рука его двигалась по фартуку, будто он что-то искал.

Давид присел рядом.

— Что ищешь?

— Не знаю.

Он снова провёл ладонью по груди.

— Всё время кажется, что здесь должно быть…

Давид осторожно взял его за запястье.

— Посмотри на меня. Мы не будем делать ещё раз, пока ты сам не захочешь.

— Я хочу выйти.

— Я понял.

— Ты не понял. Я хочу выйти и не могу захотеть вот этого.

Он посмотрел на металл над проёмом.

Давид помолчал.

— Тогда сегодня не выйдешь.

Семён резко повернулся к нему.

— И вы уйдёте?

— Куда?

— Домой.

— Я дома.

Он сел на пол рядом. Мира принесла ему под спину сложенную куртку и оставила их.

В мастерской Борис менял треснувшую подкладку. Кирилл помогал ему, придерживая опору. Молодой человек собирал рассыпавшиеся гайки. Их обычная работа понемногу выравнивала дыхание Семёна.

Через несколько минут он спросил:

— А если меня нет?

— В каком смысле?

— Если я только написан.

— Тогда я только женат. Но Мира почему-то считает, что этого мало и надо ещё мыть за собой чашки.

Семён не улыбнулся.

Давид вздохнул.

— Не знаю я, из чего ты сделан. Я знаю, что ты мне сахарницу не вернул.

Семён посмотрел на неё. Подал. Руки у него дрожали меньше.

Лев попросил дочь соединить его с мастерской. На этот раз он не хотел говорить с Давидом.

— Семён. Можно я скажу тебе одну вещь?

— Если недолго.

— Я не написал, что ты думаешь перед смертью. Я написал, что ты понял. Что не успеешь. А что ты думаешь, чего хочешь, кого вспоминаешь… Этого я не сделал.

Семён молчал.

— Ты мне был нужен, чтобы другой человек нашёл тетрадь.

Телефон тихо треснул в динамике.

— Спасибо за честность, — сказал Семён.

По голосу нельзя было понять, благодарит он или ненавидит.

— Я не прошу простить.

— А что просишь?

Лев посмотрел на загипсованную руку.

— Ничего. Я хотел это исправить новой строчкой. Чтобы получилось быстро. Чтобы я написал хорошее вместо плохого. Но это опять получилось бы… без тебя.

— Удобно. Сначала написать, а потом дать мне право разбираться.

Лев закрыл глаза.

— Да.

Семён долго смотрел в камеру. Потом протянул телефон Давиду.

— Пусть не отключается.

Он поднялся.

Борис сразу отступил от проёма.

— Не спеши. Левая опора…

— Ты проверил?

— Проверил.

— Выдержит?

— Не знаю. Но лучше, чем до этого.

Семён провёл ладонями по фартуку.

— Что мне делать?

Борис показал. Не шагать прямо. Сначала опуститься ниже поперечины. Держаться правой стороны. Не хвататься за стойки. Если лист начнёт косить, возвращаться.

Семён выслушал.

— Когда я услышу удар, я перестану вас слышать.

Мира подошла ближе.

— Тогда смотри на меня.

— Я закрою глаза.

— Хорошо. Дай руку.

Она не протянула свою через порог. Ждала.

Семён опустился на колени. Металл начал двигаться сразу. На этот раз медленно, с нарастающим скрежетом.

Борис следил за левой направляющей. Кирилл упёрся плечом в тяжёлый верстак, к которому привязали основание опоры. Давид держал телефон так, чтобы Лев видел не лица, а весь проём.

Семён протянул руку. Мира взяла её.

Железо ударило.

Поперечина просела на толщину пальца. Семён вскрикнул и рванулся назад, но Мира не потянула его к себе. Удержала только кисть.

— Я здесь.

Он зажмурился.

— Нет. Нет…

— Я здесь.

Его плечи втиснулись под поперечину. Сверху снова ударило. Треснула деревянная обшивка.

Борис посмотрел на правую стойку и увидел, как нижняя часть начинает уходить вбок.

— Назад! — крикнул он.

Но Семён уже не слышал. Его свободная рука лежала на полу мастерской. Пальцы судорожно сжимали пыль.

Сын Кирилла подхватил короткий брусок. Борис схватил его за куртку.

— Не лезь под железо!

— Сбоку!

Молодой человек лёг на живот и толкнул брусок под уезжающее основание. Первый раз промахнулся.

Кирилл удерживал верстак. На шее у него вздулась жила.

— Левее. Ещё. Теперь бей.

Сын ударил ладонью. Брусок вошёл. Опора остановилась. Борис выпустил его куртку, схватил лежавший рядом молоток и загнал клин глубже.

Семён вдруг открыл глаза. Он смотрел не на Миру. На молодого человека, лежавшего рядом с железом.

— Убери голову, — прохрипел он.

Тот отодвинулся.

Семён потянулся вперёд. Мира отступила на коленях, освобождая ему место. Он сделал движение, похожее на попытку выползти из тесной машины. Одно плечо, второе. Зацепился фартуком за торчащий гвоздь, дёрнулся, ткань разошлась.

Потом оказался в мастерской.

Целиком.

Металл над проёмом продолжал дрожать. Никто не двигался. Семён лежал лицом вниз.

Лев слышал в телефоне только чужое дыхание.

— Семён?

Давид опустился рядом, положил ладонь ему на спину.

— Дышит.

Семён поднял голову. На лбу у него была полоса пыли. Глаза мокрые. Нижняя губа дрожала так, что он не сразу смог заговорить.

— Я…

И закашлялся.

Мира помогла ему сесть. Он посмотрел на порванный фартук. Потрогал разрыв. Потом оглядел мастерскую. Очень медленно. Как будто впервые видел не выход, не место спасения, а просто комнату, в которой теперь предстояло находиться.

— Сахар, — сказал он наконец.

Давид не понял.

— Что?

— Одной мало.

Мира засмеялась. Не громко. Почти сердито. И тут же заплакала.

Лев попросил дочь открыть восемьдесят третью страницу. Она некоторое время не двигалась. Потом взяла книгу. Провела глазами по строкам.

— Всё так же.

Лев кивнул.

Семён оставался мёртвым в напечатанном тексте. В телефоне он кашлял, спорил с Мирой, отказывался от аптечного нашатыря и требовал объяснить, почему у него в ботинке гвоздь.

Лев слушал. Никогда прежде собственная плохая работа не приносила ему такого облегчения.

Второй Лев подошёл к кровати.

— Значит, можно.

— Один раз получилось, — сказала дочь. — Не надо сейчас превращать это в закон. Там опора чуть не ушла.

Второй Лев сел обратно.

— Правильно говоришь.

Он подвинул к себе серую книгу. Не открыл. Положил ладонь на обложку.

— Я всё время пытался вспомнить, кто я. А надо было ещё спросить, что я делал.

— Ты что-то вспомнил? — спросил Лев.

— Не уверен, что это воспоминание. Стол. Белые края листов. Красная лампа. Человек спрашивает: «Сколько экземпляров?» Я отвечаю: «Один». Он говорит: «Один не получится. Нужен второй для сверки».

Дочь достала телефон.

— Можно я запишу?

Второй Лев кивнул.

— Что было дальше?

— Я злился. Не помню почему. Может, из-за денег. Может, потому, что меня торопили. На столе лежала книга, ещё не сшитая. И лист сверху.

— Какой?

Он нахмурился. Лев ждал.

— Заказ. Обычный бланк. Наверху не название книги. Фамилия.

— Моя?

— Наша.

— Ты подписал?

Второй Лев убрал руку с обложки.

— Не помню.

Дочь не стала подсказывать.

За окном проехала машина скорой помощи. Красный свет на секунду скользнул по потолку.

Второй Лев поднял голову.

— Там был адрес.

В мастерской Семён сидел на стуле. Именно на стуле.

Давид предложил ему кресло, но он отказался. Сказал, что с кресла будет труднее встать. Потом несколько раз вставал и садился, будто проверял, не исчезло ли у него это новое право.

Проём оставался подпертым. Борис запретил подходить к нему ближе чем на два шага. Никто не возражал.

Сын Кирилла вернулся к чёрному реестру. Теперь он листал не подряд. Искал одинаковые номера на полях.

Кирилл сел напротив.

— Можно?

Молодой человек кивнул. Они некоторое время читали молча.

Потом сын сказал:

— Вы всё время смотрите, как я держу ручку.

Кирилл опустил глаза.

— Прости.

— Я не сказал, что мешает.

Он повернул страницу.

— Только не рассказывайте сейчас, что я так делал в детстве.

— Не буду.

— Я хочу… Я не знаю, чего хочу. Чтобы это оказалось правдой. И чтобы мне не пришлось верить только потому, что вам больно.

Кирилл сидел неподвижно.

— Не придётся.

— Вы не можете обещать за себя всё.

— Тогда скажи, когда начну.

Сын посмотрел на него. Впервые не как на загадку, которую необходимо решить. Как на человека, с которым можно договориться.

Телефон Давида зазвонил. Дочь Льва передала слова второго. Давид слушал, постукивая пальцем по краю стола.

— Адрес помнит?

Она продиктовала улицу. Он перестал постукивать. Мира заметила это сразу.

— Что?

Давид попросил повторить номер дома. Потом положил телефон на стол.

— Это старый приёмный пункт типографии. Не сама типография. Там принимали заказы, выдавали тиражи.

— Он существует? — спросил Борис.

— Здание существует. Что внутри, не знаю. Я лет восемь туда не ездил.

Сын Кирилла развернул к нему чёрную книгу.

— Вот.

В графе, которую до этого принимали за внутренние обозначения, стоял тот же адрес. Ниже шёл номер заказа. И дата.

Давид наклонился.

— Это не номер дела. Последние две цифры — объём в тетрадях. А первая часть… Подожди.

Он потянул книгу к себе. Провёл пальцем по записи.

— Это производственный заказ.

В мастерской стало тихо.

Мира посмотрела на страницы, на фамилии, на отметки о смерти, на уведомлённых родственников.

— Они учитывали людей как тираж?

Давид не ответил сразу.

— Нет. Здесь, похоже, учитывали, с какого текста начинали работу с человеком.

Он перевернул страницу. Потом ещё одну. Номера повторялись. Одному заказу соответствовали несколько разных имён.

— У каждого свой экземпляр? — спросил Борис.

— Или один текст на нескольких. Не знаю.

Из телефона раздался голос Льва:

— Найдите мой.

Сын Кирилла осторожно взял книгу обратно.

— Здесь нет алфавита.

— Тогда не ищите наугад, — сказала дочь. — Посмотрите номер на отказе.

Мира принесла три листа. Сопоставление заняло меньше минуты. Номер совпал. Но строка оказалась не первой. И не единственной.

Выше, под тем же производственным номером, стояла другая запись. Без фамилии.

Пробный экземпляр. Выдан на руки.

Дата предшествовала завершению романа.

Сын Кирилла прочитал её вслух.

В больнице Лев медленно сел, забыв о руке.

— Это невозможно. В тот день я ещё не дописал книгу. Я помню. У меня не было конца.

Второй Лев стоял у окна. Лицо у него стало совсем неподвижным.

— У меня тоже.

Лев повернулся.

— Что?

Второй смотрел не на него, а куда-то мимо, в место, которое никто другой не видел.

— Человек за столом сказал: «Конец не нужен. Пока достаточно начала».

В мастерской Семён поднялся со стула. Давид посмотрел на него.

— Сиди. Ты только что…

— Дай телефон.

Давид передал. Семён поднёс его к уху.

— Лев.

Оба человека в больничной палате ответили одновременно.

Семён услышал это. Помолчал. Потом сказал:

— Я не знаю, кто из вас меня написал. Но завтра вы покажете мне место, где меня напечатали.

Глава пятнадцатая. Пробный экземпляр

Утром Семён разбил чашку.

Не нарочно. Хотел убрать со стола, задел локтем край, попытался поймать и только подбросил её. Чашка ударилась о ножку табурета, раскололась, и по полу рассыпались белые осколки.

Все замолчали.

Семён стоял, не опуская руки. На лице у него проступило то же выражение, с каким он вчера смотрел на железную дверь.

Он ждал продолжения. Двери. Удара. Голоса, который объявит, что теперь всё надо начать сначала.

Мира взяла веник.

— Ноги убери.

Он не шелохнулся.

— Семён, я босиком. Дай подмести.

Он отступил. Осторожно, словно пол мог передумать держать его.

Мира собрала осколки на картонку, высыпала в ведро и поставила перед ним другую чашку, синюю, с отколотой ручкой.

— Эта хуже, но остальных не осталось.

— Я заплачу.

— За что?

Он посмотрел на ведро.

— А. За эту можешь не платить. Она мне никогда не нравилась.

И отвернулась к чайнику.

Семён сел. Впервые за всё время ему позволили что-то испортить, не превратив случившееся в судьбу.

В больнице Лев проснулся оттого, что дочь пыталась открыть бутылку воды. Крышка не поддавалась. Она накрыла её краем полотенца и крутанула ещё раз.

— Дай сюда, — сказал он.

Дочь посмотрела на его неподвижную левую руку.

— Особенно ты сейчас нужен.

Она зажала бутылку между коленями. Крышка хрустнула.

За окном разгружали хлеб. Мужчина в серой куртке передавал лотки другому мужчине, который принимал их через служебное окно. На один из лотков села ворона. Её согнали, она перелетела на крышу машины и оттуда продолжила наблюдение.

Лев долго смотрел на них. Ему хотелось оказаться в мире, где хлеб привозили потому, что его испекли, а ворона была просто голодной.

Вошёл врач. Осмотрел пальцы, спросил о боли, проверил чувствительность.

— Выписываться сегодня не советую.

— А если мне нужно…

— Вам нужно, чтобы эта рука потом работала.

Врач не повысил голоса. У него было усталое лицо человека, которому каждое утро объясняли, почему именно этот пациент не может лечиться по общим правилам.

Он поправил край повязки.

— Отёк ещё выраженный. Оставим под наблюдением, повторно посмотрим кровоснабжение и чувствительность. Если появится онемение или усилится боль, не терпите. Зовите сестру сразу.

Лев кивнул.

После ухода врача дочь пододвинула к кровати столик.

— Они поедут без тебя.

— Я слышал.

— Ты сейчас сказал «я слышал» таким голосом, каким обычно говоришь «я всё равно сделаю по-своему».

— Сегодня не сделаю.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Правда?

— Правда.

Он произнёс это с неожиданной для себя обидой. Не на неё. На собственное бессилие. Ещё вчера ему казалось, что ответственность означает лично входить во все двери. Сегодня приходилось учиться более неприятному: оставаться на месте и доверять людям, которых он уже однажды подвёл.

У двери появился второй Лев. Он держал пакет с чистой рубашкой. Дочь принесла её из дома, но рубашка оказалась ему тесна в плечах, хотя другого объяснения, кроме нелепой прихоти тела, этому не находилось.

Настоящий Лев заметил, что второй закатал левый рукав. Сросшийся неправильно сустав был выставлен напоказ.

— Можешь не ехать.

— Могу.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Второй Лев поставил пакет на подоконник.

— Ты не обязан отправлять вместо себя человека с таким же лицом. И я не обязан оставаться, чтобы доказать, что не подчиняюсь тебе. Семён попросил показать, где его напечатали. Я помню дорогу. Этого достаточно.

Лев хотел объяснить, что имел в виду совсем не это, но остановился.

Дочь протянула второму телефон.

— Мой старый. Заряжен. Номер папы записан.

Тот взял аппарат.

— А тебя?

— И мой.

— Как тебя найти в контактах?

Она на секунду замялась.

— По имени.

Он кивнул, не сделав вид, что не понял.

Анна встретила их внизу, у больничного киоска. Борис уже успел купить газету, которую не собирался читать. Разложив её на столике, он рисовал на полях план улиц по объяснениям второго Льва.

Семён рассматривал торговый автомат.

— Там человек?

— Там бутерброды, — ответил Борис.

— Я вижу. Кто выдаёт?

— Платишь, он роняет.

— А если не уронит?

— Тогда узнаешь, что такое верхний город.

Анна положила на стол сложенный лист.

— Матвей написал, что помнит о приёмных пунктах.

Борис не потянулся за бумагой.

— На этот раз всё?

— Не знаю.

Она сказала это спокойно, без попытки защитить его.

На листе было всего несколько строк. Приёмные пункты не хранили полные рукописи. Принимали заказ, делали пробу, назначали маршрут. На каждой квитанции стояли два номера: номер произведения и номер партии. Подлинник заказа оставался у изготовителя пробного оттиска.

Внизу Матвей дописал:

«Не отдавайте им единственные документы. Особенно если предложат исправить ошибку».

Анна сложила лист.

— Он сказал, раньше считал это обычной предосторожностью. Теперь понимает, почему её повторяли.

— Удивительная у него жизнь, — произнёс Борис. — Всё понимает после.

Анна подняла глаза.

— Да.

От этого короткого согласия Борису стало неловко. Он свернул газету и убрал в карман.

Они взяли такси.

Семён сел у окна и всю дорогу следил за городом. За женщиной, которая тащила ребёнка через переход, а ребёнок тащил за собой красную лопатку. За человеком, кормившим голубей возле аптеки. За мусоровозом, перегородившим узкую улицу.

В какой-то момент Семён засмеялся.

Анна обернулась.

— Что?

— Ничего не повторяется.

Таксист посмотрел на него в зеркало.

— Это вы здесь недавно.

Приёмный пункт находился между мастерской по ремонту обуви и магазином электротоваров.

Над дверью ещё различалось слово «ТИПОГРАФИЯ», но половину букв сняли, и оставшиеся держались на стене с таким упрямством, будто тоже отказывались признавать решение о закрытии.

В витрине стояли выцветшие образцы свадебных приглашений. Счастливые бумажные пары давно пожелтели. Под ними лежала табличка: «ПРИЁМ ЗАКАЗОВ ПРЕКРАЩЁН».

Дверь была открыта.

Внутри пахло мокрым картоном, пылью и чем-то сладковатым, химическим.

За прилавком женщина в рабочем фартуке перевязывала стопку папок. Она подняла голову, увидела второго Льва и выронила моток шпагата.

Он покатился по полу. Никто не наклонился.

— Я думала, вы больше не придёте, — сказала женщина.

Второй Лев посмотрел на красную лампу у неё за плечом.

Небольшая лампа под металлическим колпаком висела над столом, на котором когда-то проверяли цветные оттиски. Теперь под ней стояла кружка с засохшей кистью.

Он почувствовал, как под ногами на мгновение изменился пол. Не физически. Просто память предложила другое положение вещей: здесь была лужа, там лежал мокрый плащ, а из соседней комнаты слышалось, как кто-то кашляет.

Потом всё исчезло.

— Мы знакомы?

— Вы приносили рукопись.

— Он не приносил, — сказала Анна.

Женщина посмотрела на неё, потом снова на второго Льва.

— Понятно.

— Что вам понятно?

— Пока ничего.

Она нагнулась за шпагатом. На бейдже было написано: «Галина».

Борис положил на прилавок телефон с фотографией страницы из реестра.

— Нам нужен этот заказ.

Галина не взяла телефон. Наклонилась и прочла номер. Её лицо изменилось ещё раз, но теперь не от страха. От усталости.

— Всё уже приготовлено к вывозу.

— Куда?

— В центральный архив.

— Где он?

Она посмотрела на Бориса.

— На квитанциях адрес не указывали.

С улицы донёсся звук двигателя.

Галина оглянулась на часы.

— Машина должна быть к одиннадцати.

До одиннадцати оставалось двадцать семь минут.

Они прошли за прилавок.

Вторая комната оказалась гораздо длиннее первой. Здесь стояла старая печатная машина, накрытая плёнкой, шкафы с литерами, бумагорезальная машина с опущенным ножом. В дальнем углу на весах лежали связанные пачки. У одной из стен помещалась низкая дверь во двор.

Семён остановился возле печатной машины. Провёл пальцем по латунной ручке.

— Не на этой.

Галина посмотрела на него.

— Что?

— Меня не на этой печатали.

Она отвернулась слишком быстро. Анна это заметила.

— Вы знаете, кто он?

— Я знаю, что некоторые заказы лучше не открывать.

— А всё-таки открывали?

Галина сняла с верхней полки плоскую коробку.

— Сначала не открывала.

В коробке лежали квитанции, пробные оттиски, калька. Она перебирала их уверенно, пока не нашла серую папку с наклейкой.

Номер совпадал.

Внутри были три листа.

Первый: заказ на изготовление двух пробных экземпляров незавершённой рукописи.

Второй: ведомость передачи материалов.

Третий: согласование последующих изменений.

Анна сфотографировала все три.

На первом листе стояла подпись Льва. На третьем — тоже.

Галина достала прозрачную плёнку, положила один лист на другой и поднесла к свету.

Подписи совпали. Не просто походили. Совпали до мелкого срыва пера на последней букве.

— Это не два раза расписались. Это один раз расписались, а потом перенесли.

Анна позвонила в больницу. Дочь ответила сразу. Сняла трубку и молчала, пока Анна объясняла.

Потом сказала:

— Я знала.

Но радости в её голосе не было.

Настоящий Лев попросил передать ему телефон.

— Что было в первом заказе?

Галина прочла:

— «Два экземпляра. Без распространения. Для чтения автором. Текст не завершён. Последующие вставки согласовывать отдельно».

На другом конце послышался долгий выдох.

— Да. Я помню. Мне хотелось посмотреть на вещь целиком. Не на экран. В руках. Хотя она ещё не была закончена.

— Вы приносили восемьдесят три страницы.

Семён повернул голову.

— Сколько?

— Восемьдесят три. Остальное сделали пустыми тетрадями, чтобы проверить толщину будущего блока.

В мастерской Давида книга раскрывалась на восемьдесят третьей странице там, где на переплётчика падала дверь.

Семён сел на ящик с бумагой. Никто не стал произносить это вслух.

Галина тем временем перевернула второй лист.

— Здесь две выдачи. Первый экземпляр получил автор. Второй забрали по доверенности.

— Я никому её не давал, — сказал Лев.

— Её и нет. Только отметка.

— Кто забрал?

Галина молчала. Борис пододвинул к ней телефон. На экране была фотография синей тетради.

Женщина покачала головой.

— Не знаю его имени. Светлая куртка. Очень чистые руки. Он даже бумагу брал так, словно боялся оставить на ней себя.

— Вы помните его? — спросила Анна.

— Лучше, чем хотелось бы.

Галина села на край стола.

Раньше здесь работали трое. Она принимала заказы, муж печатал, ученик резал и сшивал. Потом муж умер. Ученик ушёл. Мелких заказов не хватало даже на аренду.

Человек в светлой куртке появился через месяц. Платил наличными, не торговался, приносил готовые формы. Требовал только отдельного учёта.

— Сначала приглашения, бланки, журналы регистрации. Я даже рада была. Обычная работа.

— А потом? — спросила Анна.

Галина посмотрела на Семёна.

— Потом однажды из пачки раздался кашель.

За стеной застучал сапожный молоток. Галина вздрогнула.

— Я решила, что из двора. Открыла дверь. Во дворе никого. Вернулась, а там опять. Уже ближе. И человек просит не затягивать шпагат.

Семён закрыл глаза.

— Вы развязали?

— Да.

— А потом?

Галина провела ладонью по фартуку.

— Потом приехал он. Сказал, что это технологический шум. Что у меня переутомление. Забрал пачку.

— Вы ему поверили? — спросил Борис.

— Нет.

Борис отвернулся.

Женщина продолжала:

— Он принёс договор. На нём стояла моя подпись. Я не помнила, чтобы подписывала. Он сказал: не помнить не значит не делать. Потом показал фотографию дочери у работы. У неё стоматология в другом городе. Я не говорила ему, где она живёт.

— Поэтому вы продолжали, — сказала Анна.

— Поэтому.

— А сейчас?

Галина посмотрела на связанные папки.

— Сейчас закрываю.

Борис тихо произнёс:

— Вывозите всё ему.

Женщина не ответила.

— Это не закрываете. Это помогаете убрать следы.

Она резко подняла голову.

— А что мне делать? Вы знаете, что делать? Вы уйдёте, а я здесь останусь!

— Не знаю, — ответил Борис.

Он сказал это так просто, что Галина замолчала.

— Но бумагу ему отдавать нельзя.

Оригинальные формы хранились в подвале.

Галина дала им ключи и осталась наверху: если машина придёт раньше, собиралась задержать грузчиков.

Под лестницей горела одна лампочка. Свет ложился на бетонный пол жёлтым кругом. Дальше стояли металлические шкафы, барабаны с плёнкой, коробки с испорченными брошюрами.

Семён спускался последним. На третьей ступеньке он остановился.

— Здесь был я.

Второй Лев обернулся.

— Когда?

— Не знаю.

Семён смотрел в глубину подвала.

— Я помню этот запах. Мне казалось, в мастерской пахло. Но там был клей. А здесь… здесь другое.

Анна провела лучом фонаря по шкафам. На каждом висели две бирки. Одна типографская. Другая узкая, синяя.

Номер их заказа находился в шкафу у дальней стены. Борис вставил ключ. Тот провернулся, но дверь не открылась.

— Перекосило.

Он поддел край железной линейкой, найденной на столе. Анна потянула за ручку. Шкаф подался с сухим треском.

Внутри лежали две тонкие металлические формы и пачка листов, завёрнутая в промасленную бумагу.

Второй Лев поднял верхнюю форму к свету. На ней зеркально читались строки.

Семён подошёл ближе.

Анна начала разбирать текст с помощью камеры телефона, перевернув изображение.

«…не успел отступить. Железная дверь…»

— Дальше не надо, — сказал Семён.

Она погасила экран.

Под формой лежал обычный машинописный лист. Слева текст, справа широкое поле с правками.

Первоначальная фраза была другой:

«Семён задержался у выхода, услышав, как в глубине мастерской падает инструмент».

На полях чужим почерком добавили:

«Причину остановки исключить. Ускорить наступление события. Смерть обязательна для перехода».

Второй Лев прочёл это дважды.

— Лев так не пишет.

Анна сфотографировала лист и отправила в больницу.

Ответ пришёл почти сразу:

«Моя фраза слева. Справа не моё».

Следом позвонила дочь.

— Он говорит, в первом варианте Семён возвращался за тетрадью. А дверь придумал позже.

— Насколько позже?

В трубке что-то зашуршало. Дочь спросила отца.

Потом произнесла:

— После получения пробных экземпляров.

Борис поднял голову. В подвале стало очень тихо.

До сих пор они искали того, кто изменял написанное Львом. Теперь перед ними лежало изменение, которое появилось раньше, чем Лев счёл его своей мыслью.

Сверху раздались голоса. Галина что-то объясняла быстро, слишком громко.

Борис выключил фонарь. Остальные последовали его примеру.

— Не до одиннадцати, — послышался мужской голос. — На одиннадцать назначено принятие. Мы забираем сейчас.

— Накладная ещё не готова.

— Там готова.

По полу прокатили тележку.

Семён инстинктивно отступил к шкафу. Второй Лев положил ладонь ему на плечо.

Наверху загремел телефон.

— Я говорю, тут ошибка! — сказала Галина. — Мне нужно связаться…

Шум. Короткий, глухой удар.

Анна шагнула к лестнице. Борис удержал её.

— Послушай.

Они услышали, как кто-то тяжело дышит. Потом Галина сказала совсем другим голосом:

— Руку уберите.

Борис отпустил Анну.

— Теперь идём.

Он сунул в карман машинописный лист, взял одну из металлических форм. Вторую Анна завернула в промасленную бумагу.

Семён вдруг присел возле шкафа.

— Подождите.

В щели между дном и полом лежала узкая тетрадь без обложки. Он вытащил её двумя пальцами. Страницы пахли сыростью.

На первой было написано: «Сведения для связности. Не включать полностью».

Он спрятал тетрадь под рубашку.

В приёмной находились двое.

Один, широкий, в тёмной рабочей куртке, стоял у тележки. Другой держал Галину за запястье возле красной лампы. Увидев Анну, он отпустил её.

— Закрыто.

— Мы заметили, — сказала она.

Борис вышел следом. За ним Семён и второй Лев.

Человек у лампы посмотрел на второго Льва и мгновенно изменился. Рука потянулась к карману, потом остановилась.

— Вас не должны были отпускать.

Второй Лев почувствовал короткую боль в запястье. Будто тело вспомнило за него.

— Кто?

Мужчина не ответил.

Широкий отодвинул тележку, перекрывая проход к витрине. Борис опустил металлическую форму на стол. Не спрятал. Положил так, чтобы оба увидели.

— Забирайте свои коробки. Эти остаются.

— Вы не понимаете, что держите.

— Постоянно слышу.

Человек у лампы сказал второму Льву:

— Вы ведь уже чувствуете расхождение. Правда? Вещи не подходят. Люди узнают, а вы не помните. Память приходит кусками. Это поправимо.

Второй Лев ничего не ответил.

— Вам не нужно больше притворяться. Вернём исходные материалы, закончим сверку. Будете жить нормально.

— А он? — второй Лев указал на Семёна.

— С ним отдельная работа.

— Какая?

Мужчина посмотрел на него с раздражением. И это раздражение оказалось честнее обещаний.

— Нельзя оставлять дефект в открытом обороте.

Семён сделал шаг вперёд.

— Я чашку разбил.

Все посмотрели на него.

— Сегодня утром. Мне другую дали. Больше ничего не случилось.

Мужчина нахмурился.

Семён стоял с бледным лицом, но уже не отступал.

— Если вы про такой дефект, я с ним справлюсь.

Широкий резко толкнул тележку. Она ударила Бориса в бедро. Он потерял равновесие, схватился за край стола. Связанные папки посыпались на пол.

В тот же момент человек у лампы рванулся к металлической форме. Анна ударила его сумкой по руке. Форма выскользнула, скользнула по столу и упала под печатную машину.

Мужчина схватил Анну за плечо. Второй Лев врезался в него сбоку, прижал к шкафу. Оба налетели на полку с банками. Стекло посыпалось им на спины.

Широкий уже тянул Бориса за ворот, стараясь оттащить от выхода.

Семён поднял с пола упавший рулон бумаги и ударил его в колени. Не красиво. Не с размаху героя. Просто толкнул тяжёлый рулон обеими руками.

Широкий рухнул на тележку. Её колёса завертелись, металл ударил о бетон.

Галина закричала.

Из разбитой банки под печатной машиной растекалась прозрачная жидкость. Красная лампа, сорванная в драке, лежала там же. Её провод натянулся.

На мгновение показалось, что всё ещё можно остановить.

Потом под машиной вспыхнуло.

Пламя было сначала маленьким. Синим. Оно пробежало по жидкости, лизнуло край обёрточной бумаги и сразу стало жёлтым.

— Растворитель! — крикнула Галина.

Широкий, поднявшись с тележки, бросился к выходу. Его товарищ вывернулся из рук второго Льва, толкнул шкаф и побежал следом.

Борис не стал их догонять.

— Огнетушитель!

Галина метнулась к стене. Первый оказался пуст. Она нажимала рычаг, направляя сопло на огонь, и ничего не происходило.

— Другой! — Анна схватила её за плечо. — Где другой?

— Во дворе. Возле щита.

Семён уже полз под край стола. Второй Лев схватил его за пояс.

— Куда?!

— Форма!

Огонь добрался до стопки картона. Горящая полоска поднялась вверх.

— Оставь!

— Там написано…

— Я знаю!

Он потянул сильнее. Семён ударился плечом о ножку и вскрикнул.

Из передней комнаты послышался треск стекла.

Борис рванул низкую дверь во двор. Она открылась, впустив поток воздуха, и пламя метнулось к потолку.

— Не стойте! Выходите!

Анна вывела Галину первой. Снаружи кто-то уже кричал: «Пожар!» Сапожник выбежал на тротуар с телефоном.

Второй Лев вытащил Семёна из-под стола. Тот сопротивлялся.

— Это единственное…

— Нет!

Второй Лев повернул его к себе.

— Ты здесь. Ты не сводишься к этой форме.

Семён вдруг перестал вырываться.

Они успели добраться до двора, когда Борис вернулся с огнетушителем. Пена ударила в основание пламени. Он работал одной рукой, упирая баллон в бедро. Анна подхватила его снизу. Вместе они направляли струю, пока огнетушитель не захрипел.

Огонь отступил под машину, но уже горели папки на полке.

— Всё, — сказал Борис.

Анна не двигалась.

— Всё!

Он потянул её за рукав.

Во дворе Галина сидела на земле. Семён стоял на коленях возле второго Льва, который кашлял так сильно, что не мог разогнуться.

Из-под рубашки Семёна выпала тонкая тетрадь. Он прижал её к груди. Только теперь вспомнил, что успел вынести хоть что-то.

Пожарные приехали быстро. После них появились полицейские.

Галина рассказывала о двух мужчинах, о попытке забрать бумаги, о драке. Ей предложили проехать для заявления. Она смотрела на закопчённую дверь и всё повторяла:

— Я должна позвонить дочери.

Анна дала ей телефон.

— Сначала позвоните.

Второго Льва и Семёна осмотрели медики. У Семёна был ожог на пальцах, у второго — ссадины, порез на шее и сильный кашель. Ему предложили поехать в приёмное отделение. Он согласился только после того, как Анна пообещала забрать тетрадь и не открывать её без остальных.

Борис сидел на бордюре и растирал ушибленную ногу.

— Поехали смотреть типографию. Посмотрели.

Анна опустилась рядом. Её трясло. Она спрятала руки между коленями, но Борис заметил.

— Дыши медленнее.

— Я дышу.

— Сейчас больше похоже, что споришь с воздухом.

Она попыталась улыбнуться.

На экране телефона было девять пропущенных вызовов из больницы. Анна нажала на последний. Дочь Льва ответила прежде, чем закончился первый гудок.

— Вы живы?

— Да.

— Все?

— Все.

На том конце никто не заговорил ещё несколько секунд. Потом Лев сказал:

— Положите телефон так, чтобы он слышал.

Анна поднесла его к Семёну.

— Я здесь, — произнёс тот.

— Мне жаль.

Семён смотрел на пожарных, вытаскивавших на улицу дымящиеся пачки бумаги.

— Вы про дверь?

Лев не ответил сразу.

— И про неё.

— Я сегодня за бумажкой полез. Мог опять не выйти.

Он покосился на второго Льва, сидевшего в машине скорой помощи.

— Ваш… он меня вытащил.

— Он не мой, — тихо сказал Лев.

Семён подумал.

— Да. Наверное, так.

В мастерскую они вернулись порознь.

Анна с Борисом приехали первыми. Потом такси привезло Семёна и второго Льва, которых после осмотра отпустили с рекомендациями и предупреждением вернуться, если станет трудно дышать.

Давид хотел начать с вопросов, но Мира остановила его.

— Сначала вода. Потом ваши катастрофы.

Она поставила перед Семёном синюю чашку. Ту самую, с отколотой ручкой. Он взял её обеими ладонями.

У окна Кирилл показывал сыну, как заточить маленький переплётный нож. Не касался его рук, только объяснял угол. Сын слушал.

На шум повернулся первым.

— Что случилось?

— В типографии был пожар, — сказал Борис.

Давид закрыл глаза.

— Люди?

— Живы.

— Тогда садитесь.

Анна положила на стол тетрадь.

Листы успели отсыреть от воды, которой Семёну промывали пальцы. Давид разъединил их тонким шпателем, положил между сухими промокательными листами, прижал лёгкой доской.

— Не торопи, — сказал он Анне.

— Я ничего не говорю.

— Ты на бумагу смотришь так, что она сама сейчас перевернётся.

Через полчаса они начали читать.

В тетради не было романа. Были записи. Короткие, неровные, с пропусками.

«Семён. Правая бровь повреждена в детстве. Причина: падение со ступеней. Сам утверждает, что ударил брат. Проверка для основного сюжета не требуется».

Семён поднял руку к брови. Он никогда не рассказывал им о брате.

Следующая запись:

«Не переносит запаха варёного молока. При сильном волнении трёт большим пальцем шов на указательном. При ответе на прямой вопрос сначала смотрит на выход».

Анна посмотрела на его руки. Большой палец лежал на шве старого пореза. Семён убрал ладонь под стол.

Дальше было ещё несколько страниц. Любимая еда. Неправильно запомненная песня. Имя женщины, у которой он когда-то снимал комнату. Два места, где работал до мастерской. Смешной случай с перепутанными посылками.

Ничего этого в романе не было.

По видеосвязи Лев слушал молча. Дочь сидела рядом с ним.

— Ты это придумал? — спросила она.

— Нет.

— Может, забыл?

Он покачал головой.

Семён наклонился к тетради.

— Здесь неправда.

Все замерли.

Он указал на одну строчку.

— Она не хозяйкой была. Комната её сестры. Я у неё только ключи брал.

Давид медленно опустил шпатель.

Запись могла быть ошибочной. Не приказом миру. Не законом существования. Чьим-то неточным рассказом о живом человеке.

Борис раскрыл газету, которую всё ещё носил в кармане, положил на неё ладонь.

— Значит, они не всё придумывали.

— Собирали, — сказала Анна.

Давид посмотрел в экран.

— Лев. Что именно вам передали вместе с первым пробным экземпляром?

Лев потёр лицо здоровой рукой.

— Замечания. Пакет замечаний. Я думал, от редактора.

— Какого редактора?

— Мне рекомендовали человека. Через приёмный пункт. Я не встречался с ним.

Второй Лев сидел напротив экрана.

— Ты внёс правки.

Это не был вопрос.

Лев опустил глаза.

— Часть.

— И перестал понимать, какие из мыслей были твоими.

— Да.

Никто не стал его утешать. Мира только пододвинула телефон ближе к свету.

— Значит, разберём по одной.

В конце тетради находилась складная ведомость. Её приклеили к последней странице узкой полоской синей ткани.

Давид не стал отрывать ткань. Аккуратно перерезал бумагу рядом, оставив саму полосу нетронутой.

На ведомости стояли даты. Часть была зачёркнута.

Названия колонок оказались простыми: «Источник», «Носитель», «Число экземпляров», «Способ распространения».

Напротив имени Семёна стояло: «Личное наблюдение. Пробный блок. Два экземпляра. Без распространения».

Ниже шли другие строки. Имена, которых они не знали. Номера заказов. Цифры.

В последней строке было название романа.

«Дежавю».

Лев подался к экрану.

— Это не мой тираж.

Давид увеличил изображение.

В колонке количества стояло: «1200».

В колонке носителя: «Дополнительная вклейка».

В способе распространения: «Книжная сеть. Повторный выпуск».

— Я не согласовывал переиздание.

Его дочь уже что-то искала в телефоне. Анна увидела, как изменилось её лицо.

— Что?

— Подождите.

Она повернула экран к камере. На странице книжного магазина была обложка. Знакомое название. Имя Льва. Ниже стояла отметка: «Новое издание». И кнопка предварительного заказа.

Давид потянул ведомость к свету. Под таблицей мелким шрифтом напечатали примечание. Он прочёл молча. Потом ещё раз.

— Что там? — спросила Мира.

Давид посмотрел на второго Льва. На Семёна. На сына Кирилла, который всё ещё держал в руке недоточенный нож.

И наконец произнёс:

— «После первого прочтения заменить обозначение “читатель” установленным именем. Сведения для связности получать по месту».

В мастерской никто не двигался.

На улице звякнул велосипедный звонок. Кто-то засмеялся. Машина долго пыталась припарковаться под окном.

Анна развернула нижний край ведомости. Там было время отгрузки.

Не вчера. Не через месяц.

Сегодня, в восемнадцать сорок.

Борис посмотрел на часы. Оставалось меньше трёх часов.

— Откуда отправляют?

Давид перевернул лист. На обороте был штамп распределительного склада, номер ворот и маршрут машины.

Настоящий Лев сказал из телефона:

— Нужно остановить тираж.

Он не произнёс: «Я напишу». Не попросил ручку.

Семён осторожно поставил чашку на стол. На этот раз она не упала.

— Тогда поехали, — сказал он.


Глава шестнадцатая. До подписи

В мастерской никто не двинулся.

Семён уже поднялся со стула и теперь стоял посреди комнаты, не понимая, почему остальные медлят. Он посмотрел на дверь, потом на Бориса. Тот сидел, вытянув ушибленную ногу, и пытался попасть пуговицей в петлю.

— Поехали, — повторил Семён.

— Куда именно? — спросила Мира.

Он указал на ведомость.

— Адрес есть.

— Адрес я вижу. Что ты собираешься делать, когда приедешь?

Семён открыл рот и закрыл.

Утром он впервые покупал воду в автомате. Несколько часов назад вылезал из горящей типографии. Теперь ему предлагали заранее объяснить, как остановить тысячу двести книг.

В его прежней жизни подобных вопросов не возникало. Там всегда было понятно, куда идти: от верстака к двери, от двери обратно к верстаку. А потом на него должна была упасть железная плита.

— Не дам вывезти, — сказал он.

— Чем?

Семён посмотрел на свои перевязанные пальцы.

Мира поднялась, взяла со стола его чашку и переставила подальше от края.

— Именно поэтому сначала сядь.

Из телефона, прислонённого к банке с кистями, донёсся голос Льва:

— Она права.

Второй Лев стоял у окна. За стеклом мужчина выгуливал маленькую собаку, которая с совершенно несоразмерным своему росту упорством пыталась сдвинуть бетонную урну.

— Нас могут просто не пустить, — сказал он. — Или пустить, а потом вызвать полицию.

— Полиция мне сегодня уже понравилась, — заметил Борис. — Особенно пожарные.

Анна развернула ведомость так, чтобы в камеру попадала нижняя часть.

— Нам не нужно объяснять им всё. Нужна одна понятная причина, по которой груз нельзя выпускать.

— Поддельное разрешение, — сказала дочь Льва.

Она сидела возле больничной кровати и, в отличие от отца, смотрела не в экран, а куда-то ниже, быстро печатая.

— Папа, ты подписывал договор на повторный выпуск?

— Нет.

— Разрешал вставлять дополнительные страницы?

— Нет.

— Передавал кому-нибудь право использовать твою подпись?

Лев помедлил.

— Нет.

Дочь подняла глаза.

— Вот с этим и будем работать.

Через двадцать минут на столе лежали три аккуратные стопки.

В первой были фотографии первоначального заказа: два пробных экземпляра, без распространения.

Во второй — снимки повторённой подписи и наложение, которое сделала дочь. Совпадали не только движения пера, но даже крошечная чернильная точка, отлетевшая от последней буквы. Лев когда-то помнил, как встряхнул ручку, прежде чем убрать её в карман. Теперь эта случайная точка несколько раз подтверждала его якобы добровольное согласие.

В третьей находились заявление автора и сведения о сегодняшнем пожаре.

Давид проверял номера на накладной через толстое увеличительное стекло. Мира подписывала конверты. Кирилл помогал сыну фотографировать листы без бликов. Семён держал настольную лампу.

Работа была такой обыкновенной, что от этого становилось страшнее.

Никто не произносил заклинаний. Никто не собирался дописывать спасительный абзац. Они исправляли наклон фотографии, искали номер партии, выясняли, кто именно заказал перевозку.

Противник успел придать своему намерению вид правильно оформленного груза. Теперь нужно было разобрать этот вид на части.

Дочь позвонила в книжную сеть.

Сначала её соединили с человеком, который сообщил, что все вопросы об авторских правах следует направлять на электронную почту.

Она попросила назвать должность и фамилию того, кто принимает решение о приостановке спорной поставки.

Её переключили.

Второй человек сказал, что ничего не знает о книге.

Она продиктовала номер заказа.

После этого наступила долгая тишина.

— Да, — наконец ответили ей. — Поставка есть.

— Тогда прошу отметить в заказе, что автор оспаривает разрешение на тираж. Письмо с документами уже отправлено. Подтвердите получение.

Лев слушал дочь и вдруг вспомнил, как много лет назад объяснял ей, почему нельзя перебивать взрослых.

Сейчас он был благодарен за то, что она не слишком хорошо усвоила этот урок.

— Нет, — сказала она в трубку. — Я понимаю, что вы лично книги не печатали. Я прошу не признать вашу вину, а не отправлять спорный груз до проверки.

В мастерской Мира подняла большой палец.

Ответственного на складе звали Ириной Сергеевной.

Она согласилась встретить их у пропускного окна, но сразу предупредила:

— Машина подана на восемнадцать сорок. Одного вашего заявления недостаточно для бессрочной блокировки. Привезите документы. И автора, если возможно.

Второй Лев невольно посмотрел на телефон.

Настоящий Лев лежал на больничной кровати, с неподвижной рукой поверх одеяла.

Можно было просто прийти. Лицо совпадало. Голос тоже. Вряд ли женщина на складе когда-либо видела автора иначе, чем на маленькой фотографии.

— Нет, — сказал второй Лев.

Никто не успел ничего предложить.

Он ещё раз посмотрел на экран.

— Я не буду подписывать за него.

Лев кивнул.

— Правильно.

Это короткое слово не подарило второму Льву детства, документов или комнаты, где его кто-нибудь ждал.

Но впервые за день он почувствовал, что не обязан занимать чужое место, чтобы находиться здесь.

Поехали четверо: второй Лев, Анна, Давид и Семён.

Борис хотел с ними, однако, поднявшись, сразу ухватился за край стола.

— Ты будешь у телефона, — сказала Мира.

— У телефона я как раз очень опасен.

— Вот и отлично.

Кирилл с сыном остались в мастерской. Нужно было разобрать ведомость до конца и понять, существовали ли другие партии. Мира проводила всех до двери, проверила, взял ли Давид очки, и положила Семёну в карман яблоко.

Он растерянно посмотрел на неё.

— Потом, — сказала она. — Когда опять забудешь, что живому человеку иногда требуется еда.

В машине никто не разговаривал.

Давид держал конверт на коленях обеими руками. Семён смотрел на город, будто пытался запомнить его целиком: светофоры, школьников, женщину с цветами, курьера, который ел на ходу и одновременно ругался в наушник.

За утро мир не стал для него понятнее. Но он перестал казаться декорацией.

У женщины из пакета торчали зелёные стебли. Один цветок был сломан, и она время от времени поправляла его свободной рукой. Семён следил за ней, пока машина не повернула.

На складе пахло мокрым картоном и кофе.

Возле ворот стояли две фуры. Между ними проехал погрузчик с таким спокойным достоинством, будто любые человеческие потрясения уступали необходимость переставить поддон.

За стеклом пропускного окна женщина в жилете проверила фамилии. Посмотрела на второго Льва, потом на фотографию на распечатке.

— Автор?

— Нет. Я приехал с его документами.

Женщина ещё раз взглянула на фотографию.

— А похожи.

— Мне говорили.

Она пожала плечами и позвонила внутрь.

Ирина Сергеевна вышла через пять минут. Невысокая, широкоплечая, с собранными на затылке волосами. На шнурке у неё висели пропуск и маленькие ножницы. Она не выглядела человеком, который легко поверит в оживающие книги.

Анна испытала к ней немедленную благодарность.

— Показывайте.

Ирина читала стоя. Не перебивала. Задавала короткие вопросы. Дважды сверяла номер партии с телефоном.

На снимке совпадающих подписей задержалась.

— Это кто делал?

— Я, — ответила дочь Льва из телефона. — Исходные фотографии тоже отправлены. Можете сравнить сами.

Ирина посмотрела на больничную палату.

— Вы автор?

Лев назвал себя.

— Документ покажете?

Он посмотрел на дочь. Та молча подала ему паспорт.

Проверка заняла несколько минут. Ирина записала номер входящего обращения в книжную сеть, поговорила с диспетчером, затем с кем-то ещё. Они слышали только её часть разговора.

— Нет, при чём тут водитель?.. Я понимаю, что слот… Нет, Саша. Если они вывезут, возврат будет стоить дороже простоя.

Она убрала телефон.

— До выяснения ставлю партию на удержание. Это пока не отмена поставки. Не обещаю того, чего не могу.

Семён шумно выдохнул.

Ему казалось, что теперь должно что-то произойти. Откроется дверь. Погаснет свет. Внутри стены ударит механизм.

Вместо этого Ирина сказала:

— С вами есть кто-нибудь, кто понимает в книжном производстве?

Давид поднял руку с конвертом.

— Покажу образец. Только ничего не трогать без меня.

Они прошли по размеченному полу между стеллажами. Давид замедлил шаг у нужного поддона.

На обложках, видных через прозрачную плёнку, стояло имя Льва. Под ним — название.

«Дежавю».

Много одинаковых книг.

Не две странные вещи, спрятанные в мастерской. Не один серый том, который можно завернуть в ткань и положить подальше от дочери.

Ровные ряды. Удобный для перевозки вес. Товар.

Семён подошёл ближе.

Под плёнкой белела его собственная история. Только теперь он не знал, сколько чужих людей в неё собирались поместить.

Ирина отнесла один экземпляр в служебную комнату. Давид попросил чистый лист, положил на него книгу и открыл переплёт.

Бумага пахла свежей краской. Корешок был проклеен неровно, будто работу торопили. В середине блока находилась тонкая вклейка, отличавшаяся от остальных страниц едва заметной синевой.

Давид не стал читать её. Сначала проверил, как она закреплена.

— Не вшита. Посажена отдельно. После сборки.

Он показал Ирине край. Та наклонилась.

— Нам пришло готовое.

— Я вас не обвиняю.

— На всякий случай уточняю.

Анна сфотографировала разворот целиком.

Текст занимал меньше половины страницы. Он был похож не на часть романа, а на обращение издателя.

Читателю предлагалось вспомнить человека, с которым тот хотел бы ещё раз поговорить. Затем — назвать его про себя. Внизу стояла фраза:

«Дальнейшее чтение подтверждает готовность принять продолжение истории».

Между словами оставалось слишком много воздуха.

— Дешёвый литературный приём, — сказала Ирина.

Никто ей не возразил.

Давид перевернул лист, придерживая только за угол. На обороте мелким шрифтом был напечатан номер. Он совпадал с обозначением дополнительной операции в ведомости.

Ни подписи автора, ни упоминания издательской ответственности.

— Этого в моей книге не было, — сказал Лев.

Изображение на экране дрогнуло: дочь переставляла телефон.

— Вы готовы подтвердить письменно? — спросила Ирина.

— Уже подтвердил.

— В письме про тираж. Дополните про вкладку.

Анна почувствовала, как в ней поднимается раздражение. Они спасали людей. А женщина требовала ещё один абзац.

Потом Анна посмотрела на книгу.

Именно на том, что кто-то когда-то не потребовал ещё одного абзаца, всё и началось.

— Допишем, — сказала она.

Первый звонок поступил Ирине в семнадцать двадцать три.

Она вышла в коридор, но дверь осталась приоткрытой.

— Да, здесь… Представители автора… Нет, не журналисты.

Пауза.

— На основании спорного разрешения.

Пауза стала длиннее.

— Я не оцениваю литературное содержание.

Анна смотрела на ножницы, лежавшие возле книги. Ей вдруг очень захотелось вырезать синеватую страницу, порвать, размочить, затолкать в слив.

Давид, словно заметив это желание, накрыл книгу ладонью.

— Пока целиком, — тихо сказал он.

Ирина вернулась.

— Заказчик прислал дополнительное подтверждение.

Она развернула экран.

Там было ещё одно письмо. Снова подпись Льва. Снова маленькая чернильная точка.

Ирина приблизила изображение. Потом открыла фотографию первоначального заказа. Переключила обратно.

Её лицо изменилось не сильно. Просто исчезло то усталое выражение, с которым человек допускает, что чужая ссора каким-нибудь образом разрешится без него.

— Вот теперь мне самой интересно.

Она переслала документ в юридический отдел сети.

Второй Лев подошёл к окну. Во дворе водитель вылез из кабины и стал разминать плечи.

Склад жил по своему расписанию. Люди хотели закончить смену. От задержки одного поддона сдвигались другие перевозки. Где-то ждали коробки, кому-то обещали оплату, кто-то уже отправил жене сообщение, что скоро будет дома.

Снаружи всё выглядело так, будто несколько посторонних пришли и мешают работать.

Телефон Анны завибрировал.

Матвей.

Она смотрела на имя дольше, чем требовалось, чтобы решить, отвечать ли. Потом вышла к пустому столу у стены.

— Да.

— Я вспомнил печать.

— Какую?

— На ведомости. Которую вы показывали. Такие номера были в пересылке. Не в книгах замен. Отдельно. Партия, маршрут, получатель. Иногда поручения шли через обычные склады.

— Почему ты раньше не сказал?

— Я раньше смотрел на другое.

— На что?

Он не ответил сразу.

Анна закрыла глаза.

— На то, что поможет тебе?

— Да.

Она медленно села.

Вот оно. Не величественное зло. Не чёрная бездна за человеческим лицом. Обычная привычка сначала искать свою дверь.

— И что ты увидел теперь?

— У меня был доступ к заявлениям на восстановление связи. Там были адреса. Имена людей, которые кого-то потеряли. Я передавал подборки.

Анна почувствовала холод под рёбрами.

— Кому?

— Не знаю имени. Через приёмщика. В документах значилось: подготовка читательских экземпляров.

Она посмотрела на открытую книгу.

Вспомнить человека. Назвать его про себя. Принять продолжение.

— Ты понимал, для чего?

— Не полностью.

— Не спрашиваю, полностью ли.

Матвей вдохнул.

— Понимал, что это не просто книги.

На соседнем столе стоял горшок с засохшим растением. Кто-то воткнул в землю пластиковую ложку вместо подпорки.

Анна смотрела на неё и боялась сказать первое, что пришло в голову.

Матвей продолжил:

— Они могли уже разослать образцы. Не через вашу поставку. Отдельно. Посмотрите в документах слово «персональные».

— Сколько?

— Не знаю.

— Тогда пришли, что помнишь. Номера, обозначения. Запиши голосом. Всё.

— Анна…

Она поняла по тому, как он произнёс её имя, что сейчас будет вопрос о них. О том, осталось ли хоть что-нибудь.

— Сначала запись, — сказала она.

И отключилась.

Кольцо на её пальце зацепилось за край стола. Она осторожно высвободила руку. Кольцо не сделалось тяжелее. Просто больше не позволяло забыть, кто его сделал.

В семнадцать сорок одну Ирина получила распоряжение от руководства сети: не принимать поставку до проверки прав на издание.

Она распечатала письмо. Потом позвала сотрудника склада и велела перенести партию в отдельную секцию.

Семён встал так быстро, что стул ударился о стену.

— Можно посмотреть?

Ирина посмотрела на его бинты.

— За жёлтую линию не заходить.

Они стояли у разметки и наблюдали, как погрузчик осторожно подводит вилы под поддон. Никакого торжественного звука не было. Машина пискнула, отъехала задним ходом, повернула.

На плёнку наклеили красный лист:

ОТГРУЗКА ЗАПРЕЩЕНА ДО УТОЧНЕНИЯ.

Семён прочитал надпись дважды.

Давид опёрся на край стеллажа. Анна позвонила в мастерскую.

— Основную партию остановили.

Там долго никто ничего не говорил. Потом Мира спросила:

— Все целы?

— Да.

— Тогда повтори первое.

Анна повторила.

Борис громко выругался от радости. Кирилл что-то сказал сыну, и сын ответил ему. В телефоне слов было не разобрать, но Анна услышала, что они говорят без прежней осторожной паузы.

Она закрыла глаза.

Тысяча двести книг остались на складе. Не всё. Не навсегда. Но это действительно произошло.

Проверка отдельных отправлений заняла ещё полчаса.

Ирина не хотела показывать им сведения о посторонних покупателях. Дочь Льва связалась с представителем сети, объяснила ситуацию с несанкционированными персональными экземплярами и попросила, чтобы получателей предупредила сама компания.

— Не пугайте людей, — сказал Лев. — Просто попросите отложить чтение и сохранить книгу для возврата.

— А если спросят почему?

Он посмотрел на собственную руку.

— Скажите правду. В издание добавлен не согласованный с автором материал.

Из двенадцати персональных экземпляров семь ещё находились в курьерском пункте. Их удалось задержать.

Три были доставлены, но получатели ответили на звонок и согласились убрать книги.

По двум отправлениям подтверждения не было. Одно значилось переданным без номера телефона. Во втором контакты оказались ошибочными.

Ирина показала Анне только строки, относящиеся к проблемным отправлениям, закрыв остальные листом бумаги.

У одного из получателей стояло имя.

Тимур.

Анна перечитала. Потом посмотрела на второго Льва. Он уже наклонился над столом.

— Покажите полную запись.

— Адрес я вам не…

— Не адрес. Примечание.

Ирина сдвинула лист.

«С благодарностью за помощь в день происшествия».

Под ним было указано имя отправителя.

Лев.

Из больничной палаты донеслось:

— Подождите.

Настоящий Лев потянулся к телефону здоровой рукой. Дочь помогла ему открыть контакты.

С самого начала всё возвращалось к этому мальчишке. К падению, которое Лев сумел предотвратить. К первому случаю, когда написанное не сбылось так, как должно было.

— Я не отправлял ему книгу, — сказал Лев.

Ирина медленно села. Она всё ещё не знала, чего именно они боятся. Но теперь видела, что чужой подписью воспользовались не только для отгрузки. Ею обращались к людям.

Тимур ответил не сразу. Лев успел услышать четыре длинных гудка.

— Алло?

Обычный голос. Немного хриплый.

— Тимур, это Лев. Мы с вами…

— Конечно, помню. Здравствуйте.

На заднем плане хлопнула дверь.

— Спасибо за книгу. Только зачем вы…

— Тимур, я её не отправлял.

Тишина.

— В смысле?

— На моё имя ссылаются без моего разрешения. Скажите, где сейчас экземпляр?

— У меня.

— Вы читали?

— Немного.

Лев посмотрел на дочь. Она уже взяла бумагу и ручку.

— Что именно?

— Начало. Потом там листок. Я думал, закладка, но он приклеен. И ваша записка.

— Отложите книгу. Пожалуйста.

Тимур помолчал.

— Это из-за суда какого-нибудь? Я могу никому не показывать.

— Не из-за вас. Вы ничего плохого не сделали. Просто закройте её.

Послышался шорох.

— Закрыл.

В служебной комнате склада все стояли неподвижно. Ирина осторожно прикрыла дверь.

— Где вы сейчас? — спросил Лев.

— Дома.

— Один?

— Да.

Лев чувствовал, как дочь смотрит на него, предупреждая: не задавай вопросов так, будто всё уже решено.

— Вы можете прислать фотографию записки? Не вклейки. Записки, которая была вместе с книгой.

— Могу.

Через несколько секунд пришло изображение. На белой карточке было написано:

«Тимуру. Иногда мы спасаем человека раньше, чем понимаем, зачем это было нужно. Спасибо, что остались в этой истории».

Подпись. Та самая.

Лев смотрел на слова и испытывал странное отвращение. Не потому, что они были чужими. Он вполне мог бы написать что-нибудь похожее.

Кто-то знал не только форму его букв.

— Это не моя записка, — сказал он.

Тимур выдохнул.

— А я ещё удивился, откуда вы знаете.

— Что именно?

Ответ пришёл не сразу.

— Про брата.

Лев закрыл глаза. Дочь перестала писать.

— Что про брата, Тимур?

— На вклейке. Там надо было вспомнить того, с кем хочется поговорить.

За стеной служебной комнаты проехал погрузчик. Сигнал заднего хода прозвучал трижды.

— И вы вспомнили?

— Ну да.

Теперь Тимур говорил тише.

— Я понимаю, что это глупость. Просто там было написано… Я подумал, это такой приём. Чтобы читать было интереснее.

Лев не знал, что ответить. Не знал, случилось ли уже что-нибудь. Не знал даже, угрожает ли сейчас Тимуру опасность, или они, напуганные всем пережитым, готовы увидеть её в каждом шорохе.

— Послушайте меня. Пока ничего больше не читайте. Мы разберёмся. Можно я останусь с вами на связи?

— Можно. Только вы мне сначала скажите одну вещь.

— Какую?

— В вашей книге есть станция?

Лев открыл глаза.

— Какая станция?

— Не знаю. Маленькая. С зелёной крышей.

Второй Лев, стоявший рядом с Анной, медленно выпрямился.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что я её помню.

— Вы там бывали?

— Нет.

Пауза.

— Я хочу сказать… до сегодня не помнил.

Давид положил ладонь на стол. Семён смотрел на дверь служебной комнаты.

Тимур вдруг заговорил быстрее:

— Может, во сне видел. Я не знаю. Только это очень странно. У меня в телефоне появилось напоминание. На восемнадцать сорок. Я его не ставил.

Лев почувствовал холод вдоль позвоночника.

Восемнадцать сорок. Время на отгрузочной ведомости.

— Что написано в напоминании?

Тимур не ответил.

— Тимур?

Слышно было, как он дышит.

Потом сказал:

— «Встреча с братом. Не опаздывать второй раз».

Анна прижала ладонь ко рту. Она вспомнила, как легко пошла тогда за обещанием вернуть Матвея. Не поверила всем словам. Не перестала сомневаться. Но пошла.

Знание о ловушке не отменяло того, что внутри неё мог находиться любимый человек.

— Пусть остаётся дома, — прошептала она.

Лев кивнул, хотя не смотрел на неё.

— Тимур, не выходите никуда. Напоминание можно подделать. Записку уже подделали. Сейчас самое важное…

— Вы не понимаете.

В голосе Тимура не было злости. Только усталость, которой там ещё минуту назад не было.

— Я в тот день тоже думал, что успею.

Лев замолчал. Дочь придвинула к нему телефон ближе.

— Мы не знаем, что тогда произошло, — сказала она. — И не будем говорить вам, что понимаем. Но сейчас с вами разговариваем мы. А кто поставил напоминание, неизвестно.

Тимур молчал.

— Давайте сделаем одну вещь. Останьтесь у телефона. До этого времени всего несколько минут. Мы можем просто побыть с вами.

Лев посмотрел на дочь. Никакого обещания всё исправить. Никакой просьбы навсегда отказаться от надежды. Только несколько минут, которые человек ещё мог провести не один.

— Хорошо, — сказал Тимур.

Анна опустилась на стул. Давид достал платок и протёр очки.

За окном водитель спорил с диспетчером. Потом махнул рукой, забрал документы и пошёл к пустой машине.

Тысяча двести книг не поехали по своим маршрутам.

На экране телефона сменились цифры.

18:38.

Семён медленно вынул из кармана яблоко. Посмотрел на него и положил на стол, не откусив.

— Тимур, — сказал Лев. — Расскажите, что у вас сейчас перед глазами.

— Стол.

— Что на столе?

— Кружка. Зарядка. Книга.

— Книгу можно убрать в сторону?

Шорох.

— Убрал.

— Что ещё?

— Пакет с хлебом.

— Хорошо.

Лев не знал, помогает ли это. Знал только, что стол, кружка и пакет с хлебом сейчас существовали рядом с живым человеком, а станция с зелёной крышей пока существовала в обещании неизвестного.

18:39.

Тимур вдруг сказал:

— Вы тоже кого-то потеряли?

Лев посмотрел на дочь. Она не отвела глаз.

— Да.

— И если бы вам сказали, что можно…

Он не договорил.

— Мне сказали, — ответил Лев.

В служебной комнате никто не пошевелился.

— И что вы сделали?

Лев провёл большим пальцем по краю одеяла.

— Сначала очень хотел поверить.

— А потом?

— Потом выяснилось, что платить должен не только я.

Тимур долго молчал. Потом послышался короткий электронный сигнал.

18:40.

Никто не сказал ни слова. Прошла секунда. Другая.

За стеной рассмеялся кто-то из грузчиков. В палате открылась дверь, медсестра заглянула внутрь и, увидев лицо дочери, тихо закрыла её обратно.

— Тимур? — спросил Лев.

— Я здесь.

Анна согнулась, уперев локти в колени. Семён впервые за всё время улыбнулся. Очень осторожно.

Телефон Тимура издал ещё один звук.

— Сообщение.

— Не открывайте ссылок, — быстро произнесла дочь.

— Тут нет ссылки. Фотография.

— Что на фотографии?

— Брат.

— Это может быть старый снимок.

— Да. Может.

Тимур вдруг заговорил так тихо, что его почти не было слышно:

— Только рядом с ним я.

Лев закрыл глаза.

— Какая дата?

— Её нет.

— Не делайте выводов по одной фотографии. Такие вещи…

— Я знаю. Сейчас всё можно сделать.

Шорох. На экран пришёл файл.

Дочь открыла его.

Они увидели небольшую платформу, зелёную крышу и двух молодых мужчин возле деревянной скамейки.

Один из них был Тимур. Другой держал руку у него на плече.

На самом краю фотографии стоял третий человек, почти обрезанный кадром.

Семён наклонился. Потом положил ладонь на стол, словно пол под ним неожиданно пошёл под уклон.

— Увеличьте.

Дочь увеличила снимок. Третий человек был виден только вполоборота. Светлая куртка. Рука возле лица. Чистые пальцы.

Семён смотрел не на него. Он смотрел на скамейку за его спиной. На деревянной перекладине темнела неровная зарубка.

Семён медленно поднял перевязанные пальцы.

— Я это чинил.

Давид повернулся к нему.

— Что?

— Скамейку.

Голос Семёна стал совсем чужим.

— Там не хватало доски. Мне принесли другую, длиннее. Я отпилил конец. Пила соскочила.

Он посмотрел на собственную ладонь. Поверх свежей повязки старого шрама не было видно.

— Когда? — спросила Анна.

Семён попытался ответить. И не смог.

На телефон Льва пришло новое сообщение. Номер был незнакомый. Всего одна строка:

«Вы остановили книги. Теперь попробуйте остановить то, что люди уже вспомнили».

Лев прочёл её, не меняя выражения лица. Потом передал телефон дочери.

— Сохрани.

И снова повернулся к Тимуру:

— Мы по-прежнему здесь.

В служебной комнате склада под мерцающей лампой лежали чужая подделка, настоящее яблоко и книга, которую сегодня не дали увезти.

За стеной начиналась вечерняя смена.

А Семён всё ещё смотрел на скамейку, которую, насколько помнил ещё час назад, никогда в жизни не видел.


Глава семнадцатая. Зелёная крыша

— Только не присылайте мне больше фотографий, — сказал Тимур.

Лев убрал палец с экрана.

Он как раз собирался попросить мальчишку переслать снимок ещё раз, без сжатия. Дочь уже открыла блокнот, чтобы записать подробности: что видно на платформе, с какой стороны падает свет, различим ли номер пути.

И вдруг оба остановились.

На другом конце разговора был человек, а не источник улик.

— Хорошо, — ответил Лев. — Не будем.

— Я не вам.

Тимур дышал в трубку часто, но негромко, будто боялся, что его услышат в соседней комнате.

— Я им написал. На номер, с которого прислали. Написал, чтобы больше не присылали.

— Ответили?

— Пока нет.

За больничным окном проехала машина. Её фары скользнули по потолку, по стойке с раствором, по белому прямоугольнику двери. Лев проводил свет глазами. Ему требовалось несколько секунд, чтобы не задать очередной вопрос, на который мальчишка должен был бы отвечать через силу.

— Кто может сейчас к тебе приехать? — спросил он наконец.

— Мама работает.

— Можно ей позвонить?

Тимур помолчал.

— Она опять решит, что я за своё.

Дочь подняла на отца глаза. Он понял её без слов.

— Не обязательно рассказывать ей всё сразу. Скажи, что тебе тяжело и ты не хочешь оставаться один.

— Вам легко говорить.

— Нет.

Ответ вышел резче, чем он собирался.

Лев посмотрел на собственную руку. Пальцы над повязкой казались чужими, опухшими. Он попытался пошевелить ими и ощутил короткую горячую боль.

— Мне тоже бывало легче сделать вид, что ничего не происходит, чем попросить кого-нибудь остаться.

Тимур ничего не сказал. Через несколько секунд в трубке зашуршало. Потом послышался другой гудок.

— Я ей пишу.

Дочь молча передвинула стул ближе к кровати.

Лев не поблагодарил её за то, что она осталась. Сейчас благодарность могла прозвучать как просьба остаться навсегда.

Он просто накрыл её пальцы здоровой ладонью.

На складе Ирина Сергеевна закрыла распечатку ладонью.

— Фамилию последнего получателя я вам дам после того, как договорю с ним сама.

Второй Лев кивнул.

Он стоял возле стола, засунув здоровую руку в карман. В помещении было жарко, но его знобило. Красная сигнальная лампочка над погрузочной дверью мигала с равными промежутками, и каждый раз внутри него что-то едва заметно сжималось.

Не воспоминание. Скорее ожидание воспоминания.

Анна заметила, куда он смотрит, поднялась и прикрыла стекло лампочки папкой.

— Так лучше?

Он хотел сказать, что дело не в лампочке. Но стало лучше.

— Да.

Ирина Сергеевна набрала номер со стационарного телефона. Дождалась длинных гудков, положила трубку, сверила цифры с накладной.

— Теперь вообще отключён.

— До этого вы дозвонились? — спросила Анна.

— Ответила женщина. Я представилась, сказала, что в доставленной книге обнаружен посторонний вкладыш. Она спросила: «А девочка тоже посторонняя?» Потом связь оборвалась.

В комнате стало тихо. За стеной с грохотом проехала тележка.

Семён стоял возле окна с телефоном Давида в руках. Он увеличивал фотографию двумя пальцами и всякий раз промахивался, раскрывая то лицо Тимура, то зелёный край крыши.

— Покажите ещё скамейку.

Давид помог.

Семён склонился над экраном.

— Вот.

— Что?

— Средняя доска короче.

Анна подошла к нему.

На фотографии разница почти не замечалась. Нижний край кадра был обрезан, и скамейку заслоняли ноги двух мальчишек.

— Я торец надставлял. Потом краской закрыл. Думал, если поставлю шов к стене, никто не увидит. А здесь, выходит, видно.

Он провёл большим пальцем по рубцу на ладони.

Давид осторожно забрал телефон.

— Семён. Ты помнишь, как туда приехал?

— Нет.

— Кто попросил починить?

Семён открыл рот, но ответа не нашёл.

Он помнил нагретую солнцем доску. Помнил, как пила ушла в сторону. Как кровь закапала на светлую стружку, а он первым делом разозлился не на боль, а на то, что испортил работу.

Но до этого не было ничего. Ни дороги. Ни заказа. Ни утра.

Его память начиналась с готового места, как сцена в книге.

Он отошёл от стола.

— Не спрашивайте пока.

Анна уже собиралась что-то сказать, но Давид слегка коснулся её локтя.

Семён смотрел на погрузочную площадку. Рабочий в оранжевом жилете ел из пластикового контейнера, сидя на краю пандуса. Рядом стояла бутылка воды. Когда ветер попытался унести крышку, рабочий поймал её ногой, не прерывая еды.

Семён завидовал ему с такой неожиданной силой, что стало стыдно.

У человека было сегодняшнее утро. Было место, откуда он принёс свой обед. Можно было спросить его, где он купил ботинки, и получить ответ.

Мать Тимура приехала через двадцать три минуты.

Лев слышал, как в квартире открылась дверь, как пакет ударился о пол, как женщина выдохнула имя сына. Не спросила, что он натворил. Не начала ругать. Просто произнесла его имя.

Тимур вдруг заплакал.

Он до сих пор держался, объяснял, спорил, даже пытался извиняться за то, что отвлекает людей. А теперь плакал так, что ничего не мог сказать.

Лев отвернулся к окну.

— Я здесь, — произнесла мать.

После этих слов Тимур убрал телефон. Связь не прервалась. На экране осталось изображение потолка и угол люстры.

Лев собирался закончить звонок, но женщина сама взяла аппарат.

— Кто вы?

Он представился. Начал объяснять про книгу, про поддельную записку, но запутался уже на третьей фразе.

Дочь забрала телефон.

— Вашему сыну прислали материал, в котором использовали его брата. Мы пытаемся выяснить кто. Сейчас важнее, чтобы Тимур не оставался один. Он ни в чём не виноват.

Женщина выслушала.

— Какой материал?

Тимур что-то сказал ей. Послышался шорох. И сразу:

— Откуда у них эта фотография?

Дочь выпрямилась.

— Вы знаете снимок?

— Знаю.

— Он настоящий?

— Сейчас.

Почти минуту они слышали только шаги, скрип дверцы и стук предметов, которые перекладывали с места на место.

Потом камера дрогнула, приблизилась к столу.

На стол легла бумажная фотография.

Лев сел слишком резко. Боль ударила в запястье, потемнело в глазах.

— Не двигайся, — сказала дочь.

Он уже не двигался.

На фотографии была та же платформа. Та же зелёная крыша. Тимур, лет десяти, щурился на солнце. Старший брат стоял рядом, придерживая его за плечо.

Но мужчины в светлой куртке не было. Вместо него у самого края снимка виднелись ведро и нога человека в рабочих брюках.

— Можно оборот? — попросила дочь.

Женщина перевернула фотографию. На обратной стороне синей ручкой было написано:

«Лесная. Август».

Ниже стоял год. За несколько лет до того, как Лев начал писать роман.

— Это мы ездили к моей тёте, — сказала женщина. — Последнее лето, когда старший смог с нами выбраться. Он потом всё работал.

Тимур что-то спросил.

Мать ответила ему уже не в телефон:

— Нет. Ты его там не оставлял. Мы вместе уехали. Все вместе. Ты заснул у него на коленях ещё до следующей станции.

Лев закрыл глаза.

«Не опаздывать второй раз».

Вот чем был крючок. Не ложью целиком. Настоящим счастливым днём, к которому пришили чужую вину.

— Тимур, — сказала дочь, — ты слышишь?

— Да.

— Фотография настоящая. Но сообщение о том, что ты тогда опоздал, не подтверждается. Мама была рядом.

— А я помню, как он ждал.

— Сейчас тебе так вспоминается. Не надо заставлять себя немедленно решить, чему верить. У вас есть снимок. Мама помнит поездку. Можно остаться дома и разобраться не сегодня.

Тимур долго молчал. Потом спросил:

— А если там всё-таки кто-то есть?

Лев взял телефон.

— Тогда туда поедут взрослые люди, которые знают, что их могут обмануть. Не ты.

— Вы же в больнице.

— Я в больнице.

Он не добавил обещания лично всё исправить. Впервые за долгое время удержался.

На второй фотографии, найденной в том же конверте, Семён был виден целиком.

Он сидел на корточках возле скамейки, прижав доску коленом. Во рту держал карандаш.

Семён долго смотрел на присланный снимок. Потом потянулся к собственному нагрудному карману, словно карандаш мог всё ещё лежать там.

— Это я.

Никто не возразил.

На этот раз у них была не картинка от неизвестного отправителя. Была женщина, помнившая поездку. Был старый конверт с другими снимками. Был бумажный оригинал, хранившийся в квартире все эти годы.

Это ещё не объясняло происходящего. Но уже не позволяло объяснить всё одним романом.

— Мне нужно туда, — сказал Семён.

— Мне тоже, — ответила Анна.

Второй Лев поднял взгляд.

— Нас туда зовут.

— Тимура туда зовут. А мы собираемся проверить станцию. Это не одно и то же.

— Для того, кто ждёт, может оказаться одним.

Ирина Сергеевна развернула монитор.

— Адрес последней доставки. Бывший станционный дом. Лесная, строение два.

Давид тихо выругался.

— Женщина с девочкой?

— Получательница — Нина Павловна. Книга вручена под подпись. Курьер отметил: дверь со двора.

Анна посмотрела на часы.

— Передайте это полиции. Вместе с тем, что она сказала по телефону.

— Уже.

Ирина Сергеевна говорила без прежнего раздражения. Оно ушло не потому, что она поверила в живые книги. Наоборот: в происходящем стало достаточно обыкновенного человеческого зла, чтобы не требовалось верить ни во что сверхъестественное.

Давид достал свой телефон.

— Мира, я задержусь.

— Нет, — ответила Анна.

Он нахмурился.

— Что значит — нет?

— Ты едешь в мастерскую.

— Не командуй мной.

— Тогда посмотри на руки.

Давид посмотрел. Пальцы дрожали. Он сжал их, будто мог отменить увиденное.

В телефоне раздался голос Миры:

— Давид?

Он поднёс аппарат к уху.

— Всё нормально.

— Я не спрашивала, как всё. Я спросила тебя.

Он помолчал.

— Устал.

— Тогда домой.

В её голосе не было ни героизма, ни тревожной торжественности. Только место, куда его ждали.

Давид снял очки, протёр их краем рубашки и сказал Анне:

— Если понадобится переплётчик, звоните сразу. Не после того, как решите обойтись отвёрткой.

— Позвоню.

До Лесной ехали на такси.

Город закончился незаметно: сначала поредели освещённые окна, потом исчезли тротуары, потом навигатор предложил повернуть на дорогу, которой почти не было.

Водитель остановился.

— Дальше пешком. Там шлагбаум.

Анна расплатилась и попросила подождать десять минут.

— Пятнадцать, — ответил водитель. — Потом позвоните, если понадоблюсь.

Семён первым вышел из машины.

Пахло мокрой землёй и чем-то горелым. Не пожаром. Старой печью, в которой долго жгли сырые дрова.

За деревьями виднелась крыша. В темноте она казалась чёрной. Только возле края, где светил фонарь, проступала зелёная полоса.

Семён остановился у шлагбаума. Его дыхание изменилось.

— Что? — спросила Анна.

— Здесь раньше не было сетки. И вот этого дерева.

Он показал на забор и тонкий тополь, росший посреди того места, где когда-то, вероятно, проходила дорожка.

Семён обошёл дерево слева. Не посмотрел под ноги и всё равно переступил через бетонный выступ, скрытый в траве.

Второй Лев заметил это. Но промолчал.

На платформе действительно стояла скамейка.

Краска вспучилась. Одну доску заменили новой, некрашеной. Другая сохранила старый косой шов.

Семён провёл по нему пальцами. Потом сел.

Он делал это медленно, с осторожностью, будто проверял не прочность дерева, а право на собственное место.

Анна отошла к станционному дому. В окне горел свет. На занавеске двигалась тень.

— Нина Павловна!

Тень замерла.

Анна подошла ближе, но не стала заглядывать внутрь.

— Вам звонили со склада. Мы насчёт книги.

За дверью что-то упало. Потом женский голос сказал:

— Уходите.

— Вы сейчас одна?

— Я сказала, уходите!

Второй Лев остался на ступенях. Семён поднялся со скамейки.

Из трубы над станционным домом вырвался густой дым. Не печной ровный дымок. Рваный тёмный клуб.

Анна почувствовала запах горелой бумаги.

— Нина Павловна, что у вас горит?

— Ничего.

В окне вспыхнуло оранжевое.

Анна рванула дверную ручку. Заперто.

— Отойдите от двери!

— Не смейте! Она не придёт, если вы…

Женщина закашлялась.

Семён уже бежал вдоль стены. Не к двери. К низкому окошку сбоку, почти заросшему кустами.

— Здесь кухня!

Он схватил раму. Та не поддалась. Семён дёрнул снова, и в его ладони осталась деревянная ручка.

— Прекрасно, — выдохнул он.

Анна подобрала под стеной кирпич.

— От окна отойдите!

Стекло разбилось не так эффектно, как в кино. Первый удар оставил белую паутину. После второго выпал небольшой кусок. Третий сорвал всю нижнюю часть.

Второй Лев снял куртку, накрыл остатки стекла. Анна подтянулась и полезла внутрь.

— Подожди! — сказал он.

Она не стала ждать.

В кухне стоял железный таз. В нём горели листы.

Рядом на табурете лежала раскрытая книга, а на полу валялась старая папка, перевязанная расплавившейся синтетической лентой.

Нина Павловна стояла возле таза, держа в руке ещё несколько страниц. На ней был домашний халат, застёгнутый не на те пуговицы.

— Не трогайте! — закричала она.

Анна закрыла лицо рукавом.

— Отойдите.

— Вы не понимаете!

— Сейчас загорится занавеска.

Она схватила с плиты кастрюлю. Воды оказалось мало, но пламя просело.

Нина Павловна ударила её по руке. Кастрюля звякнула о край таза.

— Я должна закончить!

Анна перехватила её запястье. Женщина сопротивлялась с неожиданной силой. Не дралась, а тянулась к огню, как к человеку, которого отнимали.

— Она сказала, что ждёт меня! Сказала, что я всё время выбирала чужих!

Анна замерла на долю секунды. Она слишком хорошо знала, как звучит голос любимого человека, когда из него делают приказ.

В дверь снаружи ударили плечом. Семён что-то крикнул.

— Ключ где? — спросила Анна.

Нина Павловна попыталась вырваться.

— Где ключ?

Женщина посмотрела на карман халата. Анна вытащила связку, отперла дверь.

Второй Лев ворвался внутрь вместе с холодным воздухом. От этого бумага в тазу снова вспыхнула. Он схватил крышку с плиты и накрыл пламя.

Семён открыл кран. Вода закашлялась в трубах, пошла рыжая, потом прозрачная.

Нина Павловна вдруг обмякла. Анна подхватила её под плечи.

— На улицу.

— Папку, — сказал Семён.

— Сначала её!

Он посмотрел на женщину, на открытую дверь, на горящий край стола. И выбрал не сразу.

Анна это увидела. Возможно, он сам тоже.

Потом Семён помог вывести Нину Павловну наружу.

На платформе женщину усадили на скамейку.

Таксист, услышав звон стекла, всё-таки не уехал. Теперь он стоял рядом с бутылкой воды и говорил диспетчеру скорой, как найти поворот.

— Нет, не действующий вокзал. Старый. Крыша зелёная. Да какая разница, что сейчас темно!

Анна опустилась перед Ниной Павловной на корточки.

— Дышите медленнее. Не надо ничего объяснять.

— Она мне позвонила.

— Я поняла.

— Нет. Не поняли.

Нина Павловна прижала ладони к груди.

— Я её голос тридцать лет помню. Вы думаете, мать не узнает?

Анна не ответила.

Второй Лев вышел из дома. На рукаве у него чернело прожжённое пятно.

— Потушили. Семён смотрит, чтобы под столом не тлело.

— Вызвали?

— Да.

Он показал телефон. На экране продолжалось соединение с больницей. Лев видел только куски неба, чужие плечи и край фонаря, но слышал всё.

— Нина Павловна, я написал книгу, которую вам прислали. Но указаний жечь бумаги я не писал.

Она повернулась к экрану. Долго смотрела на его лицо. Потом на второго Льва. И отпрянула.

— Вы опять вдвоём.

Никто не заговорил. Даже водитель перестал объяснять дорогу.

Анна очень медленно выпрямилась.

— Когда вы видели их вместе?

Нина Павловна зажмурилась.

— Нет. Хватит. Я больше ничего не буду.

Она отвернулась к тёмным рельсам. Там не было поезда. Не было девочки. Только вдалеке краснел неподвижный огонёк.

Семён вынес из кухни обгоревшую папку. Держал её обеими руками, осторожно, как птицу с переломанным крылом. Положил на ступеньку.

Верхние листы превратились в чёрную бахрому. Под ними сохранились фотографии, несколько ведомостей и толстая тетрадь в клеёнчатой обложке.

На обложке было выдавлено:

«Журнал обращений».

— Это не станционные бумаги, — сказал второй Лев.

Нина Павловна отозвалась, не поворачиваясь:

— Станцию давно закрыли. Здесь потом люди приходили. Искали.

— Кого?

— Своих.

Она сделала глоток воды.

— Одни считали, что их обманули. Другие думали, что родственник сам ушёл. Были такие, кому вообще никто не верил. Им говорили: не было у вас брата. Не было мужа. Вам кажется.

Семён присел возле папки.

— А вы записывали?

— Кто-нибудь должен был.

Голос у неё стал усталым и почти будничным. Так, вероятно, она разговаривала с людьми, которых не удавалось утешить.

— Адреса, даты. Приметы. Что осталось. Иногда находились совпадения.

— А мужчина в светлой куртке?

Нина Павловна стиснула бутылку. Пластик хрустнул.

— Приходил. Обещал помочь разобрать. Говорил, у него есть люди.

Анна посмотрела на тетрадь.

Списки потерявших близких. Матвей передавал их дальше. Но списки существовали задолго до него.

И каждый человек в них когда-то пришёл сюда не потому, что хотел участвовать в чьём-то опыте. Он хотел найти своего.

Семён открыл первую уцелевшую страницу.

Фамилии. Даты. Несколько приклеенных фотографий.

Потом его пальцы остановились.

— Вот.

Анна наклонилась.

На снимке стоял Семён. Моложе. Рядом с ним была женщина с тёмными волосами, убранными под платок. Фотография обгорела справа. От третьего человека осталась только рука, лежавшая у Семёна на плече.

Под снимком было написано:

«Обратился сам. Просит восстановить сведения о семье. Отмечает постепенную утрату воспоминаний».

Ниже, другим цветом:

«Продолжает приходить. Ремонтирует помещение. От оплаты отказывается».

Семён прочитал запись дважды. Потом поднял глаза на станционный дом.

— Я не скамейку приехал чинить.

Нина Павловна посмотрела на него. Сначала без понимания. Потом её лицо изменилось.

— Сеня?

Он ничего не ответил.

— Господи. Сеня.

Она потянулась к нему, но остановила руку в воздухе. Будто боялась, что от прикосновения он исчезнет.

— Ты же каждый четверг приходил.

Семён смотрел на неё с отчаянной внимательностью. Изо всех сил старался узнать.

— Я помню доску. Пилу помню. Вашу кухню узнал. А вас…

Он не закончил.

Нина Павловна опустила руку.

— Ничего.

— Нет.

Он произнёс это почти сердито.

— Это не ничего.

Несколько секунд женщина смотрела на него. Потом подвинулась, освобождая место на скамейке.

Семён сел рядом.

Не произошло никакого чуда. Ни голоса в голове, ни потока вернувшихся лет. Он просто сел рядом с человеком, который когда-то его знал.

Когда приехала скорая, Нина Павловна отказалась уходить без папки.

Фельдшер спорить не стал. Осмотрел её, послушал дыхание, спросил про лекарства. Сказал, что после дыма лучше поехать на проверку. Она согласилась только после того, как Анна обещала сопровождать её.

Полиция прибыла чуть позже.

Теперь приходилось объяснять разбитое окно, сожжённые бумаги и двух одинаковых мужчин, один из которых присутствовал только на экране.

Второй Лев сразу убрал телефон. Показывать всё одновременно было плохой мыслью.

Он назвал своё имя. Потом остановился.

Анна видела, как трудно ему далось следующее:

— Документов у меня нет.

Полицейский посмотрел на него внимательнее.

В этот момент Нина Павловна, сидевшая на ступеньке машины скорой помощи, сказала:

— Они меня вытащили. Я сама подожгла. Запишите, пожалуйста, как было.

Это не отменяло вопросов. Но меняло их порядок.

Анна передала сведения о доставке, номер отправителя, контакты Ирины Сергеевны. Не стала рассказывать про переписанную память. Описала проверяемое: женщине прислали книгу, затем связались с ней, убедили уничтожить записи; во время уничтожения возник огонь.

Телефон Нины Павловны она не трогала без разрешения. Когда спросила, можно ли посмотреть последнее сообщение, женщина кивнула.

Сообщение состояло из одной строки:

«Освободите место для возвращения. Старые списки больше не понадобятся».

Ни имени дочери. Ни угрозы. Ничего такого, что объяснило бы, почему пожилая женщина начала жечь годы собственной работы.

Всё главное было сказано голосом, которому она доверяла.

Лев слушал рассказ дочери, пока медсестра проверяла повязку. Он сжимал край простыни здоровой рукой.

— Вам больно?

— Терпимо.

— Я спрашиваю не для того, чтобы вы проявляли характер.

Он посмотрел на неё и вдруг тихо рассмеялся. Смех вышел коротким, измученным.

— Больно.

— Вот. С этого и надо начинать.

Когда она ушла, дочь поставила перед ним стакан.

— Семён существовал до книги.

— Да.

— Я не придумал его.

Она не стала говорить, что он ни в чём не виноват.

На столике лежала серая книга. В ней по-прежнему была его фраза о человеке под падающей дверью. Возможно, Семён существовал независимо от этой фразы. Но фразу написал он.

— Значит, надо понять, кто дал тебе материал, — сказала дочь.

Лев кивнул.

Он вспоминал письма. Комментарии. Правки, которые принимал, потому что они делали текст сильнее.

«Уберите объяснение».

«Не перегружайте прошлым».

«Смерть должна быть внезапной».

Когда-то это были замечания к рукописи. Теперь за ними оказался человек, приходивший по четвергам на маленькую станцию. Ремонтировавший чужую скамейку, потому что ждать без дела было невыносимо.

Лев потянулся к телефону.

— Мне нужно поговорить с ним.

— С Семёном?

— Да.

Дочь набрала номер. Семён ответил не сразу. Лев услышал шум ветра.

— Я видел фотографию.

— Знаю.

Он приготовил объяснение. Что не понимал. Что не мог представить. Что думал, будто работает с вымышленным человеком. Но всё это уже говорил раньше.

— Я хочу помочь тебе найти, кем ты был.

На другом конце повисла пауза.

— Не надо пока искать, кем я был. Помоги сохранить то, что нашли.

Лев посмотрел на книгу.

— Хорошо.

— И не записывай за мной красивее.

Слова ударили точнее обвинения.

— Хорошо, — повторил Лев.

Анна уехала с Ниной Павловной.

Семён и второй Лев остались у станционного дома, пока полицейский фотографировал кухню.

Папку решили передать вместе с другими материалами. Перед этим разрешили снять уцелевшие страницы на телефон, не разбирая повреждённый переплёт.

Семён держал фонарь. Второй Лев фотографировал.

Лист. Ещё лист. Почерки менялись. Некоторые обращения были зачёркнуты. Возле других стояло «проверено», «не найден», «повторное посещение».

На одной странице сохранился отпечаток чашки. На другой кто-то нарисовал маленькую лодку. Простые следы часов, прожитых людьми, пока они ждали ответов.

В конце тетради лежал прозрачный карман. В нём была фотография и сложенный пополам лист.

— Не вытаскивайте, — сказал полицейский.

— Я не буду.

Второй Лев навёл камеру. Экран не хотел фокусироваться. Он изменил угол, прикрыл рукой блик. И застыл.

— Что? — спросил Семён.

Второй Лев не ответил.

На фотографии был станционный зал. Стол. Нина Павловна, сидящая боком. И двое мужчин.

Один стоял у окна. Другой склонился над раскрытой рукописью.

Оба были Львами.

У того, что стоял, на губе виднелся маленький шрам. У сидящего рука лежала ладонью вверх, как будто он только что перестал спорить и ждал ответа.

Второй Лев услышал собственное дыхание. Семён приблизил фонарь.

— Это вы?

— Да.

Он сказал это прежде, чем успел испугаться ответа.

Внизу снимка стояла дата. За два года до завершения романа. За год до того, как, по воспоминаниям Льва, он вообще начал его писать.

— Перешли, — тихо сказал Семён.

Второй Лев отправил фотографию в больницу. Потом увеличил сложенный лист в прозрачном кармане. Видна была только верхняя часть. Название. Несколько строк. И знакомая подпись.

Лист назывался:

«Порядок возвращения».

Ниже было написано от руки:

«Художественная форма предложена как способ удержать связь. Не считать согласие на рассказ согласием на изменение жизни».

Подпись принадлежала Льву. Не стояла отдельно, как на поддельном заказе. Последняя буква переходила в длинное подчёркивание, пересекала край текста и заканчивалась возле рукописной приписки:

«Семён должен прочитать всё сам».

Телефон завибрировал. Звонила дочь.

Второй Лев ответил. Несколько секунд она ничего не говорила. Потом спросила:

— Ты помнишь эту комнату?

Он посмотрел на тёмное окно станционного дома. На отражение фонаря. На собственное лицо, раздробленное трещиной в стекле.

— Нет.

— Отец тоже.

В трубке что-то зашуршало. Заговорил Лев:

— Но я знаю почерк.

Второй Лев закрыл глаза.

И впервые увидел не готовую сцену. Не чью-то смерть. Не исход, к которому его заранее подвели.

Он увидел собственную руку на краю стола. Белый лист. И услышал, как сам говорит:

— Если мы оба забудем, она всё равно останется.

— Что останется? — спросил Семён.

Второй Лев понял, что произнёс это вслух. Он открыл глаза.

В прозрачном кармане под фотографией виднелся нижний угол ещё одного листа. На нём было только одно различимое слово.

Название рукописи.

Не «Дежавю».

«Свидетель».

Из больничного телефона донёсся голос Льва:

— Мы искали того, кто переписал мою книгу.

Второй Лев смотрел на двух мужчин на старой фотографии. Один из них когда-то стоял здесь и был уверен, что сумеет оставить себе доказательство. Другой подписал документ, которого теперь не помнил.

— Нет, — сказал он. — Сначала нам нужно найти книгу, которую мы действительно написали.


Глава восемнадцатая. До первой страницы

Полицейский держал прозрачный пакет за верхний край, чтобы вода с обгоревшей папки не попала на лежавшие внутри листы.

Семён смотрел не на фотографию.

Он смотрел на свои руки.

На тёмные полосы под ногтями. На волдырь возле большого пальца. На тонкий шрам, который начинался у запястья и исчезал под рукавом.

Руки были его. Они помнили, как натягивать ткань на переплёт, сколько клея оставлять на кисти, каким движением перехватывать нож, чтобы не порезать большой палец. Сегодня они нашли в темноте оконную щеколду раньше, чем он её увидел.

Но человек, которому принадлежали эти руки, всё ещё оставался для него незнакомцем.

— Вы можете назвать свою фамилию? — спросил полицейский.

Вопрос прозвучал без нажима. От этого ответить оказалось труднее.

— Не могу.

Полицейский поднял глаза.

— Забыли?

Семён посмотрел на второго Льва.

Тот стоял возле стола, придерживая под локтем левую руку. На экране его телефона застыла старая фотография: два одинаковых человека, одна комната, время, которого ни один из них не помнил.

— Да, — сказал Семён. — Забыл.

— Документов нет?

— Нет.

Полицейский что-то записал.

Семён неожиданно протянул руку.

— Только вы не пишите, что меня нет.

Ручка остановилась.

На улице хлопнула дверца машины. Кто-то попросил принести ещё один фонарь. Из-под мокрого потолка упала капля и ударила по перевёрнутому металлическому тазу.

— Я пишу, что личность устанавливается, — ответил полицейский.

Семён долго смотрел на него.

— Это можно.

Второй Лев отвернулся к окну.

Он впервые за весь вечер почувствовал не страх, а стыд. За то, как часто сам употреблял слова, которыми можно было убрать человека с дороги. «Предыдущая редакция». «Несостоявшийся переход». «Возврат одного».

Каждое из них выглядело аккуратнее, чем то, что происходило на самом деле.

Полицейский закончил запись.

— Вам обоим придётся приехать ещё раз. Сегодня достаточно. Оригиналы мы забираем.

— Фотографии можно оставить? — спросил второй Лев.

— Вы уже сняли.

— Я хочу услышать ответ.

Полицейский посмотрел на его лицо, потом на лицо человека на старом снимке.

— Оставьте. И ничего не удаляйте.

Семён вдруг наклонился над пакетом.

На обратной стороне последнего листа, там, где вода проступила сквозь бумагу, виднелась бледная строчка.

— Переверните, пожалуйста.

Полицейский нехотя повернул пакет.

Это был не новый текст. Проступил оттиск с другой стороны.

Второй Лев поднёс телефон ближе.

Под заголовком «Свидетель» обнаружилось ещё одно слово.

Составление.

Не «роман».

Не «автор».

Составление.

В больнице Лев не мог открыть бутылку воды.

Он зажал её коленями, попытался повернуть крышку здоровой рукой и почувствовал резкую боль от неловкого движения плечом.

Дочь молча забрала бутылку.

— Я бы справился.

— Знаю.

Она отвинтила крышку и вернула ему воду.

В этом коротком «знаю» не было ни жалости, ни желания спорить. Лев вдруг понял, насколько устал от собственной потребности постоянно доказывать, что ещё способен хоть что-нибудь делать.

На телефон пришло увеличенное изображение.

Составление.

Он прочитал слово несколько раз.

— Ты когда-нибудь собирал чужие истории? — спросила дочь.

— Для книг все собирают.

— Не наблюдения. Показания.

Лев уже собирался ответить, когда из коридора послышался голос Анны:

— Здесь. Только медленно.

Нина Павловна вошла без верхней одежды, в наброшенном на плечи больничном халате. Седые волосы прилипли к вискам. Она держала пластиковый пакет, в котором лежали очки, ключи и обгоревший край шарфа.

— Мне сказали сидеть. Я и буду сидеть. У вас.

Анна придвинула стул. Нина Павловна опустилась на него и некоторое время молчала, восстанавливая дыхание.

Потом посмотрела на Льва.

— У вас всегда было это выражение.

— Какое?

— Будто сейчас найдётся правильное слово и всё станет на место.

Лев не ответил.

— Вы меня помните? — спросил он наконец.

— Да.

— А я вас нет.

— Я заметила.

Дочь поставила перед ней воду. Нина Павловна сделала маленький глоток.

— Вы приходили ко мне три раза. Вместе с ним. Один говорил больше, второй записывал. Потом менялись. Я сначала думала, что вы братья.

— Мы рассказывали, кто мы?

— Вы сами этого толком не понимали.

Лев ощутил, как холодеют пальцы здоровой руки.

— Когда это было?

Нина Павловна назвала месяц. Дочь посмотрела на фотографию. Дата совпадала.

— Но тогда я ещё…

Он не закончил.

Сказать «не писал» теперь означало снова поставить собственную память выше лежавшего перед ним документа.

— Что мы делали?

Нина Павловна потёрла переносицу.

— Собирали рассказы. Люди приходили, когда у них начиналось это ваше… — Она поискала слово и сердито махнула рукой. — Когда вчера было одно, а сегодня все говорят, что всегда было другое.

Анна села у стены.

— Почему к вам?

— Потому что у меня была комната и я не спрашивала с порога, пьют они или нет. Сначала искали пропавших. Потом стали приходить те, кто сам пропал, только ещё ходил.

За дверью прокатили каталку. У кого-то зазвонил телефон весёлой, совершенно неуместной мелодией.

— Мы записывали фамилии, адреса. Кто кого помнит. Кто может подтвердить. Потом вы предложили собрать всё вместе.

— Зачем художественная форма? — спросила дочь.

Нина Павловна посмотрела на неё внимательнее.

— Потому что список легко не читать. А историю люди читают.

Лев закрыл глаза.

Фраза не вызвала воспоминания. Но он узнал собственную привычку: искать решение в том, что умел делать, и незаметно объявлять это лучшим решением для всех.

— Я хотел написать книгу?

— Вы хотели, чтобы они друг друга не потеряли. Это не совсем одно и то же.

— А потом?

Нина Павловна опустила глаза на пакет.

— Потом пришёл человек и объяснил, что вы всё делаете неправильно.

Матвей стоял в дверях. Никто не слышал, как он подошёл.

Анна поднялась первой.

— Ты его знал?

— Не так близко, как вы думаете.

— Тогда расскажи настолько близко, насколько знаешь.

Матвей остался возле косяка. Перевязанная рука висела перед грудью.

— Он приносил материалы на сверку. Просил убрать противоречия.

— Какие? — спросил Лев.

— В датах. В именах. В том, кто кого видел.

— А если противоречие было важным?

Матвей посмотрел на старую фотографию на экране.

— Его всё равно убирали.

Дочь медленно положила телефон на тумбочку.

— То есть если два человека помнили разное, вы не сохраняли оба рассказа?

— Оставляли согласованный.

— С кем согласованный?

Матвей не ответил.

Анна подошла к нему. Она не повышала голоса. От этого между ними словно становилось меньше воздуха.

— Ты хоть один раз спрашивал тех, чью жизнь исправлял?

— Я работал с карточками.

— Я спросила не про карточки.

Он посмотрел на неё.

Теперь, когда он перестал носить чужое имя, его лицо казалось не менее чужим. Та же линия бровей. Тот же изгиб губ. Когда-то она искала это лицо во всех людях, выходивших из тёмного коридора.

— Нет, — сказал Матвей.

Анна отступила на шаг.

Нина Павловна кашлянула. Дочь подала ей воду. Этот маленький перерыв оказался тяжелее любой ссоры.

— Он говорил, что вы хороший писатель, — продолжила Нина Павловна, обращаясь к Льву. — Но слишком доверяете людям. Что нельзя отдавать читателю неразбериху. Нужен один герой. Один ход событий. Одна причина, почему всё случилось.

Лев смотрел на свою перебинтованную руку.

Один герой.

Всё остальное становилось его окружением. Чужая потеря превращалась в повод отправить героя дальше. Чужая смерть освобождала проход. Чужое молчание делало сцену выразительнее.

— Я согласился?

— Не сразу.

— А потом?

— Потом перестали приходить.

Она произнесла это без упрёка. Поэтому Льву стало ещё хуже.

Они нашли письмо не по названию.

По слову «четверг».

Нина Павловна вспомнила, что Лев всегда просил присылать исправления до четверга: по пятницам он хотел работать с готовым текстом.

В старом почтовом ящике оказались сотни результатов. Рассылки, приглашения, переносы встреч. Дочь убрала рекламу, ограничила даты и стала открывать письма одно за другим.

Лев сидел рядом. Он узнавал темы и не узнавал вложения.

Здесь был счёт за ремонт машины, которой у него давно не было. Здесь поздравление от человека, с которым он перестал общаться. Здесь письмо самому себе с фотографией окна.

И наконец:

«До четверга ничего не менять».

Отправитель: он сам.

Получатель: он сам.

Во вложении лежал файл.

Не восемьдесят три страницы. Тридцать одна.

Дочь не стала сразу его открывать. Сохранила письмо вместе с заголовками, переслала копию на свой адрес, затем отправила Давиду и второму Льву.

— Чтобы опять не оказалось, что мы только видели.

Лев кивнул.

Документ загрузился.

На первой странице стояло:

СВИДЕТЕЛЬ

Ниже:

Записи людей, чьи обстоятельства требуют проверки.

Ещё ниже, мелким шрифтом:

Противоречащие друг другу свидетельства сохранены намеренно. Совпадение имён не считается доказательством совпадения лиц.

Дочь прочитала последнюю строку вслух.

Лев посмотрел на телефон. Второй Лев уже был на видеосвязи. За его плечом проплывали редкие фонари. Рядом в машине сидел Семён.

— Ты это помнишь? — спросил Лев.

— Нет.

— Но тебе знакомо?

Второй Лев помедлил.

— Мне сейчас почти всё знакомо. Это больше ничего не доказывает.

Лев вдруг почувствовал к нему благодарность. Впервые другой не предлагал ему уверенность вместо ответа.

Они начали читать.

Сначала шёл короткий рассказ мужчины, которого перестала узнавать хозяйка съёмной комнаты. Потом женщины, обнаружившей, что её семейные фотографии существуют в двух вариантах. После каждого рассказа стояли не объяснения, а вопросы.

Кто ещё видел?

Сохранился ли оригинал?

Можно ли установить дату независимо от рассказчика?

На седьмой странице появился Семён.

Не падающая дверь. Не часы. Не человек, которому оставалось жить несколько абзацев.

Он сидел за столом на станции Лесная и рассказывал, как пришёл чинить переплёт журнала обращений, а потом обнаружил в журнале запись о себе.

Запись была сделана его собственной рукой. За четыре месяца до того дня, который он считал первым посещением станции.

Внизу стояло замечание составителя:

Семён не согласен с определением «потерявший память». Считает, что часть воспоминаний ему оставили, а часть заменили. Оснований ни подтвердить, ни опровергнуть пока нет.

В машине Семён наклонился к телефону.

— Прочитайте ещё раз.

Дочь прочитала.

Он выслушал, не двигаясь.

— Вот.

— Что?

— Так можно было.

В мастерской пахло подогретым супом.

Мира поставила кастрюлю на край верстака, предварительно закрыв дерево несколькими слоями бумаги. Давид хотел возмутиться, но передумал, увидев её лицо.

Сын Кирилла держал распечатанную страницу. Настоящий Кирилл сидел напротив и не пытался заглянуть через его плечо.

За последний час они успели поссориться из-за совершенно обыкновенной вещи: молодой человек неправильно установил струбцину. Кирилл поправил его слишком резко. Тот ответил, что без отца как-нибудь научился пользоваться инструментами.

Потом оба замолчали.

Теперь сын повернул лист.

— Здесь про тебя.

Кирилл не взял бумагу.

— Прочитай.

В первом варианте «Свидетеля» его не называли умершим. Там было написано:

Отсутствующий человек. Смерть не подтверждена.

Матвей, слушавший по телефону из больничного коридора, закрыл глаза.

Слова были простыми. Он когда-то заменил их двумя другими. После этого чужой сын перестал искать отца.

— Я пришлю свою запись, — сказал он.

— Ты уже прислал признание, — ответил Давид.

— Не это. Порядок сверки. Кто получал карточку после меня. В какой журнал шла отметка.

— Помнишь?

— Да.

— Тогда пиши только то, что помнишь.

Мира поставила перед Кириллом тарелку. Он не заметил. Его сын всё ещё держал лист.

— Значит, ты правда не…

Он не смог закончить.

— Не умер, — ответил Кирилл.

— Я не это хотел сказать.

Кирилл дождался.

— Не ушёл.

За окном прошёл человек с собакой. На улице было холодно, и на стекле возле рамы выступила влага.

— Я не уходил от тебя, — сказал Кирилл.

Сын смотрел на бумагу. Потом сложил её пополам и убрал в карман.

Не обнял. Не назвал отцом.

Но впервые сохранил что-то не против него, а для него.

Дальше в переписке обнаружился ответ редактора.

Адрес был незнакомый, подписи не было. Только короткое приветствие и несколько абзацев.

Лев читал медленно.

«Документальная конструкция не работает. Читатель не станет удерживать десятки незавершённых судеб. Предлагаю перевести материал в единый сюжет. Свидетельства оставить источником, но убрать проверочный аппарат».

Ниже:

«Переплётчик особенно удачен. Его линия может обеспечить переход в следующую часть».

Лев почувствовал тошноту.

Его собственный ответ находился под письмом:

«Согласен попробовать. Но без изменения судьбы реального человека».

Редактор ответил через одиннадцать минут:

«Разумеется. Речь исключительно о художественном решении».

Никто некоторое время не говорил.

Потом Нина Павловна произнесла:

— Вот так он и разговаривал.

Лев прокрутил переписку дальше.

Там были правки. Много правок.

Он видел, как из текста постепенно исчезали слова «со слов», «требует проверки», «свидетель не согласен». Как рассказы, которые нельзя было соединить без противоречия, начинали подчиняться одной последовательности. Как неизвестность становилась авторским знанием.

На одном этапе исчезло имя составителя. На другом появилась первая глава романа. И лишь гораздо позже возник заголовок «Дежавю».

— Значит, книгу использовали, чтобы подменить записи, — сказала дочь.

— Не только.

Лев смотрел на своё письмо:

«Теперь читается гораздо лучше».

Отправлено им. Не вклеено в рукопись. Не написано поверх стёртой строки. Отправлено с его почты в день, когда он ещё помнил ту комнату на станции.

— Я помог сделать подмену убедительной.

— Ты не соглашался на то, что происходит, — сказала дочь.

— Это важно. Но не отменяет того, что я сделал.

Он хотел добавить что-то ещё, однако остановился. Ни одно признание сейчас не могло исправить сделанного. Зато легко могло занять всё пространство, заставив остальных утешать его.

— Найдём исходные страницы, — сказал он вместо этого.

Семён и второй Лев приехали в мастерскую незадолго до полуночи.

Мира впустила их, осмотрела и указала на стулья.

— Сначала едите.

— Нам нужно…

— Я слышала, что вам нужно. Ложки справа.

Семён сел.

Перед ним поставили тарелку. Он взял ложку, подержал её в руке и вдруг тихо рассмеялся. Все обернулись.

— Что? — спросил Давид.

— Ничего.

Но он продолжал улыбаться.

— Просто я весь день боялся, что дотронусь до чего-нибудь не так. Возьму не ту вещь. Скажу не то слово. А теперь сижу и думаю, что суп остынет.

Мира подвинула к нему хлеб.

— Вот об этом и думайте.

Второй Лев остался стоять у верстака. На экране рядом с распечатанными страницами было лицо дочери. Он посмотрел на неё и отвёл глаза.

— Ты можешь сесть, — сказала она.

— Я знаю.

— Тогда садись. У тебя рука дрожит.

Он сел.

Некоторое время они молчали. Потом он спросил:

— Когда ты смотришь на меня, ты всё ещё видишь его?

Дочь не стала делать вид, что не поняла.

— Да.

Он кивнул.

— Но слышу уже не всегда.

Он посмотрел на экран.

— Это хорошо?

— Пока не знаю.

Второй Лев улыбнулся краем рта. Старый шрам побелел.

— Честный ответ.

— Другого у меня нет.

Он опустил здоровую ладонь на колено. Впервые ему не захотелось потребовать большего.

Исходный документ заканчивался не развязкой.

Он заканчивался списком несделанного.

Проверить адреса.

Найти вторые экземпляры фотографий.

Уточнить, кто передал исправления.

Дать каждому прочитать свою часть.

Последний пункт был подчёркнут дважды.

Семён ел и читал. Иногда просил вернуться на страницу назад. Один раз поправил неправильно записанное название улицы. Другой раз сказал, что не мог произнести такую фразу: он никогда не называл свой нож резаком.

Давид отмечал исправления карандашом на отдельном листе.

— В текст пока не лезем. Сначала сохраняем, каким нашли.

На двадцать восьмой странице Семён перестал есть. Ложка осталась в тарелке.

Борис заметил первым.

— Что там?

Семён не ответил.

Внизу страницы помещалась маленькая фотография. В документе она была почти чёрной: старый скан, сильное сжатие. Мужчина сидел возле стола, женщина стояла у его плеча, рядом мальчик лет двенадцати держал двумя руками большой свёрток.

Семён наклонился ближе.

— Увеличьте.

Давид подвинул ноутбук. Фотография распалась на квадраты.

Женщина в платке. Мужчина без седины. Свёрток, перевязанный крест-накрест.

— Что у него? — спросила Мира.

Семён медленно провёл пальцем по столу. Прямую линию. Потом вторую, под углом.

— Крышки. Для альбома. Он их сам вырезал.

Давид не шелохнулся.

— Кто?

Семён смотрел на мальчика. Ответ не приходил. Только ощущение веса в руках. Картон, чуть влажный по краям. Чья-то обида из-за того, что угол получился кривым.

— Он принёс показать.

— Твой сын? — тихо спросила Мира.

Семён закрыл рот ладонью. Через несколько секунд покачал головой.

— Не спрашивайте так. Я сейчас соглашусь, потому что хочу.

Мира отвела глаза.

— Хорошо.

Под снимком находилась подпись. Не имя. Только примечание:

Семён узнаёт обстоятельства изготовления вещи. Родство изображённых людей независимо не подтверждено.

Давид прочитал её и посмотрел на экран, где сидел Лев.

— Это ты правильно написал.

Лев ничего не ответил.

Ссылка на исходную фотографию оказалась во втором письме. Обычное вложение. Оно пролежало в почте несколько лет. Его просто перестали искать, потому что убедили себя, будто раньше первой главы ничего не было.

Дочь скачала архив. Внутри лежали снимки журнала Нины Павловны, три страницы чьих-то рукописных замечаний и папка с фотографиями.

Оригинал оказался гораздо чётче.

Борис нагнулся к экрану.

Женщина на снимке держала пальцы на плече сидящего мужчины. Не позировала. Будто за мгновение до щелчка поправила ему воротник и не успела убрать руку. Мальчик улыбался с упрямо сжатыми губами.

Семён смотрел только на его руки.

— Левый угол, — прошептал он.

— Что?

— Он вырезал левый угол заново. Там было слишком коротко. Я сказал, никто не заметит. А он…

Семён замолчал. Давид дождался.

— Он сказал, что сам заметит.

В мастерской стало очень тихо. На этот раз никто не спросил, вспомнил ли он.

В соседнем файле была ещё одна фотография. Та же комната много лет спустя. Семён постарел. Женщины уже не было в кадре. Рядом стоял взрослый мужчина в тёмном свитере.

Второй Лев поднялся так резко, что стул скрипнул по полу.

— Назад.

— Что? — спросил Давид.

— Верни предыдущую. Потом эту.

На больничном экране дочь придвинулась ближе. Лев почувствовал, как боль в руке отступает куда-то далеко.

Он узнал мужчину раньше, чем сумел назвать причину. Не пальто. На фотографии пальто не было. Лицо. Положение головы. Аккуратные руки.

Человек, который забрал второй экземпляр. Человек, который приносил исправления. Тот, кого Галина описывала, стараясь не смотреть на дверь. Тот, кого вставили в семейную фотографию Тимура.

Мира медленно села.

— Это он?

Второй Лев достал телефон. Открыл присланный Тимуром снимок. Поставил его рядом с экраном ноутбука.

Совпадение было слишком явным, чтобы от него можно было отмахнуться, и всё ещё недостаточным, чтобы объявить разгадкой. После Кирилла и Матвея они уже знали цену лицу.

Давид первым произнёс это вслух:

— Мы пока не знаем, один ли это человек.

— Знаем, — сказал Семён.

Все посмотрели на него.

— Не то, что вы думаете. Я знаю фотографию. Это день, когда мы закрыли старую мастерскую. Здесь, за моей спиной, полка уже снята. Видите светлый прямоугольник?

На стене действительно оставался след.

— А он пришёл помочь?

Семён долго молчал.

— Нет. Он пришёл забрать бумаги.

Нина Павловна слушала по телефону, сидя в больничном кресле. Анна держала аппарат перед ней.

На экране появилась фотография взрослого мужчины. Нина Павловна поправила очки. Потом сняла их.

— Вот он.

Лев ощутил, как дочь положила ладонь ему на здоровое плечо.

— Тот, кто приходил к вам?

— Да.

— Вы знали его имя?

— Он представлялся по-разному.

Семён наклонился к микрофону.

— А со мной?

Нина Павловна закрыла глаза. В коридоре подошла медсестра, посмотрела на неё и жестом показала Анне: заканчивайте.

— Со мной он о вас не говорил. Вы сами его искали.

— Зачем?

— Этого вы мне не сказали.

— Но я приходил каждый четверг.

— Да.

— И что спрашивал?

Нина Павловна посмотрела в камеру.

— Не заходил ли человек, который умеет всё объяснить.

Никто не заговорил.

Наконец Семён выпрямился.

— Я хочу прочитать до конца.

Давид молча подвинул ему распечатанные страницы.

— Сам, — добавил Семён.

Последний рукописный лист лежал не в основном документе. Он находился среди приложений.

Почерк был неровным. Человек писал на весу или очень устал. Некоторые слова обвёл ещё раз, будто первая линия показалась слишком слабой.

Семён узнал буквы. Не так, как узнают почерк на чужом конверте. Рука сама хотела повторить движения.

Он попросил карандаш и на чистом листе написал слово «свидетель». Давид положил рядом копию. Одинаковый наклон буквы «д». Одинаковая привычка не доводить нижний штрих до конца.

Семён начал читать:

«Я согласен рассказать то, что помню. Я не согласен, чтобы остальное за меня додумывали».

Он сделал вдох.

«Мужчина на фотографии — мой сын. Когда я перестаю его узнавать, я сначала узнаю его работу. Он с детства не оставляет кривых углов».

Мира зажала рот ладонью.

Семён продолжил:

«Я не знаю, кому он теперь помогает. Он говорит, что исправляет ошибки. Но после его исправлений люди исчезают из жизни друг друга».

Лев закрыл глаза.

Все эти годы они искали человека, который добавлял в их жизнь невозможное. А тот начинал с удаления. Убирал свидетельство, которое мешало стройной картине. Родственника, который помнил лишнее. Оговорку. Отказ. Неправильный угол.

Семён перевернул лист. На обороте было всего несколько строк:

«Если я снова попрошу его вернуть мне семью, дайте мне сначала прочитать это. Он уже предлагал. Цена была не моей. Поэтому я отказался».

Внизу стояла подпись.

Семён долго смотрел на неё. Потом аккуратно положил лист на стол.

— Ты помнишь его имя? — спросил Борис.

Семён покачал головой.

— Пока нет.

— Тогда не будем…

— Будем, — перебил Семён.

Он поднял голову. Лицо его изменилось. Не стало моложе или спокойнее. Просто в нём впервые появилось направление.

— Всё время кто-нибудь решал, что мне можно знать. Вы тоже сейчас хотели.

Борис опустил глаза.

— Да. Хотел.

— Не надо.

Семён посмотрел на Льва на экране.

— В вашей книге я должен был умереть?

Лев ответил не сразу:

— Да.

— А в этой?

— Здесь ты должен был прочитать свой рассказ и сказать, верно ли записано.

Семён кивнул. Потом сел и подтянул к себе карандаш.

— Значит, начнём с этого.

Анна вышла в коридор.

Матвей стоял у окна, держа телефон здоровой рукой. На экране был длинный текст с именами, должностями и порядком передачи документов.

Он протянул ей аппарат.

— Посмотри.

Она прочитала первые строки.

— Здесь есть люди, которые тебя найдут.

— Есть.

— Ты понимаешь, что уже не сможешь сказать, будто перепутал?

— Понимаю.

Анна вернула телефон.

— Отправляй.

Он нажал кнопку.

Никакого звука не было. Не погас свет. Не открылась дверь. Просто маленькая отметка возле сообщения изменила цвет.

Матвей выдохнул.

— Ты когда-нибудь сможешь…

Он остановился.

Анна посмотрела на него.

— Не спрашивай сегодня.

Он кивнул.

Она уже собиралась уйти, но заметила, что край повязки сполз. Остановилась. Осторожно поправила ткань.

Матвей не двигался.

— Это не значит, что всё стало как прежде.

— Знаю.

— И как прежде уже не будет.

— Знаю.

Анна отпустила его руку. На этот раз он не попытался её удержать.

Лев остался с дочерью.

На тумбочке лежали две распечатки. В одной человек был нужен для того, чтобы погибнуть. В другой ему оставили место для ответа.

Дочь поправила зарядный провод.

— Мы не должны отправлять это всем подряд.

— Не должны.

— И нельзя просто заменить один тираж другим.

Лев посмотрел на неё.

Именно об этом он успел подумать. Напечатать настоящую книгу. Разослать. Вернуть людям имена. Снова придумать один большой поступок вместо долгой работы с каждым отдельным человеком.

— Сначала каждый прочитает своё.

— И сможет отказаться.

— Да.

Телефон завибрировал. Сообщение от второго Льва:

«В письме с исходниками есть квитанция. Бумаги забирали из мастерской Семёна не домой. Их передали на хранение. Адрес сохранился».

Следом пришло изображение. Обычная накладная. Коробки с документами. Количество мест. Дата. Подпись получателя была неразборчива.

Но назначение помещения напечатали отчётливо:

ХРАНИЛИЩЕ ПЕРВИЧНЫХ СВИДЕТЕЛЬСТВ.

Ниже стояла отметка:

Выдача по присутствию свидетеля.

Лев прочитал её вслух. Дочь не улыбнулась.

— Это может быть старый адрес.

— Может.

— Там может ничего не остаться.

— Может.

— И он может ждать.

Лев посмотрел на экран, где Семён сидел за столом Давида и правил свой рассказ. Не переписывал судьбу. Уточнял, какой была погода, кто стоял у двери, что именно он сказал.

Рядом второй Лев раскладывал фотографии. Борис придерживал край листа своей единственной рукой. Мира разливала чай. Кирилл с сыном проверяли нумерацию страниц.

Лев впервые за долгое время не чувствовал себя человеком, обязанным придумать продолжение для всех.

Продолжение уже происходило. Без его разрешения. И именно поэтому в нём оставалась надежда.

Из динамика донёсся голос Семёна:

— Адрес мне покажите.

Второй Лев повернул к нему телефон.

Семён посмотрел. Потом ещё раз, внимательнее. Карандаш остановился над бумагой.

— Ты знаешь это место? — спросил Давид.

Семён медленно положил карандаш.

— Да.

— Вспомнил?

— Нет. Я там работал.

Лев почувствовал, как дочь сжала его плечо.

Семён смотрел на адрес, и лицо его становилось всё тяжелее.

— Это не хранилище. По крайней мере, не только.

Он поднял глаза.

— Там делали книги, из которых нельзя было выйти.

И после короткой паузы добавил:

— Переплёты для первых из них делал я.

Глава девятнадцатая. То, что нельзя переписать

Семён положил на стол нож.

Не для угрозы. Обычный переплётный нож с коротким лезвием, потемневшей ручкой и выщербленным кончиком. Но разговор оборвался так резко, будто он достал оружие.

— Сначала договоримся, — сказал он. — Если там я попрошу вас уйти, вы не уйдёте.

Лев поднял глаза.

Боль в руке уже перестала быть отдельным ощущением. Она жила вместе с ним: отзывалась в зубах, мешала дышать глубоко, делала раздражающим даже шорох одежды. Он сидел боком к столу, поддерживая повреждённую кисть, и старался не смотреть на другого себя.

Второй Лев стоял у окна.

С улицы его лицо казалось бы обыкновенным отражением первого. Только отражение было одето иначе, держалось прямее и сейчас смотрело не в мастерскую, а во двор.

— Почему? — спросила Мира.

— Потому что я уже уходил оттуда. И каждый раз считал, что поступаю правильно.

Давид перестал завязывать шнурок.

— Каждый раз?

Семён провёл ладонью по столу. Под пальцами остались мелкие крошки засохшего клея.

— Я помню один уход. Но инструменты помнят больше.

Он повернул нож рукояткой к свету.

На дереве виднелись короткие насечки.

Семь.

Последняя пересекала старую трещину.

— Это могло быть что угодно, — сказал Лев.

— Могло.

Семён ответил без обиды. Льву вдруг стало легче от этого простого слова. Последние дни каждое предположение пыталось немедленно превратиться в истину. Каждая странность требовала, чтобы ей подчинились. А старик оставлял место сомнению.

— Поэтому я не прошу верить насечкам. Я прошу не верить мне, если там я вдруг стану слишком уверенным.

За стеной кашлянул Кирилл.

Его сын сидел рядом с ним на низкой скамейке и крутил в пальцах пустую катушку ниток. Кирилл следил за этим движением с болезненным вниманием человека, которому показали родной дом, но не дали ключа.

Лев посмотрел на свою дочь.

Она стояла возле шкафа, обхватив себя руками.

Он хотел сказать ей что-нибудь надёжное. Что скоро вернётся. Что теперь всё понимает. Что осталось последнее усилие.

Ни одна из этих фраз не выдержала бы проверки.

— Я оставлю телефон включённым, — сказал он.

Она кивнула.

— И не обещай, что ничего не случится.

— Не буду.

— Пообещай, что не решишь за меня, чего мне лучше не знать.

Лев почувствовал, как на него посмотрел человек у окна.

Дочь тоже это заметила.

— Обоим говорю.

Адрес Семён написал на обрывке упаковочной бумаги.

Потом зачеркнул номер дома.

Некоторое время смотрел на зачёркнутое, после чего дописал:

«Вход со стороны бывшей котельной».

— Бывшей когда? — спросил Давид.

— Когда я там работал.

— А теперь?

— Не знаю.

Давид сложил бумагу.

— Уже похоже на нормальный адрес.

Они взяли фонари, перчатки, небольшой инструментальный ящик и два плотных мешка для документов. Борис настоял, чтобы каждый выпил воды. Никто не хотел, и он молча поставил стаканы так, что пройти к двери, не задев их, было невозможно.

В мастерской оставались он, Кирилл с сыном, дочь Льва и второй Лев.

Перед выходом тот придержал дверь.

Лев остановился.

Некоторое время они смотрели друг на друга, и оба испытывали одинаковое раздражение от того, что не могли понять чужое выражение лица: слишком хорошо знали собственное.

— Если найдёшь там бумагу, которая объясняет, почему один из нас лишний… — начал второй.

— Я её не подпишу.

— Я хотел попросить прочитать до конца.

Лев медленно кивнул.

Во дворе было холодно.

Он набрал Анну.

Она ответила не сразу. В трубке слышались шаги и металлический скрип, как будто по коридору катили тележку.

— Нина спит, — сказала Анна. — Врач велел не тормошить её хотя бы час.

— А Матвей?

— Здесь.

По тому, как она произнесла последнее слово, Лев понял, что Матвей стоит достаточно близко, чтобы слышать.

— Мы едем в хранилище.

— Семён с вами?

— Да.

— Слушай его. Но не позволяй ему одному решать, чем платить.

Лев посмотрел на старика, который пытался застегнуть тугую молнию куртки.

— Я хотел бы сейчас быть рядом с тобой.

На другом конце стало тихо.

Потом Анна сказала:

— Тогда вернись. Не красивой фразой.

Он спрятал телефон.

Семён всё ещё возился с молнией. Лев шагнул к нему, но старик отстранился.

— Сам.

Через секунду молния разошлась снизу.

Оба посмотрели на неё.

Семён выругался.

И впервые за много часов Лев засмеялся.

Коротко, почти беззвучно. От боли, от усталости, от нелепой молнии, которой было совершенно безразлично, кто здесь автор и что случится с миром.

Хранилище оказалось зданием без вывески.

Длинный кирпичный корпус прятался за автосервисом и пустой площадкой, где стояли бетонные кольца. На верхних этажах окна были заложены. Внизу горели два тусклых прямоугольника.

У бывшей котельной действительно нашлась дверь.

Обычная серая дверь с доводчиком.

Лев ожидал, что Семён достанет ключ, произнесёт условное слово или хотя бы постучит особенным образом.

Старик нажал звонок.

Изнутри загудел замок.

— Вот и всё? — спросил Давид.

Семён потянул дверь.

— А что ты хотел? Чтобы зло обязательно скрипело петлями?

Внутри пахло мокрой шерстью и разогретой проводкой.

За стеклом сидела женщина в коричневом жилете. Возраст у неё был такой, который плохо запоминается: можно дать и сорок пять, и шестьдесят. На столе лежало разрезанное яблоко. Срез успел потемнеть.

Она посмотрела на Семёна.

Рука с карандашом замерла.

— Вы без записи.

— Я работал здесь.

— Это не заменяет запись.

Она произнесла фразу привычно, но Лев заметил, как женщина убрала яблоко в ящик стола. Словно предстоящий разговор мог его испачкать.

— Нам нужны первичные свидетельства по проекту «Свидетель», — сказал он.

Её взгляд перешёл на Льва.

Потом на его повреждённую руку.

— У вас есть номер требования?

— Есть фамилии людей, которые давали показания.

— Это не номер.

Мира достала телефон.

— Назовите вашу должность.

Женщина опустила глаза.

— Здесь не снимают.

— Я пока не снимаю.

Пауза затянулась.

Где-то за стеной с глухим ударом остановился тяжёлый механизм.

Женщина вздрогнула.

Семён наклонился к стеклу.

— Посмотрите на меня.

Она не подняла головы.

— Пожалуйста.

Лев услышал, что в голосе старика нет ни прежней твёрдости, ни хитрости. Только просьба.

Женщина наконец посмотрела.

— Я приходил сюда после того, как перестал работать?

Она сжала карандаш так, что побелел ноготь большого пальца.

— Да.

— Сколько раз?

— Не знаю.

— А вы меня помните?

— Да.

— Почему?

Её лицо изменилось.

Совсем немного. Будто кто-то ослабил невидимую застёжку.

— Вы никогда не требовали поставить подпись, пока человек не прочитал, — сказала она.

Потом быстро отодвинула стул.

— Я ничего вам не выдавала.

Она нажала кнопку.

За их спинами щёлкнул замок другой двери.

— Нижний уровень. Направо. До зелёных шкафов. На переходе не разделяйтесь.

— Почему? — спросил Давид.

Женщина открыла ящик, достала яблоко и уставилась на него.

— Потому что там легко ошибиться дверью.

Внизу было теплее.

Слишком тепло для подвала.

Вдоль стен тянулись трубы, местами обёрнутые серой изоляцией. Под потолком дрожали люминесцентные лампы. Они прошли мимо помещения с длинными столами, мимо закрытой решётки, за которой виднелись деревянные поддоны.

Зелёные шкафы стояли в конце коридора.

Семён остановился возле последнего.

На его лице появилось выражение, которого Лев раньше не видел.

Не страх.

Стыд.

— Что? — спросила Мира.

Старик провёл пальцем по краю металлической таблички.

— Я их чинил.

На дверцах были узкие прорези, похожие на почтовые щели. Возле каждой висела маленькая ручка.

— Замки? — уточнил Давид.

— Ограничители. Чтобы папку можно было опустить внутрь, но нельзя было вытащить обратно.

Он дёрнул одну ручку. Та не поддалась.

— Мне сказали: люди путают документы. Приносят, потом забирают чужие. Нужен порядок.

Лев оглядел шкафы.

Сотни щелей.

На некоторых — бумажные ярлыки. На других остались только прямоугольные следы клея.

— Ты не знал, что здесь происходит.

Семён повернулся к нему.

— Не помогай мне так быстро.

Лев замолчал.

— Я видел, как люди просили вернуть бумаги. Слышал. Просто в тот день мне нужно было получить деньги.

Из комнаты за шкафами донёсся шорох.

Давид поднял фонарь.

Дверь была приоткрыта.

Он толкнул её носком ботинка.

За столом сидел мужчина в светлой куртке.

То самое лицо со старой семейной фотографии Семёна. Лицо, которое старик назвал лицом своего сына. Лев помнил и снимок, и записку. Но теперь, увидев этого человека так близко, не понимал, что страшнее: если перед ними действительно сын Семёна или если кто-то научился носить чужое лицо.

Перед ним лежали четыре чистых листа.

— Вы долго, — сказал он.

Семён сделал шаг назад.

Это движение было почти незаметным, но Лев увидел: старик узнал не только лицо. Он узнал расстояние до стола, свет настольной лампы, собственное положение у двери.

— Посмотри на меня, — тихо сказал Семён.

Мужчина посмотрел.

— Ты мой сын?

— Вы уже ответили на этот вопрос. Своей рукой.

— Я написал, кого узнал. Это не значит, что я знаю, кто сейчас передо мной.

Мужчина опустил глаза к лежащим на столе листам.

— Мы пришли за документами, — сказала Мира.

Мужчина кивнул.

— Конечно.

Он не предложил сесть.

— Где первичные свидетельства?

— Зависит от того, какие вы считаете первичными.

— Те, которые люди дали сами.

— Люди передумывают.

— Тогда должны оставаться обе версии.

Мужчина посмотрел на неё с живым интересом.

— Вы представляете себе размер такого хранилища?

Мира не ответила.

Он сцепил руки.

На одном пальце виднелась полоска более светлой кожи. Кольца не было.

Лев почему-то запомнил эту мелочь лучше всего.

— Вчера человек рассказывает, что простил отца. Сегодня вспоминает другое. Через год хочет забрать назад и прощение, и обвинение. Что вы назовёте правдой?

— Не вам решать, что из этого уничтожать, — сказал Лев.

— А вам?

Мужчина чуть наклонил голову.

— У вас с этим всегда было проще. Вы выбирали то, что работает в книге.

Лев почувствовал, как больная рука потяжелела.

— Покажите документы.

— Сначала исправим одну ошибку.

Мужчина придвинул крайний лист к Семёну.

На нём уже был текст.

Лев не заметил, когда появились буквы.

Он подошёл ближе.

«Сведения о принудительном удержании моих воспоминаний были даны мной в состоянии…»

Семён отшатнулся.

— Нет.

— Вы ещё не дочитали.

— Нет.

— Там нет ничего унизительного. Только уточнение обстоятельств.

Мужчина достал из папки фотографию.

Положил её поверх листа.

Семён перестал дышать.

На снимке был молодой мужчина у воды. Он стоял боком, придерживая ладонью козырёк кепки. Лицо различалось плохо.

Но Семён смотрел не на лицо.

На запястье.

Туда, где у человека на фотографии виднелся широкий светлый шрам.

— Откуда это у вас?

— Оттуда же, откуда всё остальное.

— Когда это снято?

— Вы хотите знать ответ или хотите, чтобы ответ вас устроил?

Семён ухватился за спинку стула.

Лев шагнул к столу, но Мира успела раньше.

Она накрыла фотографию ладонью.

— Не трогайте! — выкрикнул старик.

И сразу замолчал.

Его крик остался в маленькой комнате, будто отдельный человек.

Мира медленно убрала руку.

— Хорошо.

Семён смотрел на неё с ужасом.

— Прости.

— Потом.

Мужчина в светлой куртке пододвинул ручку.

— Никто не заставляет вас.

Лев вдруг понял, насколько точно здесь всё устроено.

Никаких наручников.

Никаких приказов.

Только человеку показывают дверь, за которой, возможно, стоит тот, кого он потерял. А потом кладут перед ним бумагу, объясняющую, почему чужая боль была недоразумением.

— Дайте ему фотографию, — сказал Лев.

— Она прилагается к заявлению.

— Значит, вы не предлагаете правду. Вы продаёте надежду.

Мужчина посмотрел на него.

— Вы тоже этим зарабатывали.

Лев не нашёл мгновенного ответа.

И был благодарен себе за то, что не попытался его выдумать.

Семён взял ручку.

Давид шагнул вперёд.

Старик поднял ладонь.

— Подожди.

Он перевернул лист.

На обороте было пусто.

Рука дрожала так сильно, что первая буква вышла огромной.

Семён зачеркнул её.

Начал снова.

Мужчина в светлой куртке перестал улыбаться.

— Это не предусмотрено.

— Зато место есть.

Старик писал долго.

Лев слышал, как скребёт шарик ручки.

«Я узнаю на фотографии шрам моего сына. Этого недостаточно, чтобы установить, когда и при каких обстоятельствах сделан снимок».

Он остановился, прижал пальцы к глазам.

Продолжил.

«Я хочу, чтобы мой сын был жив. Я хочу этого настолько, что могу согласиться с неправдой ради возможности увидеть его».

Чернила расплылись там, где на бумагу упала капля.

Семён не вытер её.

«Это желание не отменяет того, что я рассказал ранее».

Он поставил подпись.

Мужчина резко потянул лист к себе.

Но Мира уже подняла телефон.

Щелчок камеры прозвучал неожиданно громко.

— Уберите.

Она отступила.

— Копия отправлена.

Это было правдой. Лев видел короткую вспышку экрана: сообщение ушло Борису.

В комнате погасла настольная лампа.

Потом включилась снова.

Где-то внизу застонал металл.

Мужчина поднялся.

— Вы не понимаете, что сейчас сделали.

Семён посмотрел на него.

— Тогда объясните без фотографии моего сына.

Первый удар пришёлся в стену.

Будто с той стороны опрокинули тяжёлый шкаф.

Второй был сильнее.

С потолка посыпалась пыль.

Мужчина схватил папку и направился к боковой двери.

Давид рванулся следом, но тот остановился, повернул небольшую ручку возле косяка и захлопнул дверь.

Пол дрогнул.

Из коридора донёсся крик.

Они выбежали из комнаты.

Зелёные шкафы двигались.

Не сами по себе. Под ними открылись узкие щели, и Лев увидел рельсы. Целые ряды сходились, сдвигаемые механизмом, который работал слишком быстро для обычного архивного оборудования.

Между двумя стеллажами металась женщина.

Та самая, из проходной.

Она пыталась вытащить тележку, застрявшую поперёк прохода.

На тележке стояли коробки.

— Отойдите! — крикнул Давид.

— Там человек!

Лев увидел руку.

За тележкой, на полу.

Пальцы скользили по гладкому бетону, пытаясь найти опору.

Давид бросился к проходу.

Мира ударила по красной кнопке на стене.

Ничего не произошло.

Ударила ещё раз.

Семён подбежал к распределительной коробке, сорвал крышку, но отступил: внутри уже пахло горелой изоляцией.

— Назад!

Давид упёрся плечом в край шкафа.

Это было бессмысленно. Металл продолжал двигаться.

Лев схватил тележку здоровой рукой.

Она не поддалась.

Снизу что-то заклинило.

Мужчина на полу застонал.

Лев опустился на колени. Под передним колесом лежала толстая папка. Её обложку затянуло между колесом и вилкой.

Он рванул её.

Боль в повреждённой руке ударила до самого локтя.

Перед глазами вспыхнуло белым.

— Не этой! — крикнула Мира.

Она оттолкнула его плечом, сунула пальцы под колесо, выдернула часть обложки.

Тележка качнулась.

Семён протиснул между шкафами инструментальный ящик.

Металл смял его с сухим хрустом.

Но движение замедлилось.

Давид ухватил лежащего за одежду.

Лев помог здоровой рукой.

Они вытащили мужчину в тот момент, когда ручка ящика лопнула и отлетела к стене.

Шкафы сошлись.

Последний звук был тихим.

Почти аккуратным.

Как закрытая книга.

Мужчина на полу оказался совсем молодым.

На его лице расползалась пыльная полоса. Он держался за ногу и не мог выговорить ни слова.

Женщина из проходной присела рядом.

— Дыши. Всё. Вытащили.

— Что здесь происходит? — спросил Давид.

Она посмотрела на сомкнувшиеся шкафы.

— Снятие с хранения.

— Вместе с людьми?

Женщина не ответила.

Мира уже звонила.

Назвала адрес, описала травму, сообщила о людях в подвальном помещении. Говорила отчётливо, без лишних слов, и Лев держался за её голос, как за поручень.

Была улица.

Был адрес.

Были службы, которым можно сообщить о пострадавшем.

Мир ещё не целиком превратился в рукопись.

Семён стоял у стены.

В его руке оставалась фотография.

Лев не заметил, когда он успел её взять.

Старик перевернул снимок.

На обороте был номер.

И короткая запись карандашом.

Семён показал её женщине.

Она побледнела.

— Где вы это взяли?

— Что это?

— Номер выдачи.

— Чего?

Женщина посмотрела на раненого юношу.

Тот закрыл глаза.

— Не чего, — сказала она. — Кому.

В аварийной лестнице пахло железом и старой краской.

Давид и женщина помогали раненому подниматься. Мира шла впереди, проверяя пролёты. Семён двигался медленно, касаясь стены ладонью.

Лев держался последним.

В кармане завибрировал телефон.

Анна.

Он ответил.

— Где ты?

— Выбираемся. Есть пострадавший.

— Матвей нашёл кое-что.

Лев остановился на площадке.

— Что?

— В переписке. Не в той, которую он показывал раньше.

Снизу донёсся протяжный скрежет.

Лев обернулся.

Дверь в архив была всё ещё открыта.

— Говори.

Анна вдохнула.

— Свидетельства не просто сокращали. Их распределяли.

— Между кем?

— Между будущими персонажами.

Он молчал.

— Лев, там были таблицы. Чьи воспоминания использовать. Чьи поступки передать другому. Кого объединить. Кого убрать, потому что он повторяет уже существующую линию.

Лев посмотрел на собственную тень.

Она ломалась на ступенях.

— Это редакторская работа, — произнёс он. — Такое делают в документальной прозе. С оговорками. С согласия…

— Я знаю.

В её голосе было столько усталости, что он перестал говорить.

— Но в этих таблицах есть ты.

Внизу щёлкнула дверь.

Лев поднял голову.

На нижней площадке стоял мужчина в светлой куртке.

В руках у него ничего не было.

— Не слушайте пока, — сказал он спокойно. — Она не видит всей таблицы.

Лев отступил на ступеньку.

— Анна, пришли.

— Уже.

Телефон коротко дрогнул.

Пришёл файл.

— Откройте потом, — сказал мужчина. — Когда будете готовы.

Лев нажал на изображение.

Мелкий шрифт.

Столбцы.

Фамилии.

Пометки разными цветами.

Он увеличил строку со своим именем.

В графе «Источник» стояло несколько номеров.

В графе «Объём использования» — проценты.

Последний столбец назывался:

«Самостоятельное существование».

Напротив его имени было написано:

«Не установлено».

Он не помнил, как поднялся до следующего пролёта.

Только голос Анны в телефоне:

— Лев. Ты меня слышишь?

Мужчина в светлой куртке шёл следом.

Неторопливо.

Не пытался догнать.

— Теперь понимаете, почему мы избегаем неподготовленного доступа?

Лев остановился.

В голове возникла нелепая мысль: если он составлен из других, то, возможно, боль в руке тоже чужая.

Он прижал повреждённую кисть к груди.

Боль оказалась вполне убедительной.

— Кто это написал?

— Люди, которые работали с материалом.

— Кто?

Мужчина остановился на две ступеньки ниже.

— Вам обязательно нужно имя, чтобы ненавидеть?

Лев посмотрел на него.

— Мне нужно имя, чтобы спросить.

Впервые мужчина отвёл взгляд.

Сверху показалась Мира.

— Лев!

Он поднялся к ней.

Она увидела человека внизу.

— Идём.

— Вы можете уйти, — сказал тот. — Но таблица останется.

Мира взяла Льва за плечо.

— Пусть остаётся.

Они вышли на лестничную площадку.

За дверью слышалась улица.

Сирена.

Чей-то раздражённый голос.

Давид спорил с работником автосервиса, который требовал не перегораживать въезд. Раненого усаживали на складной стул. Женщина из проходной держала возле его рта стакан воды.

Семён стоял чуть в стороне.

Живой.

Уставший.

С фотографией сына в руках.

Лев вышел на холодный воздух.

Анна всё ещё была на линии.

— Я здесь, — сказал он.

Она молчала несколько секунд.

Потом спросила:

— Ты ранен?

— Нет. То есть… рука. Но не сейчас.

— Тогда послушай меня. Таблицу составил человек. Он мог ошибиться. Мог лгать. Мог вообще не понимать, с чем работает.

Лев смотрел на мокрый асфальт.

— А если не ошибся?

Анна ответила не сразу.

— Тогда я всё равно хочу, чтобы ты вернулся.

Он закрыл глаза.

Это не было доказательством.

Не объясняло ничего.

Но впервые за последние несколько минут ему захотелось сделать следующий шаг.

Пока Давид разговаривал с приехавшими, Мира заметила, что Семён пытается спрятать фотографию в карман и каждый раз вынимает обратно.

— Покажите номер, — сказала она.

Он протянул снимок.

Мира сфотографировала оборот и подошла к женщине из проходной.

Та стояла у стены, держась обеими руками за пустой стакан.

— Вы сказали: номер выдачи. Кому выдали?

Женщина посмотрела на вход в здание.

— Такие сведения не хранились внизу.

— Где?

— В комнате оформления. Наверху.

— Можно туда попасть?

Она покачала головой.

— Сейчас уже нет.

Мира хотела что-то сказать, но женщина подняла ладонь.

— Я не про замок.

Из открытой двери донёсся запах.

Слабый, сладковатый.

Горящая бумага.

Давид обернулся первым.

Под потолком проходной пополз дым.

Кто-то закричал, чтобы все отошли от здания.

Семён шагнул к двери.

Лев схватил его за рукав.

— Нет.

— Там…

— Я знаю.

Старик попытался вырваться.

У Льва потемнело в глазах от боли, но он не отпустил.

— Ты просил не уходить, если попросишь. Теперь я прошу тебя остаться.

Семён замер.

Из двери вырвался густой клуб дыма.

Женщина из проходной вдруг бросила стакан и полезла за пазуху.

Мира повернулась к ней.

Та достала небольшой журнал в чёрной обложке.

Простой канцелярский журнал. С загнутыми уголками, с привязанной к корешку резинкой.

— Я записывала, — сказала она.

— Что?

— Выдачи. Иногда номера менялись. В системе. А бумажный я держала у себя.

Она протянула журнал Мире, но не выпустила сразу.

— Только не говорите, что я всё это время помогала. Я большей частью ничего не делала.

Мира посмотрела на её пальцы.

— Тогда начнём с того, что вы сделали сейчас.

Женщина разжала руку.

Они открыли журнал на капоте машины.

Дым поднимался над крышей. Пожарные разворачивали рукава. Кто-то требовал отойти ещё дальше.

Мира быстро перелистывала страницы.

Номер с фотографии нашёлся в конце.

Семён наклонился так низко, что его дыхание шевелило бумагу.

В строке значились дата, обозначение пакета и имя получателя.

Лев прочитал имя.

Потом ещё раз.

Матвей.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Семён поднял голову.

— Он знал?

Лев уже набирал Анну.

Она ответила почти сразу.

— Мы нашли запись, — сказал он. — Матвей получал документы о сыне Семёна.

На другом конце стало тихо.

— Анна?

— Его здесь нет.

— Как нет?

— Сказал, что спустится встретить врача.

Лев посмотрел на часы.

— Когда?

— Минут пятнадцать назад.

Мира вырвала из журнала тонкий листок, вложенный между страницами. Развернула.

Это была расписка.

Не о получении.

О возврате.

Пакет с тем же номером должны были вернуть сегодня.

До шести утра.

Внизу стояла приписка:

«При отсутствии получателя обратиться к лицу, указанному в качестве замены».

Лев пробежал глазами последнюю строку.

Его дочь.

Рядом — адрес мастерской.

Он набрал Бориса.

Длинный гудок.

Второй.

Третий.

Ответил другой Лев.

— У нас всё нормально, — сказал он.

И тут же, чуть в сторону:

— Подожди, не открывай. Сначала спроси, кто…

Связь оборвалась.


Глава двадцатая. Чужая подпись

Борисов телефон лежал под верстаком экраном вниз.

Он упал туда, когда второй Лев перехватил руку девушки, потянувшейся к засову. Телефон ударился о железную ножку, мигнул и погас.

За дверью снова постучали.

Три удара. Затем ещё один, слабее.

— Откройте. Это Матвей.

Борис поднялся со скамейки.

— Чего тебе?

— Мне нужно поговорить с ней.

Дочь Льва посмотрела на второго Льва. Он всё ещё держал её за запястье.

— Отпусти.

Он сразу разжал пальцы.

— Извини.

— С кем со мной? — громко спросила она.

За дверью помолчали.

— У меня бумаги. Из-за них к вам могут прийти.

Борис подошёл к боковому окну, раздвинул два пальца между жалюзи и выругался.

Матвей стоял на ступеньке. Без куртки, в одном свитере, с подвешенной к груди рукой. Рядом с ним никого не было. Но возле ворот, под мёртвым фонарём, остановилась машина. Через лобовое стекло просматривались два силуэта.

— Ты не один приехал.

— Я знаю.

— А нам забыл сказать?

Матвей поднял голову к окну.

— Я не с ними.

Один из силуэтов двинулся. Дверца машины открылась.

Дочь Льва достала свой телефон. В ту же секунду на экране появилось имя отца.

— Не открывайте! — сказал он вместо приветствия.

— Уже не открываем.

Услышав её голос, Лев замолчал так внезапно, что она испугалась.

— Папа?

— Я слышу. Я здесь.

— Матвей у двери. И ещё двое в машине.

Лев говорил быстро. Про расписку, пакет, её имя в последней строке. Она включила громкую связь и положила телефон на высокую полку, подальше от края.

Борис слушал, не отходя от окна.

Во двор вошёл мужчина с плоской чёрной папкой. Второй остался у машины.

— Матвей, от двери отойди, — сказал Борис.

Тот не двинулся.

— Отойди, я сказал.

Мужчина поднялся на первую ступеньку и взял Матвея за локоть здоровой руки. Со стороны это могло показаться заботливой помощью.

Матвей дёрнулся.

Борис откинул засов.

— Ты что делаешь? — спросил второй Лев.

— Не дам его здесь забрать.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Матвей смог протиснуться внутрь. Борис схватил его за свитер, втянул через порог и толкнул дверь плечом.

Закрыть её не удалось.

Между полотном и косяком оказалась чёрная папка.

Лев слышал всё, но видел только дорогу.

Давид вёл машину, не отрывая рук от руля. Мира сидела рядом, разговаривала с полицией, называла адрес мастерской и номер автомобиля, который Борис успел продиктовать. Семён устроился сзади возле Льва. Он держал фотографию обеими руками, словно боялся, что её выдернет встречный ветер.

— Быстрее, — сказал Лев.

Впереди загорелся красный.

Давид затормозил.

— Быстрее нельзя.

— Там моя дочь.

— Я слышал.

В мастерской что-то упало. Лев наклонился к телефону, будто расстояние между ухом и динамиком могло изменить то, что происходило на другом конце.

Раздался незнакомый голос:

— Успокойтесь. Никто никого не забирает. Нам нужно закрыть выдачу.

Семён поднял глаза.

— Не давайте ей ничего брать, — сказал он. — Даже если скажут, что это просто уведомление.

Лев повторил в телефон.

— Слышу, — отозвалась дочь.

Он хотел приказать ей спрятаться. Выйти через заднюю дверь. Убежать куда угодно, только бы не стоять там, где её имя уже напечатали на чужой бумаге.

Но за рулём сидел Давид, перед ними горел красный свет, а возле двери мастерской стояла она. Только она видела, что происходит.

— Скажи, где ты, — попросил Лев.

— У шкафа. Борис держит дверь. Кирилл рядом с ним. Я никого не впускаю.

Загорелся зелёный.

Машина тронулась.

Папка медленно сгибалась.

Человек снаружи больше не давил на дверь. Он держал её в щели и говорил ровным, терпеливым голосом:

— Если вы повредите документы, оформление займёт больше времени.

— Тогда у тебя будет длинная ночь, — ответил Борис.

Кирилл подставил под дверь тяжёлый деревянный клин. Его сын принёс ещё один, поменьше. Руки у молодого человека дрожали, но клин он положил точно под нижний край.

Матвей стоял посреди мастерской, согнувшись и прижимая здоровую ладонь к животу.

Второй Лев подошёл к нему.

— Что в пакете?

— Не здесь.

— Где?

— Я спрятал.

— А её имя как туда попало?

Матвей посмотрел на девушку.

Она не отвела глаз.

За дверью снова заговорили:

— Матвей, вы получили материал под ответственность. Если он утерян, это нужно оформить. Не заставляйте посторонних отвечать за ваше нарушение.

— Мою подпись там поставил ты? — спросила дочь Льва.

Матвей сел на край стула и тут же встал, будто стул оказался горячим.

— Там не было подписи.

— Моё имя.

— Да.

Борис повернул голову.

Дверь дрогнула. Он снова навалился на неё.

Девушка подошла к Матвею на два шага.

— Почему я?

Матвей открыл рот, закрыл.

Из щели показался угол белого листа.

— Передайте получателю, — сказал человек снаружи. — Здесь всё изложено.

Второй Лев подхватил с верстака широкую металлическую линейку и прижал лист к полу, не позволяя ему проскользнуть дальше.

— Уведомление я приму, — сказал он. — Обязательства она на себя не принимала.

— Вы кем ей приходитесь?

Он посмотрел на девушку.

Сказать «отец» оказалось невозможно. Не потому, что он сомневался в своей памяти. Потому что впервые понял: воспоминание о человеке не даёт права объявлять отношения с ним от его имени.

— Сейчас я человек, который стоит рядом, — ответил он.

Снаружи тихо засмеялись.

— Этого недостаточно.

Он прижал линейку сильнее.

— Для двери хватит.

Человек у машины заглянул в переулок и показал что-то рукой.

Давид ещё не доехал. Полицейской машины тоже не было.

Дочь Льва заметила движение через окно.

— У них кто-то идёт.

Борис прислушался.

Снаружи послышались быстрые шаги. Затем раздражённый женский голос:

— Уберите машину. Вы проезд перегородили.

Соседка.

Обычная соседка в пуховике поверх домашнего халата. Она возвращалась с собакой и сейчас стояла перед капотом, натягивая поводок. Собака лаяла на колёса.

— Сейчас отъедем, — ответил водитель.

— Вы вчера так же сказали. Я уже номер записала.

Она ошибалась: вчера у ворот стояла другая машина. Но мужчина спорить не стал.

Тот, кто держал папку, обернулся.

Борис почувствовал, что давление ослабло, выдернул папку из щели и захлопнул дверь. Засов вошёл в гнездо с таким громким стуком, что все вздрогнули.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом снаружи произнесли:

— Документы верните.

Борис положил папку на пол.

— Полиции отдам.

Ручка двери медленно опустилась.

Поднялась обратно.

Человек спустился со ступеней.

Через окно было видно, как он подошёл к соседке, что-то коротко сказал, обогнул собаку и сел в машину.

Та отъехала без спешки.

Борис ещё долго держал ладонь на засове.

— Всё? — спросил сын Кирилла.

— Нет, — ответила девушка, глядя на папку. — Пока перестали ломиться.

Лев вбежал в мастерскую и остановился так резко, что Семён налетел на него сзади.

Дочь была жива. Стояла возле стола, одной рукой держала телефон, другой пыталась собрать волосы, высыпавшиеся из резинки. Она увидела его, шагнула навстречу, и он обнял её здоровой рукой слишком сильно.

— Папа, больно.

Он сразу ослабил хватку.

— Прости.

Она прижалась к нему лбом.

На секунду мастерская исчезла: люди, документы, звонки, запах старого клея. Осталось только её дыхание у него под подбородком.

— Я здесь, — сказала она. — Посмотри на меня. Всё.

Он посмотрел.

Потом увидел второго Льва у окна.

Тот стоял к ним спиной, будто давал им право на эту минуту, но по тому, как были напряжены его плечи, Лев понял, чего ему стоило отвернуться.

— Спасибо, — сказал он.

Второй не сразу обернулся.

— Она сама держалась.

— Я знаю. И тебе спасибо.

Тот кивнул.

В мастерскую вошла Мира. За ней полицейский. Давид остался снаружи, объяснял второму сотруднику, куда уехала машина.

Пока Борис рассказывал о двери, дочь Льва подошла к Матвею.

— Теперь отвечай.

Матвей хотел объяснить всё сразу.

Это было видно по тому, как он начал: с чужих поручений, старых правил, неполных сведений. Он собирался выстроить длинную дорогу к своему поступку, чтобы, когда остальные наконец дошли бы до него, у них уже не осталось сил сердиться.

Девушка остановила его на второй фразе.

— Почему моё имя?

Матвей потёр лицо ладонью.

— Требовался другой человек. На случай, если получатель не вернёт пакет.

— Поручитель?

— В бумагах это называлось иначе.

— Я спросила, что это было.

Он опустил руку.

— Да.

— Ты меня не спрашивал.

— Нет.

— Почему выбрал меня?

Матвей посмотрел на Льва.

И Леву стало страшно раньше, чем он услышал ответ.

— Потому что он бы пришёл за тобой.

В мастерской звякнула чашка. Кирилл поставил её на стол и не убрал ладонь.

Дочь Льва медленно выдохнула.

— Значит, ты указал не замену. Ты указал, чем на него давить.

Матвей молчал.

Полицейский, который записывал объяснение Бориса, поднял голову.

— Повторите это, пожалуйста.

Матвей посмотрел на форму, на открытую записную книжку. До этого мгновения он ещё мог считать происходящее внутренним разговором между людьми, которые пережили слишком многое, чтобы обращаться наружу.

Теперь слова становились показаниями.

— Я вписал её имя без её ведома, — произнёс он.

Семён сидел на скамейке у стены.

Фотография лежала у него на коленях.

— А о моём сыне ты что знаешь?

Матвей поднял глаза.

— Не столько, сколько должен был бы.

— Не начинай опять издалека.

Он замолчал. Потом полез во внутренний карман свитера и достал ключ.

На ключе висел грязный бумажный ярлык.

— Ячейка на вокзале. Пакет там.

Борис шагнул к нему, но полицейский поднял ладонь.

— Погодите. Сначала разберёмся, что вы называете пакетом.

Анна приехала через двадцать минут.

Она оставила Нину Павловну под наблюдением врачей, предупредила постовую сестру и взяла такси. Когда дверь мастерской открылась, Лев сначала узнал её шаги, а уже потом увидел лицо.

Анна сразу подошла к нему.

Остановилась рядом с больной рукой.

— Тебе повязку нужно проверить.

— Потом.

— Сейчас хотя бы сядь.

Он сел.

Она опустилась перед ним на корточки, осторожно поправила край перевязи, который врезался в шею. Пальцы у неё были холодными. Лев взял их здоровой рукой.

Анна не отняла.

— Я пришёл, — сказал он тихо.

— Вижу.

Она коснулась губами его пальцев. Быстро, почти сердито, словно это признание вырвалось раньше, чем она решила, готова ли его сделать.

За её спиной стоял Матвей.

Он видел.

Анна тоже знала, что он видит. Но, поднимаясь, не стала ничего объяснять.

— Зачем ты ушёл? — спросила она.

— Хотел забрать пакет раньше них.

— Почему не сказал?

— Ты бы не позволила мне идти одному.

— Верно.

— Я думал, ещё успею исправить без…

Она повернулась к нему.

— Без нас?

Матвей закрыл глаза.

— Да.

Анна подошла ближе. Говорила негромко, но Лев слышал каждое слово.

— Ты оставил меня с твоими письмами. Дал мне самой найти то, что боялся рассказать. А потом ушёл, чтобы снова решить всё один. Ты ведь не только хотел исправить. Ты хотел вернуться уже хорошим.

Матвей попытался ответить, но она покачала головой.

— Я не могу сейчас слушать, как тебе было трудно. Я это знаю. Слишком хорошо знаю.

Она сняла кольцо.

Не бросила, не положила ему в ладонь. Спрятала в карман собственной куртки.

Матвей смотрел на её руку.

— Это всё?

— Для обещаний между нами на сегодня всё. Для твоих ответов только начало.

К рассвету мастерская превратилась в место, где никто не мог остаться один.

Полицейские забрали чёрную папку, оставив номер обращения. Листы заранее сфотографировали. Нападение у двери, пожар в хранилище и документы пока значились отдельными событиями. Мира добилась, чтобы в каждом объяснении указали связь между ними, и записала имена сотрудников.

Лев наблюдал за этим с неожиданным облегчением. Никто не обещал мгновенно поверить в невозможное. Но дверь действительно пытались удержать открытой. Имя дочери действительно вписали без разрешения. В архиве действительно пострадал человек. Этого уже хватало, чтобы перестать объяснять всё одним словом «кажется».

На вокзал поехали Матвей, Давид и один из полицейских. Ключ передали сотруднику. Остальные остались ждать.

Семён хотел ехать тоже, но, вставая, вдруг пошатнулся. Мира усадила его обратно и принесла суп, который ещё вчера грели для Кирилла.

— Я не голоден.

— Тогда держи тарелку. Мне некуда её поставить.

Он взял. Через минуту начал есть.

Кирилл сидел рядом с сыном. Между ними лежала деревянная стружка, приставшая к рукаву молодого человека. Кирилл снял её и покрутил в пальцах.

— Я ведь так же делал, — произнёс он.

Сын посмотрел на него.

— Что?

— Уходил разобраться. Ничего тебе не говорил. Думал, отец должен приносить домой готовое решение.

Молодой человек некоторое время молчал.

— А я думал, тебе со мной скучно.

Кирилл сжал стружку. Она треснула.

— Нет.

— Теперь уже знаю.

Он забрал из отцовских пальцев острый обломок и положил на стол.

Никто не обнялся. Но, когда Кирилл начал кашлять, сын сам придвинул ему воду.

У Льва разрядился телефон.

Дочь нашла подходящий провод и подключила его к розетке. Потом осталась стоять возле стола.

— Ты ведь хотел сказать, чтобы я уехала.

Он посмотрел на неё.

— Да.

— Куда?

— Не знаю.

— А если они знают любой адрес, который знаю я?

Он хотел возразить и не смог.

Дочь присела на соседний стул.

— Я не хочу быть храброй, папа. Мне страшно. Когда за дверью начали говорить моё имя, я подумала, что сейчас просто соглашусь, лишь бы они перестали.

Лев положил ладонь на стол, рядом с её рукой.

— Ты могла сказать нам.

— Я говорю.

Он кивнул.

Второй Лев стоял возле окна и слышал их разговор. Дочь повернулась к нему.

— И ты садись. Ты всё время стоишь так, будто тебя скоро попросят уйти.

Он усмехнулся, но всё-таки подошёл.

На столе лежала распечатка таблицы, которую прислала Анна. Строка «Самостоятельное существование» была обведена ручкой.

Второй Лев прочитал её.

— Теперь и ты не уверен.

Лев не стал притворяться, что не понял.

— Да.

— Неприятно.

— Очень.

Они некоторое время сидели молча.

Потом дочь перевернула лист.

— Мне нужно знать одну вещь. Когда вы оба помните моё детство… это значит, что каждый считает меня своей?

Второй Лев открыл рот, но первым ответил Лев:

— Это значит, что мы помним. Остальное нужно спрашивать у тебя.

Дочь посмотрела на него, потом на другого.

— Я пока не знаю, как с этим жить.

— Мы тоже, — сказал второй.

В этой короткой фразе впервые не было соревнования.

Пакет привезли в пять двадцать три.

Он оказался меньше, чем ожидал Лев: плоская картонная коробка, перевязанная серой лентой. Под крышкой лежали фотографии, несколько листов и тонкая тетрадь с мягкой тканевой обложкой.

Оригиналы осматривали при всех. Мира снимала страницы с разрешения сотрудника, потом распределяла копии по разным телефонам. Матвей сидел напротив, отвечал на вопросы и больше не пытался начать с того, что было раньше.

В тетради хранились записи Семёна.

Он узнал наклон букв, привычку оставлять поля пошире, старое пятно на внутренней стороне обложки. Узнал даже ошибку: в одном месте дважды написал слово «вечером» и не зачеркнул повтор.

На первой странице стояло имя его сына.

Семён закрыл его ладонью.

Никто не попросил убрать руку.

Он прочитал несколько строк и прошептал:

— Он сам пришёл.

Анна наклонилась ближе.

— В хранилище?

Семён кивнул.

Из записей следовало, что сын помогал ему перевозить готовые переплёты. Потом начал задерживаться после работы. Говорил о людях, которым можно вернуть то, что они потеряли. О том, что память слишком несправедлива: одному оставляет всё, другому ничего.

Дальше страницы были заполнены плотнее.

Отец спорил с сыном.

Не в первый раз.

Не о книгах только.

Семён читал молча. На строке о том, что сын назвал его трусом, остановился надолго.

— Можно не вслух, — сказала Мира.

— Я и не вслух.

Он перевернул страницу.

Там начиналась запись другого дня.

«Сегодня он сказал, что люди держатся за страдание, потому что другого доказательства своей жизни у них нет. Я спросил, кто дал ему право решать, какие воспоминания человеку оставить. Он ответил: а кто дал право случаю?»

Семён опустил тетрадь.

Лев вспомнил мужчину в светлой куртке. Его спокойствие. Привычку отвечать вопросом так, чтобы собеседник стыдился своего.

Лицо на старой фотографии больше не было единственным совпадением.

Но Семён всё равно сказал:

— Это ещё не доказывает, что внизу был он.

— Не доказывает, — согласилась Анна.

Старик снова открыл тетрадь.

На последних заполненных страницах почерк изменился. Буквы наклонялись в разные стороны, строки сползали к краю.

«Он уверяет, что никого не убирают. Только освобождают от роли, которая мучает. Я спросил, куда девается человек после освобождения. Он рассердился».

Ниже было приписано:

«Сегодня принёс договор. Предложил мне забыть наш разговор. Не сам разговор даже. То, что я почувствовал, когда его услышал».

Семён долго смотрел на пустое место внизу страницы.

Потом закрыл тетрадь.

— Я согласился?

Никто не ответил.

В коробке оставался последний сложенный лист.

Это была копия соглашения.

Подпись Семёна стояла внизу.

Он провёл по ней пальцем, не касаясь бумаги.

— Похожа.

Матвей наклонился.

— Подлинная. Я видел оригинал.

Семён посмотрел на него.

— Ты видел, как я подписывал?

— Нет.

— Значит, ты видел другую бумагу с такой же подписью.

Матвей выпрямился.

— Да.

Дочь Льва придвинула к себе копию. Прочитала верхнюю часть, затем нижнюю.

— Здесь нет согласия на изменение памяти.

Все посмотрели на неё.

— Написано: «Разрешаю использовать мои свидетельства в литературной обработке при сохранении фактической основы». А дальше…

Она запнулась.

Второй Лев взял лист за край и поднёс к лампе.

Под последним абзацем проходила тонкая горизонтальная полоска. Очень ровная. На обычной распечатке её легко было бы принять за след сгиба.

— Два листа, — сказал он.

— Что?

— Копировали с двух частей. Смотрите на поля.

Верхняя часть была чуть темнее нижней. Слева буквы стояли ближе к краю. У подписи имелся кусочек соседней строки, не совпадавший с текстом над ней.

Мира сделала увеличенный снимок.

Полицейский попросил не передавать лист дальше и убрал его отдельно.

Лев поднял глаза на Матвея.

— Это ты?

Матвей побелел.

— Нет.

Пауза.

— Но я такие принимал.

Семён упёрся локтями в колени.

Некоторое время было слышно только, как работает маленький холодильник в углу.

Потом старик сказал:

— Я уже почти решил, что сам им всё позволил.

Лев посмотрел на таблицу со своим именем.

Она тоже была всего лишь документом, который кто-то составил. Не приговором. И не объяснением человека целиком.

От этой мысли не пришло облегчение.

Пришла злость.

Наконец-то направленная не на самого себя.

В коробке обнаружился ещё один предмет.

Его не было видно под тетрадью: узкий лист плотного картона, покрытый отпечатками нитей. Семён перевернул его и сразу выпрямился.

— Форзац.

— Из какой книги? — спросил Давид.

— Из той, которую я не закончил.

Старик поднёс картон к лампе.

На обороте карандашом были отмечены размеры и место крепления. Внизу сохранилась короткая запись, сделанная его рукой:

«Основной блок не сшивать. Составители должны сверить лично».

Ниже стояли две одинаковые фамилии.

Оба Льва наклонились одновременно.

У одного рядом с фамилией был нарисован маленький круг. У другого крестик.

— Это что? — спросила дочь.

Семён покачал головой.

— Не помню.

Лев смотрел на знаки.

Он вдруг ощутил под пальцами холодную металлическую чашку. Увидел длинный стол, дождь за высоким окном. Услышал собственный голос: «По именам мы здесь только запутаемся».

Воспоминание исчезло так быстро, что он не успел понять, откуда смотрел на стол.

На человека с кругом.

Или с крестиком.

Второй Лев побледнел.

— Ты тоже? — спросил он.

Лев кивнул.

Давид уже листал фотографии коробки.

— Где этот блок?

Матвей посмотрел на часы.

Пять сорок один.

— В цехе окончательной сборки.

Борис повернулся к нему.

— И ты только сейчас об этом говоришь?

— Я не знал, что вы ищете именно его. Мне говорили, что черновой материал давно разобран.

Анна взяла карандаш.

— Адрес.

Матвей назвал.

Мира записала и подняла глаза.

— Это не хранилище?

— Нет. Другая сторона железной дороги.

Семён долго смотрел на картон.

— Пока блок не прошит, можно вынуть любую тетрадь, не повредив остальные, — сказал он. — А после…

Он не договорил.

Лев вспомнил расписку.

До шести утра.

В коробке лежало последнее уведомление. Раньше его приняли за обёртку, потому что текст был напечатан на внутренней стороне.

Анна развернула лист.

Прочитала и протянула Льву.

«Возврат первичных материалов прекращается с началом окончательной сборки».

Ниже стояло время.

06:00.

В мастерской никто не заговорил сразу.

Полицейский посмотрел на лист, потом на людей вокруг стола.

— Если там уничтожают документы, надо сообщить адрес дежурному.

Мира уже набирала номер.

Лев поднялся.

Дочь встала тоже.

Он встретился с ней глазами и удержал готовое «нет».

— Я не поеду туда одна, — сказала она. — И ты не поедешь один.

Второй Лев взял со стола картон с двумя знаками.

Семён застегнул куртку. На этот раз молния сошлась.

Анна подошла к Матвею.

— Ты знаешь вход?

Он кивнул.

— Тогда покажешь. При всех.

За окном начинало светлеть.

Лев сунул телефон в карман и вдруг почувствовал под пальцами бумагу. Маленький белый клочок, которого, как он был уверен, там не было.

Он вынул его.

На листке стояла одна строка, написанная его почерком:

«Если мы опять найдём эту книгу, сначала прочитай последнюю страницу».

Под ней был нарисован круг.

Лев поднял голову.

Второй смотрел на него, держа в руке точно такой же листок.

Только под его строкой стоял крестик.


Глава двадцать первая. Последняя страница

— Не прячь, — сказал второй Лев.

Лев держал клочок над столом. Круг под строкой получился неровным, с коротким хвостиком там, где ручка оторвалась от бумаги.

Второй положил рядом свой.

Крестик.

Одинаковый наклон букв. Даже нажим в конце слова «страницу» совпадал.

— Я не собирался прятать.

— Я бы собирался.

Лев посмотрел на него.

И понял, что это не обвинение.

Дочь сфотографировала обе записки рядом с часами на телефоне. Пять сорок три. Семнадцать минут до времени, указанного в уведомлении.

— По дороге прочитаем ещё раз, — сказала она.

— Там одна строчка, — отозвался Борис.

— Поэтому быстро справимся.

Он неожиданно усмехнулся и снял с гвоздя связку ключей.

Решать, кто едет, пришлось стоя, уже в куртках. Давид повёз обоих Львов, Семёна и дочь. Борис взял Анну с Матвеем. Мира осталась с полицейским: передать адрес, сохранить копии, не позволить всей истории исчезнуть вместе с людьми, уехавшими в двух машинах.

Кирилл поднялся следом за остальными.

Сын удержал его за рукав.

— Ты сейчас до ворот дойдёшь и сядешь.

— Я нормально.

— Папа.

Одного слова оказалось достаточно.

Кирилл сел.

Молодой человек сам удивился тому, что сказал. Посмотрел на дверь, словно надеялся, что остальные не слышали.

Лев слышал.

И унёс это слово с собой в холодное утро.

Дорога через переезд была закрыта.

Красные огни мигали над пустыми рельсами. Шлагбаум лежал поперёк улицы, за ним тянулся хвост грузовых вагонов. Поезд стоял.

Давид выругался без злости, как человек, который не может позволить себе потратить на злость ни секунды.

Навигатор предложил объезд.

Двадцать шесть минут.

На часах было пять пятьдесят.

— Пешком? — спросила дочь.

Семён наклонился между сиденьями.

— Дальше был пешеходный мост.

— Был когда? — спросил Давид.

Старик посмотрел на него.

— Сейчас проверим.

Мост оказался на месте.

От него осталась одна лестница и перекрытый сеткой пролёт. На ограждении висела выцветшая табличка о ремонте, срок которого закончился два года назад.

Лев вышел из машины.

Холод ударил в лицо. На минуту захотелось остаться здесь, возле тёплого двигателя, и позволить кому-нибудь другому решить, что делать. Во рту стоял горький вкус недосыпа.

Борис припарковался позади.

Матвей сразу показал на низкий кирпичный переход под путями, почти скрытый за кустами.

— Там водоотвод. Рабочие ходили.

— Проходимый? — спросил Давид.

— Был.

Семён негромко хмыкнул.

— Любимое слово нашего утра.

Они спустились по склону.

Труба оказалась шире, чем выглядела сверху. Взрослый человек мог идти, пригнувшись. По середине текла вода, у правой стены оставалась узкая полоса бетона. Выход с другой стороны просматривался светлым полукругом.

Давид вошёл первым.

За ним Семён. Дочь Льва, оглянувшись, протянула отцу ладонь.

Он хотел сказать, что справится.

Вместо этого взял её руку.

Над головой загремело.

Поезд тронулся.

Внутри трубы каждый удар колеса превращался в тяжёлый толчок, проходивший через позвоночник. Пыль сыпалась на волосы. Лев пригнул голову ниже. Больная рука задевала стену, и от этого хотелось кричать, но собственного голоса он всё равно бы не услышал.

Впереди вскрикнул Семён.

Его нога соскользнула с края.

Давид успел схватить старика за ворот. Семён повис боком, упираясь ладонями в мокрый бетон. Дочь Льва прижалась к стене, освобождая место.

Лев шагнул вперёд, но второй перехватил его за плечо и протиснулся мимо.

Вдвоём с Давидом они подняли Семёна.

— Нога? — крикнул Давид.

Старик мотнул головой.

— Нож!

В воде блеснула деревянная ручка.

Лев увидел её у самого края полосы, присел и протянул здоровую руку.

— Оставь! — крикнула Анна сзади.

Он уже держал нож.

Пальцы промёрзли мгновенно. Вода была ледяной.

Когда они выбрались на другую сторону, Семён взял инструмент и долго смотрел на мокрую рукоятку.

— Можно было не лезть.

Лев вытер руку о брюки.

— Знаю.

— Я про нож.

— Я тоже.

Семён спрятал его в карман и вдруг хлопнул Льва по здоровому плечу. Неловко, слишком сильно.

Слов благодарности не понадобилось.

На откосе Анна догнала Льва.

Он стоял, опираясь плечом на ограждение. Дочь ушла на несколько шагов вперёд, помогая Семёну стряхнуть грязь с брюк.

— Покажи руку.

— Не сейчас.

Анна взяла его за локоть здоровой руки и развернула к себе.

— Ты уже сказал это вчера. И сегодня. Я не предлагаю тебе сейчас лечь на операцию. Покажи пальцы.

Он подчинился.

Она осторожно коснулась кончиков, попросила пошевелить ими. Лев поморщился.

— Чувствуешь?

— Очень.

— Хорошо. Потом к врачу. Не будем делать вид, что твоя рука существует только для того, чтобы ты красиво страдал.

Он посмотрел на неё.

Она тоже была измучена. Под глазами темнели круги. На щеке осталась тонкая царапина, которую он раньше не замечал.

— А ты?

— Что я?

— Ты всё время проверяешь остальных.

Анна отвела глаза к железной дороге.

Поезд шёл медленно. Между вагонами на мгновение показывался светлеющий горизонт и снова исчезал.

— Если остановлюсь, — сказала она, — боюсь, что больше не встану.

Лев кивнул.

Он не стал говорить, что всё понимает. Не стал обещать, что осталось недолго.

Просто поднял здоровую руку и провёл большим пальцем возле царапины, не касаясь самой ранки.

Анна закрыла глаза.

На две секунды.

Потом поцеловала его в губы.

Без торопливой оглядки на других, без прежней сердитой попытки спрятать нежность под заботой. Лев ощутил холод её лица, вкус дождевой влаги и вдруг понял, как давно живёт так, будто настоящее обязательно нужно отложить до окончания опасности.

Она отстранилась первой.

— Всё. Идём.

— Это тоже потом обсудим?

— Это не обсуждать нужно.

На вершине откоса Матвей придерживал ветку, чтобы они прошли. Он видел их. Лев ждал злости, но Матвей только опустил глаза и крепче сжал ветку.

Анна прошла первой.

— Спасибо, — сказала она.

Обычное слово прозвучало страшнее окончательного отказа.

Матвей выпустил ветку лишь тогда, когда поднялся последний.

Цех находился в конце служебного проезда.

Невысокое здание, окна под самой крышей, погрузочная площадка. У ворот стоял фургон с открытыми задними дверями. Два человека переносили в него плоские коробки.

Матвей остановился за углом.

— Через погрузку нельзя.

Борис заглянул мимо него.

— Почему?

— Меня знают.

— Прямо сейчас это не главное твоё затруднение.

Матвей стиснул зубы, но спорить не стал.

Он провёл их вдоль стены к маленькой двери. Над ней горела зелёная лампа. Считыватель для пропуска был закрыт треснувшей пластиковой крышкой.

Матвей вытащил из бумажника карту.

Анна посмотрела на неё.

Он это заметил.

— Да. Я сохранил.

— Открой.

Карта пискнула.

Лампа стала красной.

На экране появилось:

«ДОСТУП ОГРАНИЧЕН».

Из динамика раздался знакомый голос.

— Матвей. Вы слишком поздно решили стать откровенным.

Семён выпрямился.

Лев узнал голос мужчины в светлой куртке. Но сейчас, пропущенный через дешёвый динамик, он звучал моложе.

— Мы все здесь, — сказал Лев.

— Вижу.

Пауза.

— Оба составителя могут пройти. Остальные подождут.

Давид поднял голову к камере.

— Не подождут.

— Вы мешаете закончить работу, в которой не разбираетесь.

— А вы нам её всё никак не объясните.

Семён шагнул к считывателю.

— Открой дверь.

В динамике послышалось дыхание.

Очень короткий звук.

Но Семён услышал.

— Ты когда злился, всегда так дышал. Сначала носом. Потом начинал говорить спокойно, чтобы я выглядел дураком.

Анна отвела взгляд.

На секунду им стало неловко присутствовать при чужой семейной ссоре. И именно эта неловкость вернула происходящему человеческий размер.

За дверью щёлкнул замок.

— Входите, — сказал голос.

Внутри работали машины.

Не огромные, не фантастические. Обычное переплётное оборудование: резак, пресс, ниткошвейная установка. Краска на корпусах облупилась. Возле одного станка стояла кружка с засохшим чайным ободком.

Но бумаги было слишком много.

Она лежала в ящиках, поднималась стопами вдоль стен, свисала из открытых лотков. На одних листах Лев видел машинописные строки, на других — рисунки, фотографии, неровные детские буквы.

Среди них попадались вещи, которых в бумажном цехе быть не должно: больничный браслет, кусок синей ленты, обгоревшая деревянная пуговица.

Дочь остановилась возле стола.

— Это тоже свидетельства?

Семён не ответил.

Он смотрел на мужчину у дальней машины.

Светлая куртка висела на спинке стула. Без неё человек выглядел иначе: обыкновенный серый свитер, худые запястья. Он держал лист двумя пальцами и перечитывал последнюю строку.

— Вы принесли форзац? — спросил он.

Второй Лев поднял картон.

— Сначала блок.

Мужчина показал на стол.

Там лежала книга без обложки.

Толстая, составленная из отдельных тетрадей. Её сжимали две деревянные планки. Между страницами торчали бумажные полоски.

Лев почувствовал знакомый холод под рёбрами.

Он видел эту книгу раньше.

Не во сне.

Или во сне, который слишком долго выдавал себя за жизнь.

— Последняя страница, — сказал он.

Мужчина нахмурился.

— Что?

Второй Лев уже обходил стол.

— Мы хотим прочитать последнюю страницу.

— Там техническая запись.

— Значит, быстро справимся.

Дочь подняла глаза на отца: он повторил её недавнюю фразу и только теперь это заметил.

Мужчина сделал шаг к столу.

Борис встал между ними.

— Не мешайте читать.

Давид взялся за верхнюю планку. Семён остановил его, показал, какие винты отпустить сначала. Через несколько секунд блок освободился.

Оба Льва перевернули последнюю тетрадь.

На внутренней стороне обложечного листа было написано от руки:

«Окончание не согласовано».

Ниже, другим почерком:

«Потому что у нас нет права закончить их жизни вместо них».

Лев провёл пальцем над строкой.

Это были его буквы.

Обе записи.

Воспоминание пришло не картинкой.

Запахом кофе.

Горелого, трижды подогретого кофе в металлической чашке.

Лев увидел длинный стол. За окном шёл дождь. На столе лежала та же книга, только тоньше. Напротив сидел он сам и сердито тёр глаза.

— Мы не можем оставить всё открытым, — говорил один.

— Почему?

— Потому что они вернутся завтра с тем же.

— Пусть вернутся.

— Ты не слышишь. Они хотят ответа.

— А у нас есть?

Воспоминание оборвалось.

Лев стоял над книгой. По лицу второго он понял: тот тоже был там.

— Кто говорил первым? — спросил Лев.

— Не знаю.

Мужчина у станка медленно опустил лист.

— Вот это и есть ваша проблема. Вы каждый раз доходите до одного места и отказываетесь выбирать.

Анна подошла к книге.

— Между чем?

— Между возможностью помочь и желанием остаться безупречными.

Он заговорил быстрее. Спокойствие треснуло, и сквозь него проступило раздражение человека, которому много лет приходится повторять очевидное.

— Вы видели этих людей. Они не приходили просить сохранить точные формулировки своего несчастья. Они хотели, чтобы перестало болеть.

— Некоторые, — сказала Анна.

— Большинство.

— Вы спросили каждого?

— Для каждого у вас нашёлся бы ещё один вопрос.

Семён стоял напротив него.

— А у тебя на всех один ответ.

Мужчина повернулся к отцу.

— Ты сам хотел забыть.

— Я хотел, чтобы мой сын не делал того, что делает.

— Ты даже не помнишь, чего хотел!

Крик ударил под потолок.

Машины продолжали работать.

Семён вздрогнул, но не отступил.

— Да, — сказал он. — Не помню. И это очень удобно для тебя.

На часах над резаком сменились цифры.

05:58.

Матвей смотрел на закрытую дверь в глубине цеха.

— Где люди?

Мужчина в свитере не ответил.

— Здесь ведь должны быть получатели, — продолжил Матвей. — Когда оформляют возврат, их приводят сюда.

Анна повернулась к нему.

— Ты это знал?

— Знал про процедуру. Не знал, что она сегодня.

Он произнёс это без попытки оправдаться и шагнул к двери.

— Не туда, — резко сказал мужчина.

Борис двинулся вместе с Матвеем.

За дверью послышался удар.

Потом ещё один.

Не механический.

Кто-то стучал с той стороны.

Борис схватился за ручку. Заперто.

— Открывайте.

— Они на сверке.

Из-за двери донёсся женский голос:

— Пожалуйста.

Этого оказалось достаточно.

Давид подхватил со стола тяжёлую металлическую планку.

Первый удар сорвал накладку возле замка. Второй отдался болью даже в зубах Льва. Борис вдавил плечо в дверь.

Она открылась.

За ней находилась небольшая комната с рядами стульев.

На каждом лежала папка.

Людей было пятеро.

Пожилая женщина. Мужчина в рабочей куртке. Молодая пара, державшаяся за руки. И парень лет двадцати, который стоял у двери с разбитыми костяшками пальцев.

Лев не знал никого из них.

И впервые обрадовался тому, что мир всё ещё содержит людей, не связанных с ним лично.

— Вы можете выйти, — сказал Борис.

Женщина прижала папку к груди.

— А если я выйду, она опять забудет меня?

Борис остановился.

Лев увидел на обложке фотографию девочки.

Мужчина в рабочей куртке поднял голову.

— Нам сказали, после шести уже нельзя будет отказаться.

Анна присела перед женщиной.

— Вы сами хотите остаться?

— Я хочу к дочери.

— Это не одно и то же.

Женщина посмотрела на неё так, будто за всю ночь впервые услышала вопрос, на который имела право ответить не сразу.

Парень с разбитыми пальцами первым переступил порог комнаты.

Остановился возле Матвея.

— А паспорт вернут?

— У вас забрали документы?

— Сказали, для сверки. Телефон тоже.

Матвей посмотрел на металлический шкаф у стены. Нашёл ключ в замке, открыл.

Внутри лежали прозрачные пакеты с номерами.

Он перебрал три, прежде чем нашёл нужный.

Парень выхватил телефон, нажал кнопку. Экран засветился. На заставке были женщина и маленький ребёнок возле новогодней ёлки.

— Мне домой надо, — сказал он, и голос у него сломался. — Я вообще-то только спросить пришёл.

Матвей хотел положить ладонь ему на плечо.

Не положил.

Вместо этого достал остальные пакеты и отнёс людям.

Лев видел, как он сверяет имена, как дожидается, пока каждый сам скажет, что вещи его. Мелкая работа. Не подвиг. Её нельзя было предъявить Анне вместо того, что он сделал раньше.

Но сейчас именно она была нужна.

Лев вернулся к столу.

Он понял, чего боялся мужчина в свитере.

Не последней строки.

За ней был загнутый внутрь лист, приклеенный только по одному краю. Семён поддел его ножом.

Под листом обнаружились две колонки.

Не ответы.

Отказы.

«Не согласен с объединением моей истории с рассказом другого человека».

«Прошу сохранить имя».

«Я не хочу забывать жену, даже если от этого мне станет легче».

Рядом стояли подписи, даты, иногда только отпечаток пальца.

Внизу имелась знакомая пометка:

«Составители подтверждают получение».

Круг.

Крестик.

Дочь Льва подняла телефон.

Мужчина бросился к столу.

Борис был у двери. Давид помогал людям выйти. Никто не успел бы остановить его, кроме Семёна.

Старик шагнул навстречу.

Сын схватил его за плечи.

— Отойди.

— Нет.

— Ты не понимаешь!

— Так объясни мне, пока она снимает.

Они стояли почти вплотную.

У мужчины дёргалась мышца возле рта. Семён смотрел ему в глаза с такой мучительной внимательностью, будто пытался разглядеть под сегодняшним лицом все предыдущие сразу.

— Я помню, — сказал старик.

Сын застыл.

— Что?

— Как ты боялся воды. У мостков. Мне приходилось держать тебя под животом, а ты всё равно хватался за шею.

Мужчина отпустил его плечи.

— Не надо.

— Ты говорил: только не убирай руку.

— Не надо!

Дочь закончила снимать.

Лев увидел, что сообщение ушло Мире.

И в этот момент прозвучал сигнал.

Шесть утра.

Ниткошвейная машина запустилась без человека.

Сначала щёлкнул привод. Потом задвигалась игла.

Но книга по-прежнему лежала на столе.

Лев успел удивиться этому прежде, чем увидел, как натянулась нить, уходившая от её корешка под край стола.

Не одна.

Десятки.

Тонкие, почти незаметные в сером свете, они проходили через каждую тетрадь и исчезали в щели пола.

Блок дрогнул.

Листы потянулись друг к другу.

— Не рвите! — крикнул Семён.

Лев уже ухватился за верхнюю тетрадь.

На странице перед ним проступило имя женщины из комнаты. Строки поползли навстречу краю, словно бумага втягивала их.

За спиной закричали.

Женщина уронила папку. Смотрела на фотографию, не узнавая лица.

— Кто это?

Анна подхватила снимок.

— Ваша дочь. Вы только что говорили о ней.

— Нет. Нет, я бы помнила.

Давид рванул рубильник.

Лампы погасли.

Игла продолжала двигаться.

В темноте её стук стал отчётливее.

Семён склонился над корешком. Фонарик дрожал в пальцах дочери Льва.

— Сюда свети. Ниже. Не на меня.

Мужчина в свитере отступил к машине.

— Уже началось.

В его голосе было не торжество.

Страх.

— Останови, — сказал Семён.

— Я не могу отменить сборку из цеха.

Борис схватил его за ворот.

— А откуда можешь?

— Не трогай! — крикнул старик.

Он держал нож возле нитей.

— Мне нужна его рука.

Сын смотрел на отца.

— Что?

— Подними блок. Не выше ладони. Держи ровно.

— Ты не знаешь, какие резать.

— Поэтому ты мне покажешь.

Мужчина не двинулся.

Сзади женщина снова спросила, кто на фотографии.

Анна отвечала ей теми же словами.

Терпеливо.

Не позволяя вопросу остаться без ответа.

Сын Семёна подошёл к столу.

Лев освободил ему место, но остался рядом.

— Эти две, — сказал мужчина.

Семён подвёл лезвие.

— Нет. Они идут через лист отказов. Покажи стяжную.

Сын закрыл глаза.

На миг Лев подумал, что тот сейчас ударит старика.

Вместо этого мужчина опустился на колено.

Просунул руку под стол.

Вытащил одну толстую нить, покрытую серым воском.

— Эту.

Семён надрезал её.

Лезвие сорвалось.

По ладони сына потекла кровь.

Тот не отпустил.

— Ещё.

Нож прошёл второй раз.

Нить лопнула.

Книга ударилась о стол. Из корешка вылетели несколько листов, поднялись, словно их подхватил сквозняк, и осыпались на пол.

Игла остановилась.

В темноте кто-то заплакал.

Женщина прижала фотографию к лицу.

— Моя, — сказала она. — Моя девочка.

Семён опустил нож.

Сын всё ещё держал порезанную руку под столом.

Старик вытащил из кармана платок.

— Дай сюда.

Мужчина покачал головой.

— Дай, я сказал.

Он послушался.

Свет вернулся после того, как Давид поднял рубильник.

Цех оказался прежним.

От этого было особенно страшно.

На полу валялась бумага. У стены стояли пять людей. Анна разговаривала с женщиной. Матвей помогал молодому парню промыть разбитые пальцы водой из бутылки.

Никаких следов того, что минуту назад у человека исчезало лицо дочери.

Только сама женщина не отпускала фотографию.

Борис стоял возле сына Семёна, не давая ему отойти от стола.

Снаружи послышалась сирена.

Мира прислала сообщение: машина у переезда, сейчас ищут проезд.

Лев собрал выпавшие листы.

Один оказался сложен вчетверо.

На нём не было ни имён, ни чужих показаний.

Только короткая запись:

«Первый читатель не должен остаться один».

Под ней — два знака.

Круг и крестик.

Лев показал лист второму.

Тот побледнел.

Воспоминание вернулось обоим сразу.

Тот же стол.

Дождь.

За стеной человек, который кричит, что больше не хочет читать.

И один из них говорит:

«Если мы сейчас выйдем, он останется там».

Другой отвечает:

«Если не выйдем, никто не узнает».

Потом рука ставит круг.

Другая — крестик.

Лев поднял голову.

— Мы не спорили, кто настоящий.

Второй смотрел на него.

— Мы делили работу.

— Один оставался с читателем.

— Другой должен был вынести записи.

Сын Семёна отвернулся.

Борис заставил его снова посмотреть на них.

— Кто первый читатель? — спросил Лев.

Мужчина молчал.

— Где он?

Семён закончил завязывать платок на его ладони. Узел получился некрасивый, слишком большой.

— Ответь им.

Сын посмотрел на отца.

Впервые за всё утро — без попытки подобрать вопрос вместо ответа.

— Он всё ещё читает.

В дальнем углу цеха стоял старый внутренний телефон.

До этой минуты Лев принимал его за сломанный аппарат. Провод уходил за шкаф, на диске отсутствовало несколько цифр.

Телефон зазвонил.

Один раз.

Второй.

Все повернулись.

Сын Семёна закрыл лицо здоровой ладонью.

— Не берите.

Лев подошёл к аппарату.

Анна оказалась рядом.

— Вместе, — сказала она.

Он поднял трубку и наклонил её так, чтобы слышала она.

Сначала доносился только шелест.

Переворачиваемые страницы.

Потом мужской голос произнёс:

— Вы опоздали.

Лев не ответил.

Голос был сорван. Чужой от усталости, но знакомый настолько, что у Льва заболело в груди.

— Кто вы?

В трубке тихо засмеялись.

Не весело.

— Вы каждый раз начинаете с этого.

Анна взяла Льва за свободное запястье.

— Где вы? — спросила она.

Шелест прекратился.

— Анна?

Она застыла.

Человек на другом конце произнёс её имя не удивлённо. С облегчением, от которого ей стало страшнее, чем от любого крика.

— Не позволяй ему дочитать, — сказал он.

— Кому?

— Мне.

Послышался удар. Будто тяжёлая книга упала на пол.

Потом голос вернулся, уже торопливый:

— Под столом. В центральной опоре. Он оставил там то, чего не мог вынести в памяти. Откройте, пока…

Связь оборвалась.

Лев всё ещё держал трубку.

Второй уже опустился возле стола на колени.

Центральная опора была полой.

Семён нашёл крепление на ощупь. Давид подал отвёртку. Внутри лежал небольшой жестяной футляр, обмотанный полоской ткани.

Не книга.

Не рукопись.

Дешёвый диктофон.

И ключ.

На ключе висела бирка:

«Читальный зал. Нижний вход».

Лев нажал воспроизведение.

Раздалось шипение.

Потом его собственный голос сказал:

— Если ты слушаешь это, значит, я снова решил, что смогу исправить всё один. Не верь следующему объяснению, которое покажется тебе самым удобным.

Пауза.

На записи кто-то дышал рядом с микрофоном.

— И не ищи среди нас оригинал. Мы потеряли не оригинал.

Второй Лев поднял глаза.

Голос в диктофоне стал тише:

— Мы потеряли человека, которого обещали не оставлять.


Глава двадцать вторая. Человек за стеной

Диктофон щёлкнул, но запись не закончилась.

Несколько секунд слышался дождь. Потом скрипнул стул, и Лев узнал ещё один звук: человек провёл ногтем по зубцам металлической застёжки. Он сам делал так, когда не решался заговорить.

— Его зовут Павел, — сказал голос. — Не «первый читатель». Павел. Если опять забудем имя, начнём обращаться с ним как с устройством.

В цехе никто не шевелился.

— Не вырывайте книгу. Сначала спросите, что он читает. И не верьте ему, если скажет, что хочет остаться. Может быть, хочет. Но сначала убедитесь, что он знает, где дверь.

Послышался удар. На записи кто-то торопливо отодвинул стул.

— Ты идёшь? — спросил другой голос.

Тоже голос Льва.

— Я останусь.

— Тогда я вынесу.

— Только не называй это потом своим романом.

Запись оборвалась.

Лев ещё некоторое время держал палец на кнопке.

Он ждал оправдания. Хотя бы одной фразы, которую можно было бы предъявить самому себе: меня заставили, я не знал, у меня не было выхода.

Диктофон молчал.

За воротами хлопнула дверца машины.

В цех вошли двое полицейских. Первый сразу остановился возле женщины с фотографией, второй потребовал выключить оборудование и отойти от рабочих столов. Борис начал объяснять. Быстро, не по порядку, несколько раз возвращаясь к запертой комнате.

Лев повернулся к сыну Семёна.

— Где Павел?

Тот сидел у стены. Платок на его ладони пропитался кровью.

— Нижний зал.

— Где это?

— Под старой библиотекой. Через служебный двор.

— Выведешь нас.

Мужчина посмотрел на полицейских.

— Меня не отпустят.

— Значит, объяснишь так, чтобы мы нашли без тебя.

Семён присел перед сыном.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга с одинаково упрямым выражением.

— Ты знаешь, что он там жив? — спросил старик.

— Да.

— Ты видел?

Сын отвёл глаза.

— Недавно.

— Когда?

— Я перестал отмечать дни.

Семён медленно выпрямился.

— А он, может быть, не перестал.

Уехать всем не удалось.

Полицейские задавали вопросы, которые казались мучительно медленными только потому, что у каждого ответа были настоящие последствия. Кто открыл комнату. Кто видел, как забрали документы. Кто получил уведомление о замене. Есть ли среди присутствующих тот, кому нужна медицинская помощь.

На последнем вопросе Анна показала на Льва.

Он хотел возразить.

Она даже не посмотрела на него.

Фельдшер проверил пальцы, ослабил стягивавшую повязку, заново закрепил руку и сказал, что после всего случившегося нужен повторный осмотр. Не вечером. Не когда закончится работа.

Лев кивнул.

— Я слышал.

— Услышать и сделать — разные услуги, — заметил Давид.

Фельдшер устало улыбнулся.

Мира приехала с полицейской машиной. Дочь Льва передала ей записи, фотографии и диктофон, но тот после короткого спора оставили при себе. Мира сняла его содержимое на телефон и проверила, что голос слышен.

Борис остался в цехе вместе с Матвеем. Последний стоял возле полицейского и диктовал названия помещений, куда раньше возил документы. Анна прошла мимо, не остановившись.

— Я расскажу и про твоё заявление, — сказал он ей.

Она обернулась.

— Не мне обещай.

Матвей кивнул и повернулся к человеку с блокнотом.

Семён тоже остался.

Лев удивился, но старик ответил на невысказанный вопрос:

— Я семь раз куда-то уходил. Сегодня побуду здесь.

Он сел рядом с сыном. Между ними было пустое место, куда свободно поместился бы ещё один человек.

Никто не попытался его занять.

К библиотеке отправились пятеро: Давид, Анна, дочь и оба Льва.

На улице уже рассвело.

Обычный городской рассвет оказался почти оскорбительным. Люди выносили мусор, водитель фургона пил кофе, у ворот автосервиса работник прикуривал сигарету, прикрывая огонь ладонью. Ничего не сообщало миру, что этой ночью чьи-то воспоминания складывали в коробки.

Давид открыл машину.

— Садитесь. И кто-нибудь скажите мне адрес без слов «бывший» и «когда-то».

Дочь показала ему карту.

Он посмотрел.

— Спасибо. Уже прогресс.

Библиотека стояла в сквере между жилыми домами.

На ступенях лежали мокрые листья. Сквозь высокие окна виднелись стеллажи и стойка выдачи. У главного входа висело расписание: открытие в десять.

Служебный двор оказался за кирпичной аркой. Давид припарковался так, чтобы не закрыть выезд, и отправил Мире точку на карте.

Нижний вход нашли не сразу.

Дочь заметила перила, уходившие под уровень двора. Внизу стояла вода. Над дверью горела лампа в металлической сетке, а на стене чернела полоса от старого затопления.

Ключ вошёл туго.

Второй Лев повернул его обеими руками.

Дверь открылась наружу, вытолкнув перед собой маленькую волну.

Анна посветила внутрь.

Узкий коридор. Трубы. На полу вода, не выше подошвы, но в глубине не было видно, где она заканчивается.

— Сначала посмотрю, — сказал Давид.

Он прошёл несколько шагов, проверяя фонарём пол, и остановился возле металлического щита. Кабели уходили вверх, соединений в воде не было видно. Давид всё равно велел остальным не касаться труб.

Второй Лев задержался на пороге.

Лев заметил, что тот смотрит на дверную ручку.

— Помнишь?

— Помню, как хотел её отпустить.

— Почему?

— Не знаю. Но рука помнит желание раньше головы.

Дочь достала из кармана короткую полоску яркой ткани. Ею была перевязана коробка в мастерской. Она привязала ткань к перилам.

— Чтобы на обратном пути не спорить, где мы вошли.

И спустилась первой после Давида.

Коридор закончился раздвоением.

Направо вела широкая лестница, сухая и хорошо освещённая. Над ней висела табличка «ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ».

Слева темнела низкая дверь без надписи.

Второй Лев остановился перед лестницей.

— Здесь.

Лев вдруг понял, что совершенно уверен в обратном.

Он мог бы поклясться: за низкой дверью стояли стол, зелёная лампа, человек с закрытыми глазами.

Но произнести «я знаю» не решился.

— Я помню другую дверь.

Давид повернулся к ним.

— Отлично. Теперь у нас два проводника и ни одного маршрута.

Сверху донеслось покашливание.

Затем голос:

— Лев? Я здесь.

Второй поднял голову.

— Павел?

— Поднимайся.

Анна взяла его за рукав.

— Спросим что-нибудь.

— Что?

Она посмотрела на лестницу.

— Павел, что вы сейчас читаете?

Ответ пришёл сразу:

— То, что вы написали.

Лев почувствовал, как холодная вода проникает в ботинок.

Правильный ответ.

Слишком удобный, чтобы что-нибудь объяснять.

Анна повторила:

— Какую строку?

Наверху передвинули стул.

— Не тратьте время.

За низкой дверью что-то упало.

Тихий звук. Пластмасса по камню.

Потом послышалось:

— …на пороге она остановилась, потому что узнала…

Лев шагнул к двери.

Голос продолжал, запинаясь, словно человеку не хватало воздуха дочитать предложение.

— …не голос. То, как он… как он…

Замок был открыт.

Анна толкнула дверь.

Павел сидел за столом в глубине комнаты.

Ему могло быть пятьдесят. Или значительно меньше, если вернуть лицу сон, еду и хотя бы несколько дней без страха.

На запястье висели дешёвые электронные часы. Ремешок был затянут так, что под ним побелела кожа. Возле локтя стояла пустая кружка, на полу лежал пластмассовый стакан.

Перед ним была книга.

Он не держал её. Не касался страниц. Но глаза двигались по строкам, а губы шептали.

Лев остановился.

Комната была ему знакома до последней трещины на стене.

И всё же самым страшным оказалось не узнавание.

На спинке соседнего стула висела его старая куртка.

Та, которую он, как ему казалось, потерял несколько лет назад.

Павел поднял голову.

Увидел обоих.

Его рот дрогнул.

— На этот раз вместе.

Дочь прошла к окну. Оно находилось под потолком и было закрыто металлической сеткой.

Анна присела рядом с Павлом.

— Вы нас слышите?

Он кивнул.

Глаза уже возвращались к книге.

— Можно её закрыть?

Павел схватил Анну за запястье.

Силы в нём оказалось неожиданно много.

— Не сейчас.

Она не вырвалась.

— Хорошо. Отпустите руку. Я не трогаю.

Он послушался.

— Что произойдёт?

Павел посмотрел на раскрытую страницу.

— Они останутся в комнате.

— Кто?

— Все, кто дошёл до этой строки.

Лев подошёл ближе.

В книге была описана библиотека.

Не та, в которой они стояли.

Он прочитал о длинном зале без окон, о людях за отдельными столами, о дверях, которые открываются только в новые главы.

Внизу страницы начиналось предложение:

«Когда последний посетитель покинул здание, оставшиеся перестали ждать…»

Дальше Павел закрыл текст ладонью.

— Эту не давайте мне.

Давид проверил соседнюю дверь.

За ней оказался маленький туалет. Вода шла из повреждённого бачка, текла по стене и уходила под порог. Давид перекрыл кран. Мир от этого не изменился, но в комнате стало тише.

Дочь принесла воду из машины. Анна дала Павлу пить маленькими глотками.

Он держал бутылку обеими руками.

Лев смотрел на его пальцы и пытался понять, сколько времени нужно сидеть над книгой, чтобы начать бояться собственного моргания.

— Вы спите?

— Иногда.

— Тогда чтение прекращается?

Павел покачал головой.

— Оно продолжается во сне.

Он перевёл взгляд на второго Льва.

— Ты знал.

Тот сел напротив.

— Я не помню.

Павел слабо улыбнулся.

— Я бы тоже хотел так ответить.

Дочь вытащила телефон, но отец остановил её взглядом.

— Павел, можно записать наш разговор?

Тот долго смотрел на него.

Потом кивнул.

— Раньше тоже спрашивал.

Лев почувствовал, как обожгло лицо.

— А потом?

Павел отодвинул бутылку.

— Потом вы стали торопиться.

Он пришёл сюда из-за жены.

Не потому, что она умерла. Она была жива, жила в другом районе и иногда отвечала на звонки.

После болезни она перестала помнить несколько лет. В том числе годы, когда они познакомились.

Павел рассказывал без красивых слов. Вспоминал не свадьбу и не поездки. Говорил, что жена перестала знать, почему у них дома две разные чашки, хотя раньше смеялась над этой привычкой. Что называла его по имени и всё равно ждала, когда он уйдёт.

— Мне дали рассказ, — сказал он. — Обещали, что, если я вспомню точно, ей станет легче узнать.

— Кто дал?

— Сначала ваш знакомый. Тот, что работает с переплётами. Молодой.

Сын Семёна.

Лев ничего не сказал.

— А потом пришли вы. Оба. Говорили, что нужно проверить. Что нельзя отдавать человеку чужую память только потому, что она подходит.

Павел посмотрел на Анну.

— Вы принесли мне суп.

Она замерла.

— Когда?

— Не знаю. В термосе. Ещё ругались, что они опять ничего не едят.

Анна опустила глаза.

У неё было смутное, неприятное ощущение, будто назвали давно забытый пароль. Но воспоминание не появилось.

— Я не помню этого.

— Ничего, — сказал Павел. — Я помню.

И Лев впервые услышал эти слова не как угрозу.

История о жене помогла.

На один вечер.

Она узнала его, рассмеялась, назвала старым домашним прозвищем. Павел поверил сразу. Не стал спрашивать, откуда в её рассказе появился дом, в котором они никогда не жили.

На следующий день жена вспомнила чужого ребёнка.

Она плакала и требовала сказать, куда он делся.

Павел вернулся сюда.

Ему объяснили, что ошибка небольшая. Нужно дочитать уточнение.

— После каждого уточнения оставалось ещё одно, — сказал он. — Сначала я хотел вернуть ей себя. Потом только убрать то, чего с нами не было. А потом уже не мог понять, что было.

Второй Лев сжал край стола.

— Мы остановили это.

Павел посмотрел на него.

— Вы собирались.

Лев закрыл глаза.

Комната качнулась, и память вернулась коротким, жестоким куском.

Павел у того же стола.

Два составителя над раскрытой рукописью.

Предложение вынести книгу, показать кому-нибудь, доказать, что происходит.

И страх: если уйдут оба, Павел останется читать один. Если останутся оба, ни один человек снаружи не узнает.

— Мы разделились, — сказал второй Лев.

Павел кивнул.

— Вы всё время были похожи. Я спрашивал, братья вы или нет. Вы смеялись. Потом перестали.

— Значит, ты видел нас двоих ещё до…

Лев остановился.

Он снова пытался сделать чужое страдание доказательством собственного происхождения.

Павел это заметил.

— Я не знаю, кто из вас откуда. Мне тогда было важно, что один останется.

В комнате стало очень тихо.

Остался тот, кто поставил круг.

Диктофон вынес тот, кто поставил крестик.

Но выход не привёл его на улицу.

Павел помнил, как через несколько часов человек вернулся: мокрый, злой, без записей. Сказал, что всё исчезает, как только он начинает объяснять. Слова теряют смысл. В чужих глазах остаётся только сумасшедший писатель, испугавшийся собственной книги.

Тогда они решили рассказать иначе.

Не объяснять устройство.

Написать историю, которую нельзя будет отложить.

Лев сел.

Куртка на спинке стула коснулась его плеча.

Вот откуда начинался роман.

Не с пророчества.

Не с дара.

С попытки вынести свидетельство так, чтобы кто-нибудь дочитал до места, где за помощью обращается живой человек.

— А потом мы переписали тебя, — произнёс он.

Павел не ответил.

— Чтобы было страшнее. Понятнее. Чтобы читатель не запутался.

— Я просил оставить имя.

Лев посмотрел на запись в телефоне дочери.

Красная точка продолжала мигать.

— Мы убрали?

— Вы написали «первый читатель».

Второй Лев встал так резко, что стул ударился о стену.

— Это был рабочий текст.

Павел кивнул.

— Я тоже так думал.

Лампа над столом мигнула.

Из коридора донёсся шум воды.

Давид выглянул и тут же вернулся.

— Поднимается.

— Ты перекрыл кран, — сказала Анна.

— Из коридора. Не отсюда.

Под дверью быстро расползалась тёмная полоска.

Дочь подняла с пола сумку. Второй Лев подошёл к порогу, посветил фонарём.

Вода прибывала, но не бурно. Именно это пугало: никакого прорыва, на который можно указать, никакого шума трубы. Просто пол переставал быть сухим.

На книге появился влажный след.

Павел вскрикнул и поднял её.

Лев увидел строку:

«Нижние помещения затопило прежде, чем посетители успели…»

Он заслонил страницу ладонью.

— Не читай.

— Я уже увидел.

Давид распахнул дверь.

— Тогда выходим сейчас.

Павел поднялся.

Сделал шаг.

И оказался снова сидящим за столом.

Никто не увидел, как он вернулся.

Стул даже не скрипнул.

Анна осталась стоять с протянутой рукой.

Павел заплакал.

Беззвучно, как человек, которому давно надоело слышать собственный плач.

— Я говорил.

Второй Лев схватил книгу.

Первый успел удержать его за предплечье.

— Стой.

— Вода идёт.

— Вижу.

— Тогда не мешай!

Они стояли по разные стороны стола. Между ними сидел Павел.

Лев узнал эту сцену.

Не воспоминание. Привычку.

Когда страшно, сделать что-нибудь крупное. Вырвать. Сжечь. Спасти. Чтобы не оставалось времени спросить человека, которого спасаешь.

— Давай вместе прочитаем то, что держит его здесь, — сказал он.

Второй дышал тяжело.

— Если не успеем?

— Тогда хотя бы не начнём с той же ошибки.

Анна подошла к Павлу.

— Какое последнее место вы можете вспомнить до того, как перестали выходить?

Он попытался ответить, но только покачал головой.

Дочь опустилась перед ним на корточки.

— Не всё сразу. Что было на столе?

Павел посмотрел на кружку.

— Чашка. Не эта.

— Ещё?

— Заявление.

— Вы подписали?

Он закрыл глаза.

— Чтобы закончить проверку. Мне сказали, это формальность.

Лев и второй одновременно потянулись к началу книги.

Заявление было под обложкой.

Они чуть не пропустили его: тонкий лист слился с форзацем, а подпись уходила под тканевую полосу.

«Согласен оставаться доступным до завершения чтения».

Ниже следовал перечень условий, напечатанный мелким шрифтом.

Вода достигла ножек стола.

Давид поставил под дверь стул, чтобы она не захлопнулась.

Лев читал вслух.

Не торопясь настолько, насколько мог себе позволить.

И нашёл.

«Согласие может быть отозвано в присутствии обоих составителей».

Второй поднял голову.

Павел смотрел на них, боясь поверить.

— Поэтому порознь не получалось, — сказал он.

— Возможно, — ответила дочь. — Сейчас вы здесь вместе.

Анна подала Павлу ручку.

Рука у него дрожала. Он не смог удержать её с первого раза.

Лев придвинул книгу, но Павел остановил его.

— Не там.

На чистом обороте старого библиотечного бланка он вывел своё имя.

Потом написал, что отзывает согласие.

Пришлось зачеркнуть два слова. Никто не предложил переписать начисто.

Оба Льва поставили подписи.

Не круг и крестик.

Подписи.

Павел поднялся.

Все замерли.

Он сделал шаг к Анне.

Остался стоять.

До двери они дошли медленно.

Павел всё время оглядывался на стул, будто тот мог догнать его.

В коридоре вода уже скрывала ступни. Давид шёл впереди, проверяя дорогу. Анна поддерживала Павла, дочь несла книгу в раскрытой сумке. Второй Лев замыкал.

На развилке наверху снова заговорили:

— Вы не можете просто уйти. Остальные останутся.

Павел остановился.

Анна почувствовала, как он тяжелеет у неё на руке.

Лев поднял голову к светлой лестнице.

— Кто говорит?

Ответа не было.

Только стул скрипнул наверху.

— Покажитесь.

Тишина.

Давид потянул дверь нижнего выхода.

Не открылась.

Он налёг плечом.

Металл дрогнул, пропустив узкую полоску серого света. Снаружи что-то держало нижний край.

Второй Лев поставил сумку на сухую ступень и подхватил дверь.

— Ещё.

Они толкнули вместе.

Вода плеснула в коридор. Послышался грохот.

На ступенях снаружи лежал опрокинутый мусорный контейнер. Его крышка зацепилась за ручку, а колёса упёрлись в перила.

Никакой мистики.

И от этого Леву стало страшнее.

Кто-то снаружи вполне обыкновенным способом помогал книге не выпускать людей.

Давид протиснулся в щель, ударил контейнер ногой, сдвинул его на ступень ниже.

Дверь открылась.

Павел увидел небо.

Сел прямо в воду на верхней ступени и закрыл лицо руками.

Они не увезли его сразу.

Мира уже сообщила адрес, и к библиотеке ехала помощь. Анна накрыла Павла курткой, Давид принёс из машины плед. Дочь села рядом и спросила, кому он хочет позвонить.

Павел назвал номер.

Потом остановил её.

— Сначала скажи, что это я. И спроси, хочет ли она говорить.

Дочь кивнула.

Лев отвернулся.

Светлая лестница осталась за спиной. Кто-то там знал их голоса, умел подбирать слова и пока не собирался выходить.

Второй стоял возле машины.

Он держал книгу под мышкой. Когда подошла дочь, отдал её обратно в сумку.

— Я вспомнил, почему вернулся за тобой, — сказал он.

Лев подошёл.

— Тогда, с диктофоном?

— Да.

Второй посмотрел на Павла.

— Я мог уйти. Запись не исчезла. Я просто испугался, что, если расскажу всё, придётся рассказать и о нас.

Лев молчал.

— Про ошибки. Про то, что мы сами согласились менять свидетельства. Я хотел вынести доказательства, в которых мы только спасаем.

Со стороны сквера донёсся собачий лай.

Второй усмехнулся, глядя в землю.

— Удобное объяснение. Помнишь предупреждение?

Лев помнил.

Он не сказал, что простил. Даже не знал, имеет ли право.

— Расскажешь это на запись, — произнёс он. — Не только мне.

Второй кивнул.

Когда Павла посадили в приехавшую машину, он попросил книгу.

Анна напряглась.

— Зачем?

— Там люди.

— Мы её сохраним.

— Не как доказательство против меня.

Лев подошёл ближе.

— Не против вас.

Павел покачал головой.

— Вы опять отвечаете раньше, чем я закончил. Там есть те, кто просил продолжать. Не стирайте их вместе с теми, кто хотел уйти.

Лев посмотрел на сумку дочери.

— Как их найти?

Павел протянул ладонь.

Она достала книгу и раскрыла перед ним.

Он перелистнул несколько страниц. На краях виднелись отметки карандашом: короткие линии, даты, иногда вопросительные знаки.

— Я отмечал, где они ещё говорят сами.

У Льва пересохло во рту.

Пока они искали первого читателя, тот работал.

Оставлял в чужой книге места, где человека ещё можно услышать.

Павел нашёл страницу почти у конца.

— А вот здесь я не смог.

Лев наклонился.

Лист был пустой, кроме двух строк.

«Редактор присутствует на чтении».

Ниже:

«Окончательное решение принадлежит автору».

— Кто редактор? — спросила Анна.

Павел посмотрел на библиотеку.

— Тот, кто наверху предлагал вам удобную дорогу.

Давид медленно повернулся к зданию.

В одном из окон второго этажа стоял человек.

Далеко, за стеклом, лицо не различалось.

Человек поднял руку.

Не помахал.

Показал ладонь, будто просил подождать.

В книге проступили новые слова.

Дочь прочитала первой и резко закрыла обложку.

Но оба Льва успели увидеть.

«Для завершения достаточно подписи одного из двух».

Второй посмотрел на первого.

Впервые с того дня, как они встретились, между ними стоял не вопрос, кто настоящий.

Теперь каждый знал, что другой может закончить всё без него.


Глава двадцать третья. Право на последнюю строку

— Отдай её мне, — сказал второй Лев.

Дочь крепче прижала сумку к животу.

— Нет.

Он протянул руку, увидел её лицо и медленно опустил ладонь.

— Я не собирался подписывать.

— Тогда объясни, зачем тебе книга.

— Хочу увидеть, что там написано дальше.

— А я хочу, чтобы мы сначала решили, кто её открывает.

Лев смотрел на них и вдруг понял: вот так, без выстрела и крика, они уже начали делиться. Человек наверху ещё не вышел из комнаты, не назвал ни одного условия. Ему хватило сообщить, что договориться можно только с одним.

Дверца машины захлопнулась. Павла увезли.

Второй Лев проводил её взглядом.

— Я не заслужил, чтобы мне верили.

— Сейчас вопрос не в заслугах, — сказала Анна. — Сейчас нас пятеро. И мы можем не отдавать решение одному человеку.

Из-за угла вышла женщина с большой связкой ключей. Остановилась у лужи, посмотрела на открытый нижний вход и подняла глаза к окнам.

— Опять течёт?

Давид повернулся к ней.

— Вы здесь работаете?

— Открываю по утрам. А вы кто?

Он назвался и показал телефон: вызов, отправленный адрес, фотография залитого коридора.

Женщина выслушала не перебивая.

— Главный кран во дворе, — сказала она. — Сейчас открою ворота. Только нижний зал у нас закрыт уже третий год.

Лев посмотрел на окно второго этажа.

Человека там не было.

В библиотеку они вошли через главный вход.

Это неожиданно помогло.

За стеклянной дверью лежал коврик с загнувшимся углом. На стойке выдачи стояла чашка с засохшим чайным следом. Рядом с компьютером кто-то оставил записку: «Не выключать из розетки». На стене висели рисунки детей, и на одном коричневый кот размером с дом сидел между двумя деревьями.

Библиотека принадлежала не только человеку наверху.

Здесь работали. Ссорились из-за графика. Теряли карандаши. Возвращали книги с опозданием.

Женщина представилась Галиной Сергеевной и попросила не ходить по мокрому полу.

Потом выдала им бахилы.

Давид посмотрел на пакет.

— Мы только что из подвала.

— Я вижу.

Он вздохнул и сел на скамейку.

Пока остальные переобувались, Лев отправил Мире сообщение. Не «мы нашли редактора» и не «скоро всё закончится». Адрес, второй этаж, пятеро людей, неизвестный мужчина. Попросил сохранить разговор, если связь оборвётся.

Мира ответила почти сразу:

«Не отключай».

Лев положил телефон в нагрудный карман экраном наружу.

Галина Сергеевна увидела обоих Львов и застыла с пустым пакетом в руках.

— Вы…

— Да, — сказал Давид. — Мы тоже не сразу привыкли.

Женщина закрыла рот.

Потом указала наверх.

— Кабинет в конце. Он приходит до открытия. Говорит, так меньше отвлекают.

— Кто он вам? — спросила Анна.

— Консультант по фонду.

— У него есть имя?

Галина Сергеевна нахмурилась.

Сжала связку ключей.

— В договоре есть.

— Тогда пока ничего не вспоминайте, — сказал Лев. — Просто сохраните договор.

Редактор ждал за открытой дверью.

Он оказался моложе, чем Лев себе представлял. Не седой старик и не тень. Мужчина лет пятидесяти, с коротко подстриженными волосами, в тёмном свитере. На переносице краснели следы от очков.

Очки лежали возле тарелки с двумя сухарями.

Лев почувствовал нелепое разочарование. После всего случившегося хотелось, чтобы зло хотя бы внешне соответствовало причинённому им горю.

Редактор посмотрел на повреждённую руку.

— Вам следовало поехать к врачу.

— Следовало.

Лев остался у двери.

— Назовите себя.

— Вы знаете меня.

— Это не имя.

Мужчина чуть заметно улыбнулся.

— В документах найдёте. Вы ведь уже попросили их сохранить.

Лев почувствовал, как Анна напряглась рядом.

Редактор указал на потолочный громкоговоритель.

— Здесь старое внутреннее оповещение. Кабинет соединён со стойкой. Не всё, чего вы не понимаете, чудо.

— И не всё, что можно объяснить проводом, безвредно, — ответил Давид.

Редактор посмотрел на него впервые.

Затем перевёл взгляд на сумку.

— Книгу положите сюда.

— Она останется у меня, — сказала дочь.

— Как вам удобно.

Он сел.

Лев вдруг понял, что сам продолжает стоять, как человек, которого вызвали для неприятного разговора.

Подтянул стул.

Сел тоже.

— Павел свободен, — сказал он.

— Я знаю.

— Почему вы не отпустили его раньше?

Редактор провёл пальцем по дужке очков.

— Он удерживал чтение от распада.

— Я спросил, почему вы его не отпустили.

Мужчина поднял глаза.

— Потому что без него пришлось бы прервать работу.

Ответ был настолько прямым, что Лев не сразу нашёлся.

Не прозвучало ни сожаления, ни удовольствия. Так говорят о сотруднике, которому отказали в отпуске.

Анна придвинулась к столу.

— Что произошло с его женой?

— Получила несогласованный фрагмент.

— Чужую память.

— Да.

— Вы можете убрать её?

— Не отдельно от остального.

— Почему?

Редактор посмотрел на дочь Льва.

— Потому что теперь она связана с тем, что женщина пережила после. Если вынуть один день, придётся решить, что делать со всеми следующими.

Лев почувствовал знакомое отвращение.

Так они говорили об историях на столе. Вынуть эпизод. Перенести встречу. Убрать персонажа, без которого сюжет становится чище.

— Значит, вы сначала вмешались, — сказал он, — а потом объявили последствия причиной вмешиваться дальше.

— А вы предлагаете оставить людей с повреждениями?

— Я предлагаю перестать повреждать их без спроса.

Редактор отодвинул очки.

— Хорошая фраза. Для последней главы.

Он достал два листа.

На первом стоял заголовок:

«Восстановление исходной последовательности».

На втором:

«Утверждение окончательной редакции».

Ниже были одинаковые места для подписи.

— Первый вариант возвращает события к моменту составления, — объяснил редактор. — Насколько это возможно. Второй закрепляет существующее положение. Люди перестанут терять друг друга между версиями.

— Насколько возможно? — переспросила дочь.

— Полного восстановления не бывает.

— Что останется за пределами?

Он не ответил сразу.

Она положила книгу на колени и открыла ту страницу, которую Павел показывал перед отъездом.

Оба Льва невольно подались вперёд.

Текст больше не менялся.

— Читайте всё, — сказала она редактору. — Не только заголовок.

На первом листе Лев увидел мелкую строку:

«Самостоятельные обстоятельства, возникшие вследствие расхождения, восстановлению не подлежат».

Второй Лев смотрел на неё, не моргая.

На втором значилось:

«Составитель принимает полномочия по разрешению дальнейших противоречий».

Анна коротко рассмеялась.

Без веселья.

— В одном случае мы теряем то, что не помещается в прошлое. В другом кто-то из нас занимает ваше место.

— Наконец-то, — сказал редактор. — Вы обсуждаете условия, а не чувства.

— Это и есть условия, — ответила она. — Люди, которых вы предлагаете убрать.

Лев взял первый лист.

Пальцы вспотели.

Он представил утро до книги. Обычную кухню. Телефон, на котором ещё никто не оставлял угроз. Дочь, входящую без страха, что вместо него за столом окажется другой человек.

Анну.

Без чужого имени между ними.

Без коридоров, в которых приходилось выбирать, за кем бежать.

Он мог вернуться в такое утро.

Во всяком случае, бумага предлагала ему именно эту картину.

Лев поднял глаза на второго.

Тот смотрел спокойно.

Слишком спокойно.

— Ты знал, что это возможно?

— Я надеялся, что не понадобится.

— Что именно?

— Чтобы ты выбирал.

Лев положил лист на стол.

— А ты?

Второй сжал губы.

— А я всю дорогу думал, что, если окажется нужен один, я смогу уйти красиво. Так, чтобы хотя бы под конец…

Он не договорил.

Дочь отвернулась к окну.

— Не надо красиво.

Второй кивнул.

— Я уже понял.

Редактор взял сухарь, но есть не стал.

— Вы будете долго обсуждать, кому больнее, или всё-таки решите?

Лев посмотрел на него.

— Сколько у нас времени?

— До открытия зала.

— Почему?

— Потому что после этого начнётся новое чтение.

Давид вышел в коридор.

Вернулся через минуту.

— Внизу никого. Пока.

Редактор постучал пальцем по столу.

— Они придут.

— Кто?

— Те, кто хочет получить ответ.

Лев вспомнил мать Тимура. Семёна с фотографией. Павла, который был готов читать ещё один лист ради одного вечера с женой.

— Вы снова разослали приглашения?

— Люди сами ищут продолжение.

— Это не ответ.

Мужчина впервые раздражённо поправил рукав.

— Да. Приглашения отправлены.

Лев вытащил телефон.

Мира всё ещё слушала.

— Слышала?

— Да. Предупреждаем Галину Сергеевну. Главный вход пока не открывают.

Редактор тихо вздохнул.

— Вы можете задержать людей у двери. Но они уже принесли сюда свои вопросы.

В книге на коленях дочери зашуршали страницы.

Она прижала их ладонью.

— Не трогай, — сказал Лев.

— Я не трогаю.

Из-под её пальцев медленно выступала строчка.

Буквы возникали не на пустом месте. Они проступали сквозь прежний текст, как сырость через штукатурку.

«Отец оказался не тем человеком, которого она помнила».

Дочь подняла голову.

Посмотрела на обоих.

И Лев увидел, как на её лице появляется вежливое, осторожное выражение, с которым смотрят на незнакомца, слишком близко подошедшего в пустой комнате.

Он встал так резко, что стул опрокинулся.

— Прекратите.

Редактор не двинулся.

— Я ничего не пишу.

Лев схватил его за ворот.

Здоровой рукой.

Стол сдвинулся. Очки упали на пол.

— Прекратите!

Анна обхватила его сзади.

— Лев. Посмотри на меня.

Он не слышал.

Редактор не сопротивлялся. Только откинул голову, чтобы ворот не давил на горло.

И Лев вдруг понял, что сейчас ему позволят всё. Ударить. Заставить подписать. Выбрать чужую смерть вместо собственного страха.

Потом останется запись о том, как именно он согласился действовать.

Он разжал руку.

Редактор поправил свитер.

— Она вернётся вместе с последовательностью.

Лев не ответил.

Опустился перед дочерью.

Она отпрянула.

Он остановился.

— Я не буду тебя трогать.

Она смотрела на него настороженно.

— Кто вы?

За спиной кто-то резко втянул воздух.

Лев почувствовал, что у него дрожит подбородок.

— Меня зовут Лев.

Она перевела взгляд на другого.

— И его?

— Тоже.

— Это шутка?

— Нет.

Он хотел рассказать ей всё сразу. Детские болезни, поездки, обиды, смешной случай на остановке. Завалить её доказательствами, пока она не согласится вернуть ему прежнее лицо.

Но увидел её страх.

И спросил:

— Можно мы выйдем отсюда?

Дверь кабинета закрылась сама.

Не хлопнула. Плавно подошла к косяку, будто её притянул доводчик.

Давид повернул ручку.

Та свободно провернулась.

С той стороны щёлкнул замок.

— Откройте, — сказал он редактору.

Мужчина посмотрел на книгу.

— Вы принесли её с собой.

Давид шагнул к столу, взял тяжёлую настольную подставку и ударил возле замка.

Пластик треснул.

— Я попросил открыть. Не объяснить.

Второй Лев подошёл к окну.

Оно выходило во двор над низкой крышей пристройки. Между подоконником и крышей было меньше человеческого роста, но карниз блестел от воды.

Анна помогла дочери подняться.

Та не оттолкнула её.

Это оказалось важнее всего.

— Ты меня помнишь? — тихо спросила Анна.

Дочь кивнула.

— Да.

— Тогда слушай меня. Сейчас выйдем через окно. Мужчина у двери поможет. Ты можешь не знать его. Я знаю.

Лев отступил, освобождая дорогу.

Не приближаться к собственной дочери оказалось труднее, чем ударить редактора.

Давид выбил нижнюю часть замочной накладки. За ней не было видно ригеля.

— Окно, — сказал он. — Быстрее.

Второй Лев вылез первым.

Сел на подоконник, опустил ноги и спрыгнул на крышу пристройки. Послышался глухой удар. Он удержался за водосточную трубу, выпрямился.

— Давайте.

Дочь замерла возле окна.

Снизу расстояние казалось небольшим. Сверху было видно мокрое железо, край крыши и двор ещё ниже.

— Я не смогу.

— Не прыгай, — сказал второй. — Сядь. Я подержу за ноги.

Она посмотрела на Анну.

Та кивнула.

Когда девушка опустилась на подоконник, Лев увидел, что сумка зацепилась ремнём за оконную ручку.

Книга приоткрылась.

Листы затрепетали.

«Она отпустила…»

Лев здоровой рукой захлопнул обложку.

В этот же миг дочь вскрикнула.

Второй успел подхватить её под колени, но сам потерял равновесие. Они вместе съехали по скользкому металлу к краю.

Анна бросилась вперёд.

Лев удержал её за пояс.

Снизу раздался звон.

Водосточная труба выгнулась.

Второй Лев повис на ней одной рукой, другой прижимая девушку к себе. Ноги скользили по стене.

— Не двигайся, — сказал он ей.

Голос был удивительно ровным.

Давид уже перелезал через подоконник.

Всё заняло меньше минуты.

Потом Лев не смог бы сказать, каким образом Давид добрался до края, как поставил ногу на выступ кладки, кто первым ухватился за его рукав.

Он запомнил другое.

Дочь смотрела на второго Льва.

Не на его лицо.

На руку, которой тот держал её так крепко, что ткань куртки натянулась на плече.

— Отпустите меня на крышу, — сказала она. — Я сама. Только не сразу.

Он послушался.

Давид подтянул её за локти. Она легла животом на железо, поползла к стене, цепляясь ладонями за швы.

Труба сорвалась с нижнего крепления.

Лев услышал, как Анна выдохнула чужим, хриплым голосом.

Но второй уже держался за Давида.

Они выбрались вместе.

Снизу кричала Галина Сергеевна. Кто-то принёс лестницу из хозяйственного помещения.

Дочь села у стены.

Подняла голову к окну.

— Папа?

Лев прижал лоб к раме.

Не ответил сразу.

Боялся, что голос сорвётся и она снова испугается.

— Здесь.

Она посмотрела на второго Льва, потом снова наверх.

— Я не всё…

— Не надо сейчас.

Ему хотелось сказать, что всё вернулось.

Но он уже знал цену поспешным словам.

В кабинете оставались трое.

Лев, Анна и редактор.

Дверь была открыта.

Редактор стоял возле стола с двумя листами в руках.

Лев посмотрел на проём, потом на него.

— Значит, могли.

— Когда они вышли, сцена закончилась.

— Это вы сейчас так называете?

Редактор не ответил.

Анна подняла с пола телефон. Экран треснул, но звонок не оборвался.

— Мира?

— Слышу. Что у вас?

— Живы.

Она посмотрела на Льва.

Он кивнул.

— Пока все.

Редактор положил листы обратно.

— Я не заставлял её лезть в окно.

Лев подошёл к столу.

Осторожно поставил перевёрнутый стул.

— Вы знаете, что самое страшное?

Мужчина молчал.

— Я тоже умею так говорить. Я не заставлял читать. Я не обещал, что книга настоящая. Я только написал.

Анна стояла у двери.

На её ладони была кровь. Она порезалась о край разбитого телефона и ещё не заметила.

Лев увидел её руку.

Взял со стола чистую салфетку.

Подал ей.

— Спасибо, что остановила меня.

— Я не ради него.

— Знаю.

Она посмотрела на него устало и сердито.

Потом коснулась его щеки.

— Ты здесь. Вот здесь и оставайся. Не уходи опять в человека, который знает, как всем лучше.

Книгу они открыли на полу коридора.

Подальше от стола редактора.

Дочь уже вернулась через главный вход. Мокрая, бледная, с содранной ладонью. Она села рядом с отцом, но не прижалась к нему.

Он не торопил.

Второй Лев стоял у стены, осторожно разминая плечо.

— Она меня вспомнила не потому, что ты её держал, — сказал первый.

— Я понимаю.

— Я не это…

Он замолчал.

Потом начал заново:

— Я хотел сказать спасибо.

Второй кивнул.

— Тогда так и говори.

Дочь перелистнула страницу.

Там, где недавно было предложение об отце, теперь оставался тёмный след. Слова ещё угадывались, но не складывались в завершённую фразу.

Рядом появилась неровная запись.

Не типографская.

Её собственный почерк.

«Я не знала, кто он. Я позволила ему помочь».

Она долго смотрела на строку.

— Я этого не писала.

Давид присел рядом.

— Но так было?

— Да.

Лев достал листок Павла с карандашными отметками.

Те места, где люди ещё говорят сами.

Он наконец понял, что они ищут не правильную концовку.

Они ищут способ не отдавать окончание одному голосу.

Редактор вышел в коридор.

Теперь без листов.

— Вы всё равно не сможете сохранить каждое противоречие.

Лев поднялся.

— Не сможем.

— Не сможете вернуть каждому потерянное.

— Нет.

— Тогда что вы предлагаете людям?

Он посмотрел на дочь. На Анну. На второго себя.

— Перестать обещать это за них.

Редактор прикрыл глаза.

— У вас не получится книга.

— Возможно.

Лев впервые произнёс это без страха.

За спиной послышались шаги.

Галина Сергеевна поднялась по лестнице вместе с Мирой. В руках у Миры были копии заявлений из мастерской и цеха. Она прижимала их к груди, прикрыв сверху полиэтиленовым пакетом от дождя.

— Внизу люди, — сказала она. — Несколько уже пришли. Им обещали встречу.

Редактор повернулся к лестнице.

Лев встал у него на пути.

Не схватил.

Просто остался стоять.

— Встреча будет, — сказал он.

— Вы уверены?

— Нет. Но сначала они узнают, кто и зачем их позвал.

Мира посмотрела на раскрытую книгу.

— Семён и остальные едут. Борис остаётся с полицейскими. Павел разрешил передать его запись. Только целиком.

Лев кивнул.

— Целиком.

На лестнице их остановила пожилая женщина в зелёном плаще.

Она держала конверт обеими руками.

— Мне сказали, здесь помогут найти сестру.

Лев открыл рот.

И закрыл.

Женщина заметила.

— Не знаете?

— Нет.

— А кто знает?

Он посмотрел на конверт. На угол фотографии, видневшийся под клапаном. На нитку, которой была пришита оторванная пуговица.

— Вас пригласили без нашего ведома. Здесь происходили вещи, о которых вам должны были рассказать до приезда.

Женщина отступила на ступеньку.

— Вы хотите сказать, меня обманули?

— Возможно, вам обещали то, чего не могут выполнить.

— Это разные слова.

— Да. Я пока не знаю, кто именно с вами разговаривал.

Она долго смотрела на него.

Потом сунула конверт под мышку и достала телефон.

— Вот номер. Посмотрите.

Мира подошла ближе.

— Можно я запишу? И если вы согласны, вы расскажете, что вам обещали. Не обязательно сейчас.

— А сестра?

Мира помолчала.

— Я не знаю, где ваша сестра.

Женщина прикусила губу.

За ней уже стояли другие. Молодой мужчина в спортивной куртке. Супруги, державшиеся за руки так крепко, будто лестница качалась. Девушка с папкой медицинских выписок.

Лев понял, чего боялся редактор.

Не беспорядка.

Вот этой минуты, когда людям больше нельзя предложить общий счастливый ответ, и приходится выдержать каждого в отдельности.

Это занимало время.

Это не давало выглядеть спасителем.

— Сейчас мы включим запись человека, который находился здесь, — сказал Лев. — В ней есть тяжёлые подробности. Вы можете не слушать. Можете уйти, оставить контакт, обратиться в полицию. Мы не просим ничего подписывать.

— А вы кто такой? — спросил мужчина в спортивной куртке.

Лев почувствовал знакомое желание ответить: писатель.

Это было бы правдой.

И всё-таки недостаточной.

— Один из тех, кто помог превратить чужие рассказы в эту книгу.

Мужчина посмотрел через его плечо.

— А тот?

Второй Лев подошёл к перилам.

— И я.

На лестнице стало тихо.

Пожилая женщина вдруг протянула им конверт.

Лев не взял.

— Оставьте у себя. Мы можем сделать копию, если вы разрешите.

Она медленно вернула конверт под мышку.

И только тогда спросила:

— Где здесь можно сесть?

Большой читальный зал пах пылью и нагретым деревом.

Столы стояли рядами. У каждого была лампа и табличка с номером. На дальнем столе лежала ещё одна книга, раскрытая на последней странице.

Лев остановился.

Увидел своё имя под пустым местом для подписи.

Редактор подошёл следом.

— Это экземпляр завершения. Тот, который вы носите, только показывает изменения.

Второй Лев встал рядом с первым.

На странице напротив их имени проступала тонкая линия.

Будто невидимая ручка искала, откуда начать росчерк.

Дочь коснулась отцовского локтя.

— Не читай дальше один.

Внизу открылась дверь.

Послышались голоса.

Не торжественные. Не страшные.

Женщина спрашивала, можно ли поставить мокрый зонт в ведро. Мужчина объяснял по телефону, что задержится. Кто-то кашлял.

Люди пришли за обещанным ответом.

Мира включила запись Павла на громкой связи.

Его голос заполнил зал:

— Меня зовут Павел. Я хочу, чтобы это осталось с моим именем.

Линия на последней странице дрогнула.

Редактор сделал шаг к книге.

Анна положила ладонь на край стола.

— Дослушайте.

За окнами начинался обычный день.

А на бумаге уже проступали слова, которых ещё никто в зале не произнёс:

«После окончательного чтения один из составителей…»

Лев увидел их.

Посмотрел на второго.

Тот прочитал тоже.

И вместо того, чтобы отступить, придвинул к столу ещё один стул.


Глава двадцать четвёртая. Никого не вычёркивать

Стул скрипнул по полу.

В этом звуке было что-то неприлично будничное для минуты, в которую книга собиралась решить, кому из них остаться в живых.

Второй Лев сел.

Первый ещё стоял, положив здоровую руку на край стола.

Строка дописалась у них на глазах:

«После окончательного чтения один из составителей прекратит существование в качестве самостоятельного лица».

Ниже проступило место для имени.

Пустое.

Редактор не стал его заполнять.

— Теперь вы понимаете, почему я предлагал обсудить всё наверху.

Мира прибавила громкость.

Голос Павла донёсся из телефона негромко, с шорохом одежды и чужими голосами на заднем плане:

— Я соглашался прочитать то, что вы мне дали. Я не соглашался остаться там вместо других.

Лев смотрел на пустую строку.

Всю жизнь ему казалось, что страшнее всего увидеть собственное имя в смертном приговоре.

Но оставленное место было страшнее.

Оно предлагало поработать.

Люди рассаживались за столами.

Пожилая женщина в зелёном плаще поставила сумку на соседний стул. Мужчина в спортивной куртке остался возле выхода. Супруги сели, не разжав рук.

Галина Сергеевна принесла воду в большом кувшине и остановилась возле Льва.

— Договор нашли, — тихо сказала она. — Копию отправили. Там и подпись, и паспортные данные.

Редактор посмотрел на неё.

Она выдержала взгляд, хотя пальцы на ручке кувшина дрожали.

— Это документы библиотеки, — добавила она. — Не ваши личные.

Он отвернулся.

Впервые Лев увидел, как тот оказался не главным человеком в комнате.

Всего на несколько секунд.

Но это произошло без чудес.

Лев повернулся к собравшимся.

— Нам надо предупредить вас ещё об одном.

Голос сорвался. Он кашлянул.

— Эта книга меняла не только написанное. Некоторые из нас теряли воспоминания. Другие помнили события, которых не могли подтвердить. Здесь может быть опасно. Я не знаю, как объяснить вам это лучше.

Мужчина у выхода нахмурился.

— Нас сюда заманили на представление?

— Нет.

— А на что это похоже?

Лев не нашёл ответа.

Анна подошла к двери и распахнула её настежь.

— Вы можете уйти. Запись и документы сохранятся. Никто не обязан помогать нам, чтобы получить их.

Мужчина постоял ещё немного.

Потом вышел.

Одна из женщин поднялась следом.

Редактор проводил их взглядом.

— Так у вас ничего не получится.

— Пусть, — сказала Анна.

Она осталась у открытой двери.

Семён появился, когда запись Павла подходила к концу.

С ним вошли Борис, Матвей и человек в светлой куртке.

Дочь Льва сразу напряглась.

Семён заметил это.

— Он со мной.

— Мы видим, — ответила она. — Это ещё ничего не объясняет.

Старик кивнул.

— Знаю.

Мужчина остановился возле двери. На рукаве светлой куртки темнело пятно машинной смазки. После цеха он выглядел не властным и не загадочным, а замёрзшим человеком, который давно не спал.

Семён не называл его сыном при каждом удобном случае.

И тот не называл Семёна отцом.

Они ещё не умели обращаться друг к другу так, чтобы в этом не было требования.

Борис подошёл к Давиду.

— Снаружи люди из полиции. Разбираются с теми, кто приехал из цеха. Я объяснил, что здесь тоже есть кому ответить на вопросы.

Давид посмотрел на редактора.

— Хорошо.

Матвей остался у стены.

Анна встретилась с ним взглядом.

Он сделал движение в её сторону и остановился.

— Я пришёл не за ответом, — сказал он.

Она кивнула на свободный стул.

— Тогда слушай.

Запись закончилась.

Несколько секунд из телефона шёл только шум.

Мира выключила его.

— Павел просил передать целиком. Мы передали.

На последней странице слово «окончательного» потускнело.

Лев наклонился.

Буквы не исчезли, но перестали выглядеть уверенными. Он не знал, можно ли так сказать о печатных буквах, и всё же чувствовал именно это.

Редактор увидел тоже.

— Одно свидетельство не меняет устройства целого.

— Тогда зачем вы столько сил потратили, чтобы его не услышали? — спросила дочь.

Он поправил лежавшую рядом ручку.

— Потому что людям нужна связная жизнь.

— Мне нужна моя.

— Даже если она не имеет смысла?

Она посмотрела на содранную ладонь.

— Особенно тогда мне не нужен человек, который придумает за меня удобную причину.

Лев хотел обнять её.

Но она уже повернулась к Мире.

— Можно я запишу то, что было наверху?

— Можно.

Она достала телефон.

Села не возле отца, а напротив.

И начала рассказывать.

Как перестала узнавать его. Как боялась двух одинаковых лиц. Как согласилась полезть в окно, потому что помнила Анну. Как чужой человек удержал её у края крыши.

— Я не могу сказать, в какую секунду вспомнила папу, — закончила она. — И не хочу выбирать одну, чтобы это выглядело понятнее.

Второй Лев опустил голову.

На странице рядом со словом «лицо» проступила тонкая неровная черта.

Словно кто-то подчеркнул его изнутри.

— Теперь вы, — сказал редактор.

Он смотрел на второго Льва.

— У всех здесь есть свидетельство. Какое у вас?

Тот поднял глаза.

— Я уже рассказал.

— Не всё.

Лев почувствовал, как комната напряглась.

Редактор не повысил голоса.

— Расскажите, почему вас устраивало, что он считает себя автором. Почему вы позволяли ему отвечать за решения, которые принимали сами.

Второй посмотрел на Анну.

Потом на дочь.

— Потому что я хотел оставаться человеком, который пришёл помочь.

Никто не двинулся.

— Я знал больше, чем говорил. Не всё помнил. Но достаточно. И каждый раз находил причину подождать с признанием. Сначала надо выбраться. Потом спасти другого. Потом не испортить то, что наконец получилось.

Он потёр ладонь.

— А ещё мне нравилось, что меня можно сравнивать с ним. В мою пользу.

Лев опустился на стул.

Редактор придвинул ручку ближе к нему.

— Теперь решить будет легче.

Лев посмотрел на ручку.

Потом на второго.

— Нет.

— Вы его оправдываете?

— Нет.

— Тогда почему?

Лев задержал дыхание.

Ответа, который сделал бы его хорошим, не существовало.

— Потому что я тоже сейчас почувствовал облегчение, — сказал он. — Когда услышал. На секунду подумал: вот, значит, не я один. Можно разделить вину так, чтобы моя стала меньше.

Второй поднял голову.

— Но от этого никто не вернулся, — продолжил Лев. — И Павел не провёл там меньше времени. И моя дочь не перестала бояться.

Он отодвинул ручку.

— Если мы начнём выбирать, кого вычеркнуть за худший поступок, вы всё равно останетесь единственным человеком, который предлагает правила.

Лампы над дальними столами погасли.

Не все сразу.

Одна. Потом следующая.

У окна женщина в зелёном плаще поднялась.

— Здесь холодно.

Из-под её стула потянуло сырым воздухом.

Лев увидел, как деревянный пол возле ножек темнеет. Между досками появилась чёрная щель.

Не трещина.

Узкий промежуток между двумя несовпадающими полами.

На одном стоял стол.

Под другим блестела вода нижнего зала.

— Все к двери, — сказал Давид.

Он не закричал. Просто произнёс достаточно громко, чтобы люди услышали.

Стул супругов резко качнулся.

Мужчина схватился за край стола, женщина упала на колени.

Борис рванулся к ним.

Галина Сергеевна замерла возле кувшина.

Анна взяла её за локоть.

— Показывайте выход. Говорите с людьми.

Та моргнула.

— Сюда. По стене. Дверь открыта.

Дочь потянула Льва за рукав.

Он встал, но второй остался возле книги.

— Ты идёшь? — спросил первый.

— Сейчас.

— Не говори так.

Второй посмотрел на него.

И поднялся.

На середине зала пол разошёлся под ногой Бориса.

Он успел толкнуть женщину к Давиду, но сам провалился до бедра.

Ударился грудью о край.

Воздух вышел из него с коротким хрипом.

Матвей бросился первым.

Упал на живот, схватил Бориса под мышки.

Доска под его локтем треснула.

— Не сюда! — крикнул Семён. — На стол!

Давид понял раньше остальных.

Опрокинул ближайший стол набок, вдвоём с мужчиной в светлой куртке развернул его столешницей вверх и протолкнул через щель.

Матвей перебрался на него, не выпуская Бориса.

Тот пытался вытащить ногу, но что-то держало снизу.

— Ботинок, — выдавил он.

Лев опустился у края.

Внизу он увидел не воду.

Лестницу.

Ту, по которой они недавно поднимались к редактору.

И самого себя на ней.

Он стоял внизу, подняв голову, и держал за руку дочь.

Целую. Спокойную. До всего случившегося.

Она улыбнулась.

Лев на миг перестал слышать зал.

Потом дочь ударила его ладонью по плечу.

Настоящая.

Больно.

— Папа, помогай!

Он схватился за Бориса.

Вместе с Матвеем они потянули.

Снизу послышался треск кожи.

Борис вывалился на столешницу без ботинка.

Матвей отполз, прижимая ладонь к боку.

Анна подхватила его за ворот, помогла встать.

— Дышишь?

Он кивнул.

Она не обняла его.

Но не отпустила, пока он не дошёл до двери.

Редактор стоял возле дальнего окна.

Стол с экземпляром завершения оставался целым островком среди расходившегося пола.

— Вы останавливаете чтение, — сказал он. — Поэтому всё распадается.

Лев смотрел на него через щель.

— Тогда выходите.

— Сначала нужно завершить.

— Выходите!

За спиной редактора окно стало чёрным.

Не погасло.

Вместо двора за стеклом появилась комната.

Лев узнал её не сразу.

Потом увидел стол. Собственную лампу. Кружку с отколотой ручкой.

Комната, в которой он писал.

Только за столом сидел редактор.

Он держал обеими руками лист и смотрел в него с отчаянным вниманием.

Человек возле окна не обернулся.

Но лицо его изменилось.

— Не смотрите туда.

Второй Лев шагнул ближе.

— Это ваша комната?

— Я сказал, не смотрите.

Лист в руках сидевшего у стола был исчеркан.

Строчки начинались одинаково.

«Если бы я…»

Лев не успел разобрать дальше.

Стекло дрогнуло.

Редактор сделал шаг назад и вдруг провалился одной ногой в ту же темноту, в которую только что мог уйти Борис.

Он схватился за подоконник.

Очки упали.

— Давид! — крикнул Лев.

Они не могли добраться до окна прямо.

Между столами пол уже не складывался в одну поверхность. Здесь лежали библиотечные доски, дальше начиналась бетонная площадка, ещё через шаг виднелись ступени.

Семён поднял с пола длинную доску от сломанной боковины стеллажа.

Давид схватил второй конец.

Положили её поперёк самого узкого места.

— По одному, — сказал старик.

Мужчина в светлой куртке ступил на доску раньше, чем Лев успел возразить.

Она прогнулась.

Семён застыл.

Тот обернулся.

На мгновение лица у них стали одинаковыми. Не чертами. Выражением человека, который понимает, чего сейчас стоит другому его движение.

— Держи с этой стороны, — сказал мужчина.

Семён крепче упёрся в дерево.

— Держу.

Мужчина добрался до окна и схватил редактора за руку.

Тот сопротивлялся.

Пытался другой рукой дотянуться до лежавшего на столе листа.

— Отпустите бумагу, — сказал мужчина.

— Там…

— Я вас не удержу.

Лев смотрел на пальцы редактора.

Всего несколько сантиметров до листа.

Столько же до выбора, который нельзя было объяснить за него.

Редактор отпустил.

Они вытащили его вдвоём с Давидом.

На полу возле двери он сел, согнувшись, и долго не мог вдохнуть.

Галина Сергеевна принесла воду.

Поставила рядом.

Он не поблагодарил.

Она и не ждала.

В зале остались оба Льва, Семён и Давид.

Анна стояла в дверях.

Дочь рядом с ней.

— Выходите, — сказала дочь.

Лев посмотрел на книгу.

Она лежала раскрытой.

Бумага больше не выглядела бумагой. Между страницами двигался слабый свет, будто кто-то медленно проходил с фонарём за тонкой стеной.

Второй Лев осторожно шагнул к столу.

Первый пошёл рядом.

— Не надо завершать, — сказала Анна.

Он остановился.

— А если не завершать, они останутся внутри.

— Ты не знаешь.

— Да.

— Тогда не выдавай это за единственный выход.

Он оглянулся.

У неё была перевязана ладонь. Волосы прилипли к виску. В лице не осталось ничего от женщины, которую можно описать одним удачным сравнением.

Она была живая.

Сердитая.

Испуганная.

И ему нужно было вернуться не к её образу, а к ней.

— Мы попробуем отозвать то, что отдали, — сказал он. — Не решать, что будет с остальными.

Анна посмотрела на второго.

— Оба?

Тот кивнул.

— Оба.

На последней странице теперь было два места для подписи.

Лев не стал спрашивать, откуда взялось второе.

Он понял другое: книга всё ещё пыталась предложить им знакомое действие.

Подписать.

Закрепить.

Выбрать одно из напечатанного.

Он перелистнул назад.

Голоса.

Имена.

Вопросы, на которые они когда-то решили ответить без тех, кто их задал.

Среди страниц Лев увидел собственную пометку.

«Убрать повтор».

Под ней стояло имя Семёна.

Ещё ниже чужой рукой было написано:

«Не повтор. Продолжение показаний».

Он положил ладонь на край листа.

Не чтобы удержать книгу.

Чтобы не отвернуться.

— Я помню, — сказал он.

Второй не спросил что.

Лев смотрел на пометку.

— Мне казалось, он рассказывает одно и то же. Про сына. Про фотографию. Я хотел двигаться дальше.

Семён стоял у двери.

Он слышал.

Лев поднял глаза.

— А ты ещё не договорил.

Старик покачал головой.

— Нет.

Лев вернулся к последней странице.

Взял лежавший рядом карандаш.

Не ручку редактора.

Обычный библиотечный карандаш, короткий, с разгрызенным концом.

И написал между печатными строками:

«Я не имею права заканчивать чужую жизнь потому, что мне пора закончить книгу».

Стол качнулся.

Второй Лев удержал обложку.

Внизу страницы возникло:

«Отказ от завершения не отменяет принятого авторства».

Лев прочитал вслух.

Семён шагнул ближе, но Давид удержал его за локоть.

— Подожди.

Второй взял карандаш.

Его рука была исцарапана после крыши.

— Ты ведь боялся этого с самого начала, — сказал он.

— Чего?

— Что если перестанешь быть автором, не останется ничего.

Лев хотел возразить.

Но уже устал тратить правду на защиту собственного лица.

— Да.

Второй кивнул.

— Я тоже.

Он написал ниже:

«Мы составляли эти записи. Мы меняли их. Мы отвечаем за изменения, но не владеем людьми, о которых написано».

Потом остановился.

— Имя у нас одно.

Лев посмотрел на дочь.

Она стояла в дверях и плакала молча, не закрывая лица.

— Значит, поставим два, — сказал он.

Они подписали.

Один за другим.

Не в оставленных местах.

Под тем, что написали сами.

Ничего не произошло.

Лев услышал, как где-то в коридоре упал пластиковый стакан.

За дверью кто-то кашлянул.

Семён вздохнул.

Книга лежала открытой.

Подписи выглядели жалко.

Два неровных росчерка против страниц, которые уже меняли чужую память и складывали пространство как бумагу.

Лев почувствовал почти детскую обиду.

Они сделали то, до чего наконец дошли.

И этого оказалось мало.

Второй медленно выпустил карандаш.

— Может, мы опять решили, что достаточно сказать правильно.

Лев посмотрел на него.

А потом на страницы.

Свидетельства были собраны в одном переплёте.

Не просто сохранены.

Удержаны вместе так, что за каждого продолжал говорить общий голос.

Он позвал:

— Семён.

Старик подошёл.

Посмотрел на корешок.

И понял раньше, чем Лев успел объяснить.

— Не рвать, — сказал он.

Достал свой нож.

Тот самый, с насечками на рукоятке.

— Если рвать, потеряем края.

Семён работал на коленях.

Давид держал лампу, снятую с соседнего стола. Дочь подставляла под освобождённые листы сухую папку. Анна называла Мире номера страниц.

Никто не распоряжался всем сразу.

Из коридора пришли двое, которые раньше собирались уйти. Мира объяснила, что они могут помочь переносить документы, но не обязаны читать.

Они принесли пустые коробки.

Семён перерезал первую нить.

Лев почувствовал, как стол под ладонью становится твёрже.

Вторую.

В дальнем углу возникла лампа.

Третью.

Послышался голос женщины в зелёном плаще:

— Это моё.

Она стояла за плечом дочери.

Смотрела на страницу.

— Я так не говорила. Я сказала, что не видела сестру после того дня. Не что она умерла.

Мира подала ей чистый лист.

— Хотите записать?

Женщина кивнула.

Села прямо на пол возле двери.

Лев посмотрел на пустой заголовок последней страницы.

Слово «окончательное» исчезло.

Когда Семён добрался до средней тетради, нож выскользнул из его пальцев.

Он пошатнулся.

Мужчина в светлой куртке подхватил его под плечи.

— Сядь.

— Там ещё…

— Я вижу.

Старик попытался выпрямиться.

Тот удержал.

— Покажи, где резать.

Семён долго смотрел на него.

Потом указал пальцем.

— Не бумагу. Только нитку. Здесь узел.

Мужчина поднял нож.

Первое движение сделал неловко.

Семён накрыл его руку своей.

— Не дави. Пусть лезвие идёт.

Лев отвернулся.

Не потому, что это было слишком личным.

Потому что впереди лежал лист, который нужно было вынести, пока он не потерял края.

Последняя нить держалась крепче остальных.

Семён уже не мог подняться.

Мужчина в светлой куртке осторожно поддел её кончиком ножа.

Второй Лев прижал ладонью обложку.

Первый удерживал листы.

В книге снова возникла строка:

«Один из составителей…»

Дочь положила рядом записанный ею рассказ.

Мира принесла копию заявления Семёна.

Анна включила последние слова Павла.

Не громче прежнего.

Не как заклинание.

Чтобы он тоже оставался услышан.

Нить лопнула.

Лев почувствовал, как у него из-под руки ушла тяжесть.

Он вскинул голову.

Второй стоял напротив.

Целый.

Испуганный.

С руками, которые всё ещё пытались удержать уже свободную обложку.

Потом в зале стало темно.

Тьма длилась недолго.

Но Лев успел прожить в ней всё, чего боялся.

Не существовать.

Остаться одному.

Услышать, что спасли не того.

Он сделал шаг и ударился коленом о стол.

Обычный деревянный стол.

Выругался.

Рядом кто-то выдохнул.

— Здесь, — сказал второй Лев.

Первый протянул здоровую руку.

Нащупал чужое запястье.

Тёплое.

Влажное.

С живым пульсом.

Включилась аварийная лампа над выходом.

Потом ещё одна.

Пол был на месте.

Столы стояли неровно. Между ними лежали листы, коробки, опрокинутый кувшин. На полу возле стены сидел редактор. Семён держал ладонь на затылке человека в светлой куртке, который склонился перед ним.

Дочь смотрела на обоих Львов.

— Вы здесь?

— Да, — ответили они почти одновременно.

И впервые одинаковые голоса не показались Льву угрозой.

Он поднял последнюю страницу.

На ней оставались заголовок, следы прежних строк и две подписи.

Фразы о прекращении существования не было.

Вместо неё не появилось никакой другой.

Ни обещания счастливой жизни.

Ни прощения.

Ни объяснения, почему мир позволил всему этому случиться.

Лев перевернул лист.

Пусто.

Анна подошла и встала рядом.

— Всё?

Он посмотрел на людей в зале.

На женщину, которая перечитывала собственное заявление.

На Матвея у стены.

На редактора, к которому уже подошли двое в форме.

На второго Льва, осторожно ощупывавшего плечо.

— С книгой, кажется, всё.

Анна взяла его за здоровую руку.

Не крепко.

Так, чтобы он мог отпустить, если захочет.

Он не отпустил.

Из коридора донёсся голос Галины Сергеевны:

— Пожалуйста, не уносите чужие листы. Сейчас разберёмся, кому что принадлежит.

За окнами шумела улица.

Обычная.

Не обещанная никем.

Лев положил последнюю страницу в папку, не ставя точки после двух подписей.

Впереди оставалось самое трудное.

Выйти из истории и не перестать отвечать за то, что в ней сделал.


Глава двадцать пятая. Впервые

Первой вещью, которую Лев потерял после окончания истории, оказался номерок из гардероба.

Он ощупал карманы. Достал мятый чек, телефон, клочок бумаги с адресом хранилища. Номерка не было.

Галина Сергеевна смотрела на него через стойку.

— Куртка какая?

— Серая.

— У нас три серых.

Он повернулся ко второму Льву.

Тот стоял у окна, держа в руках две одинаковые пластиковые чашки.

— Не смотри на меня. Я свою помню.

Дочь вдруг засмеялась.

Смех вырвался так неожиданно, что она сама испугалась, прижала ладонь ко рту. Потом заплакала. Потом снова засмеялась, и никто не стал говорить ей, чтобы успокоилась.

Галина Сергеевна вышла из-за стойки.

— Пойдёмте покажете.

Лев пошёл за ней.

Ему хотелось запомнить этот маленький позор: после всего случившегося он не мог доказать, какая куртка его. Приходилось смотреть на потёртый карман, на нитку возле пуговицы, на пятно от кофе.

И этого было достаточно.

Не для объяснения мира.

Для того, чтобы одеться и выйти на улицу.

Их не отпустили сразу.

В комнате для сотрудников освободили стол, принесли стулья и начали записывать показания. Кто-то отвечал подробно, кто-то путался, кто-то сердился на вопросы, которые казались слишком простыми.

Полицейский, разговаривавший со Львом, несколько раз возвращался к одному месту.

— Вы утверждаете, что пол изменился?

— Да.

— Провалился?

Лев посмотрел на дочь.

Она сидела рядом, завернувшись в его куртку.

— Часть пола провалилась. Но я видел ещё кое-что.

— Что именно?

Он рассказал.

Про лестницу. Про дочь внизу. Про желание поверить тому, что увидел.

Полицейский выслушал, не перебивая.

— Возможно, вам потребуется медицинское обследование.

— Возможно.

Раньше Лев услышал бы в этом унижение. Теперь понял, что согласиться на помощь не значит отказаться от собственного рассказа.

— Только запишите и то, что я сказал.

— Я записываю.

Лев дождался, пока ему дадут прочитать.

Исправил два слова.

Подписал.

За соседним столом второй Лев делал то же самое.

Никто не пытался свести их показания в один удобный абзац.

Редактора вывели через боковую дверь.

Без очков он щурился, словно дневной свет оказался для него слишком резким. Возле порога остановился, увидев Льва.

— Вы ведь захотите об этом написать.

Лев молчал.

— И вам всё равно придётся выбрать, что оставить.

Это была правда.

Неприятная именно потому, что её говорил человек, которому Лев не хотел ничего уступать.

— Придётся, — ответил он.

Редактор чуть выпрямился.

— Тогда мы ещё…

— Выбор слов не даёт мне права выбирать, кому существовать.

Тот посмотрел мимо него.

На секунду Леву показалось, что редактор хочет сказать что-то другое. Не возразить. Спросить.

Но сопровождавший его человек открыл дверь, и разговор закончился.

Позже Лев много раз вспоминал комнату за окном, листы со словами «если бы я». Ему хотелось узнать, кого пытался вернуть редактор, где началось его отчаяние, в какой момент оно превратилось в чужую несвободу.

У него не было ответа.

И он впервые не стал заполнять незнание историей, которая всё объясняла бы слишком хорошо.

В больнице ему заново проверили руку.

Врач выслушал объяснение про нагрузку, посмотрел на снимки и сказал:

— В следующий раз, если решите таскать мебель, сначала снимите перелом.

— Постараюсь.

— Не старайтесь. Не таскайте.

Анна стояла у двери и впервые за утро улыбнулась без усилия.

Потом ему дали воду, поправили повязку и оставили ждать документы.

Лев заснул сидя.

Проснулся от того, что кто-то накрыл его плечи.

Он резко выпрямился, не сразу понимая, где находится.

Белая стена. Дверь. Анна.

Никакой страницы перед глазами.

Она присела рядом.

— Я не уходила.

Он кивнул.

Через несколько секунд спросил:

— Можно я ещё немного посижу?

— Можно.

Он положил голову ей на плечо.

Не осторожно, как в начале любви, когда человек боится сделать лишнее движение.

Тяжело. Устало.

Анна поправила край куртки у его шеи.

И они сидели так, пока в коридоре не начали мыть пол.

В мастерскую вернулись вечером.

На верстаке всё ещё стояла кастрюля. Суп пришлось выбросить, и Борис возмутился так искренне, будто именно это стало главной потерей последних суток.

У него была перевязана нога.

Он ходил в одном ботинке и одном чужом тапке.

— Хорошая пара была, — сказал он.

— Ботинок или тапок? — спросил Давид.

— Мозги твои.

Мира села на край стула и закрыла лицо руками.

Давид перестал улыбаться.

Подошёл.

— Что?

Она покачала головой.

Он не стал отнимать её руки. Присел рядом, положил ладонь на колено и остался.

Лев смотрел на них и думал, что раньше написал бы здесь что-нибудь о счастье.

Теперь видел только двух людей, которым наконец стало можно устать.

Кирилл и его сын принесли хлеб, сыр и большой пакет яблок.

Молодой человек поставил пакет на стол, одно яблоко выкатилось и упало.

Кирилл нагнулся одновременно с ним.

Они столкнулись лбами.

Сын выругался.

Кирилл тоже.

Потом оба рассмеялись.

Никто не потребовал от этой сцены большего.

Матвей пришёл позднее.

Он уже дал первые показания и должен был явиться снова. В кармане у него лежала бумага с датой и временем. Он вынимал её, проверял и прятал обратно, будто опасался, что обязательство исчезнет, если перестать его трогать.

Анна вышла к нему во двор.

Лев видел их через окно, но отвернулся.

Она вернулась минут через десять.

На пальце не было кольца.

Он заметил и ничего не спросил.

Анна села напротив.

— Я отдала ему.

Лев кивнул.

— Не потому, что всё остальное теперь просто, — добавила она.

— Знаю.

— Нет. Пока не знаешь.

Он поднял глаза.

— Я могу долго помнить его хорошим. И долго злиться. Иногда в один день. Это не значит, что я хочу вернуться.

Лев слушал.

— И я не хочу стать наградой за то, что ты остался жив.

Он медленно выдохнул.

— Я тоже не хочу получать тебя как награду.

Анна потёрла пустой палец.

— Тогда начнём с чего-нибудь маленького.

— С чего?

— Завтра ты мне позвонишь. Не потому, что появилась дверь в стене. Просто позвонишь.

Он улыбнулся.

— О чём говорить?

— Вот и посмотрим.

Ночью Лев оказался дома.

Всё стояло на своих местах.

Это испугало его сильнее, чем он ожидал.

На столе лежали бумаги. Возле лампы темнел след от чашки. На стуле висела рубашка, которую он снял, когда ещё верил, что самое опасное в книге происходит с выдуманными людьми.

Он не включил компьютер.

Дочь открыла окно, впустив холодный воздух, и пошла на кухню.

— Чай будешь?

— Буду.

Он прошёл за ней.

Она ставила чашки и никак не могла выбрать вторую. Достала одну, вернула. Взяла другую.

— Что?

Дочь не обернулась.

— Я помню, что ты любишь какую-то определённую. Но не помню какую.

Лев посмотрел на шкаф.

— Эту можно.

— Я не про чашку.

— Знаю.

Она поставила обе на стол.

— А если остальное не вернётся?

Он сел.

Внутри поднялось привычное желание пообещать. Почти физическое: сказать несколько слов и увидеть, как ей станет легче.

— Тогда будем жить с тем, что осталось. И с тем, что появится.

Она долго смотрела на него.

— Ты скажешь, если я вспомню неправильно?

— Скажу, если помню иначе.

Дочь отвернулась к чайнику.

Он подошёл и осторожно коснулся её плеча.

Она прижалась лбом к его груди.

Лев обнял её здоровой рукой.

Ему не нужно было, чтобы в эту минуту она вспомнила всё.

Нужно было не мешать ей стоять рядом столько, сколько потребуется.

Следующие недели оказались совсем не похожи на окончание книги.

Были звонки, повторные разговоры, обследования, ожидание в коридорах. Были люди, которые верили каждому слову, и люди, которые считали всю историю выдумкой. Были сообщения с просьбой объяснить невозможное за пять минут.

Мира перестала отвечать на такие просьбы.

Она занималась копиями.

Давид освободил два шкафа. На полках появились отдельные папки, и к каждой прикрепили лист: кому принадлежат записи, можно ли их читать, с кем связываться, если потребуется уточнение.

Оригиналы, нужные следствию, передали по описи. Копии оставили тем, кто имел на них право.

Не всё удалось восстановить.

Некоторые страницы обгорели. Часть адресов оказалась неправильной. Были имена, на которые никто не откликнулся.

Лев несколько раз ловил себя на желании написать над такими папками «безвозвратно».

Вместо этого писал дату последней проверки.

Нина Павловна приходила дважды в неделю и каждый раз говорила, что ненадолго.

Оставалась до вечера.

С ней спорили. Она сердилась, забывала очки, находила их в кармане, снова сердилась. Иногда рассказывала один случай по-другому, чем в прошлый раз.

Обе записи сохраняли.

Однажды она заметила это и долго молчала.

Потом попросила чаю.

Павел пришёл сам.

Не в тот день, когда его ждали.

Позже.

Он стоял у двери мастерской с небольшим пакетом и никак не решался войти.

Лев первым его увидел.

— Здравствуйте.

— Я не надолго.

— Хорошо.

Павел протянул пакет.

Там лежали две новые лампочки.

— У вас тогда одна мигала.

Лев взял пакет и почувствовал, что сейчас скажет что-нибудь слишком большое.

Остановился.

— Спасибо.

Павел сел у окна.

Он не хотел говорить о нижнем зале. Зато спросил про книги, оставшиеся на складе.

Лев рассказал: отгрузку отменили, издание отозвали, персональные экземпляры продолжали собирать. У тех, кто уже читал, спрашивали, нужна ли помощь. Никому больше не предлагали пройти путь до конца ради доказательства.

— А мою запись? — спросил Павел.

— Храним. Как вы разрешили.

— Я хочу кое-что дописать.

Лев достал бумагу.

Павел посмотрел на него.

— Сам.

Лев передал ручку.

Пока Павел писал, за окном грузили доски. Кто-то неудачно повернул длинную рейку и задел ею водосточную трубу.

Раздался звон.

Павел вздрогнул.

Лев тоже.

Они встретились глазами.

И оба остались сидеть.

Семён больше не носил фотографию в кармане.

Положил её в прозрачный конверт, чтобы не стирались края.

Человек в светлой куртке приходил к нему по вечерам. Куртку он вскоре сменил на тёмную, и это неожиданно помогло остальным смотреть на него без прежнего напряжения.

Они разбирали записи. Сверяли даты. Находили следы настоящей жизни под тем, что каждому из них внушали и что каждый хотел считать правдой.

Нашлись старые документы, свидетели, снимки, сделанные не в хранилище. Родство перестало держаться на одной фотографии.

Но из этого не следовало, что Семён обязан забыть стол, ручку и предложение отказаться от собственных слов.

Однажды Лев вошёл и услышал:

— Я ведь знал, что ты согласишься, если показать достаточно похожее.

Сын сидел напротив Семёна, глядя на свои руки.

— Знал, — повторил он.

Старик долго молчал.

— Да. Мог согласиться.

— Мне нечего сказать.

— Есть. Только не мне одному.

После этого они вместе пошли давать дополнительные показания.

Не держались под руки.

Возвращались тоже молча.

У двери Семён протянул сыну связку ключей.

— Верхний заедает. Не ломай.

Тот взял ключи обеими руками.

Лев отвернулся к верстаку.

На нём лежал старый нож.

К семи насечкам на рукоятке не прибавилось восьмой.

Второй Лев поселился неподалёку от мастерской.

Сначала на несколько дней. Потом стало ясно, что вопросами документов и жилья не управиться быстро.

Он больше не пытался воспользоваться чужой подписью, даже когда это могло облегчить дело. Заполнял объяснения, возвращался, приносил дополнительные бумаги. Злился. Иногда приходил к Давиду и молча строгал ненужный брусок, пока тот не становился совсем тонким.

Лев заходил к нему редко.

Не из ненависти.

Им обоим было трудно.

Слишком много общего оставалось между ними, чтобы сразу стать приятелями, и слишком много разного произошло, чтобы продолжать считать себя одним человеком.

Однажды они встретились возле остановки.

Второй держал пакет с продуктами. Из него торчал пучок зелени.

Лев посмотрел на пакет.

— Ты это ешь?

— Теперь да.

Оба улыбнулись.

Потом первый спросил:

— Ты всё ещё думаешь, что одного из нас сделали?

Второй поправил ручку пакета.

— Иногда.

— И?

— А иногда думаю о том, что надо купить хлеб. Это помогает.

Они сели на скамейку.

Автобус пришёл и ушёл.

— Я не верну тебе прошлое, — сказал второй. — Даже если вспомню всё.

— Знаю.

— И не стану занимать твоё место.

Лев посмотрел на него.

— Тебе нужно своё.

Второй кивнул.

Они не обнялись. Не договорились созваниваться каждый день.

Но когда подъехал следующий автобус, первый помог второму поднять порвавшийся пакет.

Потом долго собирали рассыпавшиеся яблоки.

Одно укатилось под скамейку, и оба одновременно выругались.

На этот раз сходство их рассмешило.

Матвей не исчез.

Являлся на разговоры, дополнял показания, называл тех, кого помнил, и отдельно отмечал, чего не знал. Его сведения проверяли.

Анна не спрашивала об этом у Льва.

Иногда Матвей писал ей. Она отвечала не всегда.

Лев учился не считать каждое её молчание вопросом о себе.

Это оказалось труднее, чем он ожидал.

Однажды они поссорились из-за пустяка: он отменил встречу, решив, что ей нужно побыть одной.

— Ты мог спросить, — сказала она.

— Я хотел как лучше.

— Я знаю. В этом и проблема.

Он хотел возразить, но остановился.

Через час позвонил.

— Ты хочешь побыть одна?

— Нет.

— Мне приехать?

— Да.

В тот вечер они готовили ужин. Анна резала помидоры, Лев пытался открыть банку одной рукой и наконец попросил помочь.

Она открыла.

Потом поцеловала его.

Без свидетелей, без обещания спасти друг друга от всего.

На плите закипела вода, и пришлось оторваться.

Кирилл нашёл работу на несколько часов в день.

Сын помог ему с телефоном и рассердился, когда отец в третий раз перепутал кнопки.

Потом извинился.

Кирилл сказал, что не надо обращаться с ним как с больным.

Они снова поссорились.

На следующий день пошли вместе покупать инструмент.

Память не вернулась целиком. Между ними оставались годы, которых нельзя было наверстать одним разговором.

Но однажды сын позвонил в мастерскую и спросил:

— Отец у вас?

Давид, державший трубку, поднял глаза на Кирилла.

— Здесь.

Он передал телефон и вышел во двор, хотя собирался закончить работу.

Лев начал писать не сразу.

Сначала боялся.

Потом заметил, что страх стал удобным оправданием: пока он не прикасался к тексту, можно было не решать, что делать со своей частью ответственности.

Он открыл старую рукопись.

Прочитал несколько страниц и выключил экран.

На следующий день вернулся.

В сцене, которую когда-то считал особенно удачной, человек погибал только потому, что иначе герой не успел бы к следующей двери.

Лев долго смотрел на абзац.

Потом открыл отдельный файл и записал, на чьём рассказе была построена сцена, что он изменил и кому следует показать эти изменения прежде, чем решать судьбу текста.

Работа пошла медленно.

Не стала от этого приятнее.

Ему всё ещё нравились красивые фразы. Он по-прежнему вычёркивал лишнее, спорил с ритмом, искал точное слово. Просто теперь знал разницу между лишней строкой и человеком, который неудобно долго говорит.

Дочь иногда приносила ему чай.

Однажды задержалась у двери.

— Ты опять пишешь про нас?

— Пока разбираюсь с тем, что уже написал.

— А потом?

— Потом спрошу.

Она кивнула.

И не стала заглядывать в экран.

Однажды позвонил Тимур.

Лев узнал его голос сразу и всё равно спросил, как он.

— Нормально, — ответил тот. — Нет. По-разному.

Лев сел.

Тимур хотел поговорить о фотографии возле станции.

Не о том, можно ли её подделать. Это он уже знал. И не о том, следует ли снова искать человека, который её прислал.

— Я всё ещё хочу, чтобы это было правдой, — сказал он. — Даже теперь.

Лев посмотрел на пустое место возле лампы, где раньше лежала рукопись.

— Ты можешь хотеть.

— Значит, я ничему не научился?

— Не знаю. По-моему, ты просто скучаешь по брату.

В трубке послышался шум улицы.

Тимур долго молчал.

— Мама нашла настоящие фотографии. Мы вчера смотрели. На одной он совсем дурак. Без переднего зуба, и пытается выглядеть взрослым.

Лев улыбнулся.

— Она смеялась?

— Сначала нет.

— А потом?

— Потом я сказал, что он бы нас обоих послал за такие лица.

Тимур коротко выдохнул.

— Мы смеялись. А я потом подумал: не предательство ли это.

Лев не стал объяснять ему, как правильно горевать.

Спросил, можно ли увидеть снимок.

Через минуту пришла фотография.

Никакой станции. Никакого таинственного обещания. Молодой человек в слишком большой рубашке, который дурачился перед камерой, ещё не зная, сколько боли однажды будет связано с его отсутствием.

— Хороший снимок, — сказал Лев.

— Да.

Они ещё немного поговорили.

Когда звонок закончился, Лев не почувствовал, что спас Тимура второй раз.

Просто был благодарен, что тот позвонил.

Разобраться, почему книга получила власть, оказалось труднее, чем освободить её страницы.

В уцелевших записях находились описания отдельных попыток. Ошибки. Чужие расчёты. Указания, какие слова усиливали действие, какие воспоминания легче поддавались замене. Но единого объяснения не было даже у тех, кто называл себя создателями.

Они тоже учились на людях.

Лев прочитал это в одном из протоколов и долго не мог перевернуть страницу.

Потом перечитал собственные ранние пометки.

Нашёл там почти ту же уверенность: сначала попробуем, потом поймём.

Ему больше не хотелось отделять себя от них одной красивой фразой.

Он составил перечень изменений, которые внёс лично. Отнёс его вместе с исходными записями. Пришлось сидеть напротив человека, который задавал неприятные вопросы и не собирался утешать.

После разговора Лев вышел во двор и увидел второго себя.

Тот ждал своей очереди.

— Тяжело? — спросил второй.

— Да.

— Есть смысл?

Лев подумал.

— Теперь хотя бы не им приходится доказывать, что мы меняли их слова.

Второй убрал телефон.

— Хорошо.

Он пошёл внутрь.

Лев остался на скамейке и дождался его.

В тот день они впервые пообедали вместе.

Без остальных.

Сначала обсуждали бумаги, потом заказ, который слишком долго несли, потом выяснилось, что один любит открывать окно на ночь, а другой теперь мёрзнет.

Лев слушал и вдруг заметил, что перестал сравнивать каждое движение.

Перед ним сидел человек, которого он ещё не до конца знал.

И впервые это не означало опасности.

Весной они снова пришли в библиотеку.

Нижний зал ремонтировали. На лестнице стояло ведро, пахло штукатуркой. Галина Сергеевна предупредила, чтобы никто не трогал свежую краску.

В читальном зале заменили часть досок.

Новые были светлее старых.

След остался.

Лев постоял возле окна, потом сел за стол.

Анна устроилась рядом. Дочь искала что-то на полках. Давид и Мира спорили с Борисом о том, куда лучше поставить подаренный ими стеллаж.

Семён принёс несколько отремонтированных книг.

Сын помог ему развязать бечёвку.

Второй Лев опоздал.

Извинился, поставил на стол пакет с булочками и спросил, можно ли открыть окно.

Павел пришёл последним.

Постоял на пороге.

Лев уже начал подниматься, но Павел сам вошёл и выбрал стул возле двери.

Галина Сергеевна принесла чай.

Никто не произносил речь.

Никто не объявлял их спасёнными навсегда.

Они ели булочки над тарелками, стараясь не крошить на библиотечные книги. Борис всё-таки накрошил. Мира подвинула ему салфетку.

В какой-то момент Лев почувствовал знакомое.

Свет на столе. Пальцы Анны возле чашки. Скрип стула за спиной.

Будто это уже было.

Сейчас кто-нибудь повернётся. Скажет нужное слово. Откроется дверь, которой не должно быть.

Он замер.

Анна заметила.

— Что?

Лев посмотрел на неё.

Потом на окно.

Снаружи мужчина пытался закрыть зонт, вывернутый ветром. Девочка рядом с ним смеялась и придерживала капюшон. Вода стекала с крыши на подоконник.

— Показалось, что я уже здесь сидел, — сказал Лев.

— Ты здесь сидел.

— Не так.

Анна подождала.

Он взял чашку.

Она была горячей, и пришлось поставить её обратно.

— Ничего, — сказал он. — Уже прошло.

И это было правдой.

Когда они вышли, дождь почти закончился.

Дочь задержалась у входа со вторым Львом: он показывал ей смешную фотографию на телефоне. Семён искал ключи. Борис уверял, что до остановки ближе через двор, хотя никто его не спрашивал.

Анна взяла Льва под здоровую руку.

Гипс уже сняли, но кисть ещё болела, и он берёг её.

На перекрёстке они остановились.

Красный свет отражался в мокром асфальте.

Когда-то Лев написал бы, что в эту минуту понял главное.

Сейчас ему нечего было подводить к итогу.

Он знал, что вечером снова сядет за стол. Что кому-то придётся позвонить и извиниться без уверенности, что его простят. Что дочь может забыть ещё что-нибудь важное. Что любовь не избавит их с Анной от ссор, а два одинаковых лица ещё долго будут ставить людей в тупик.

Он знал и другое: можно не успеть сказать всего и всё-таки остаться рядом. Можно помнить иначе и не объявлять другого лжецом. Можно закончить книгу, не заканчивая за людей их жизнь.

Загорелся зелёный.

Анна потянула его за рукав.

— Идём?

Лев оглянулся.

Все были здесь.

Не все, кого хотелось бы вернуть.

Те, кто сейчас стоял рядом.

Он сжал её ладонь.

— Идём.

И впервые за долгое время шагнул вперёд, не зная, что написано дальше.

Конец.




А затем голос ответил:

— Теперь вспомнил.