Пробуждение

Часть первая. Двадцать лет
Утро. Кухня в большой квартире. Пахнет кофе и чуть подгоревшими сырниками. По радио тихо играет старая песня, та, что была модной, когда они познакомились. За окном ноябрь, серое небо, над рекой лёгкая дымка.

Марина ставит перед Андреем тарелку и садится напротив.

— Двадцать лет, Андрюш. Ты представляешь? Двадцать.

— Представляю.

— Нет, ты не представляешь. Я вчера посчитала: это больше семи тысяч дней. Семь тысяч завтраков.

— Семь тысяч сырников.

— Подгоревших. — Она засмеялась. — Не смотри так, я с утра с ними воевала. Сковородка эта проклятая.

— Нормальные сырники.

— Нормальные… Ты двадцать лет говоришь «нормальные». Хоть бы раз сказал «вкусные».

— Вкусные.

— Поздно. Не засчитывается.

В кухню влетает Соня, семь лет, в пижаме с зайцами, с листом бумаги в руках.

— Мама, папа, не смотрите! То есть смотрите! Это вам!

— Ну-ка, что тут у нас… — Марина развернула рисунок. — Это мы?

— Это вы. А это сердце. А это цифра двадцать. Я её два раза перерисовывала, у меня двойка как утка получалась.

— Самая красивая утка на свете, — сказал Андрей.

— Папа, это не утка! Это двойка!

— Двойка. Конечно двойка.

Соня потянулась за соком, и Андрей вдруг совершенно ясно увидел, как сейчас опрокинется стакан. Как сок польётся по скатерти, как Марина вскочит и скажет: «Соня, ну сколько раз!»

Стакан опрокинулся.

— Соня, ну сколько раз! — Марина вскочила за тряпкой.

Андрей смотрел на оранжевую лужу и не двигался.

— Пап, ты чего? — Соня испуганно смотрела на него. — Я нечаянно.

— Знаю, зайка. Ничего.

На пороге появляется Миша, двенадцать лет, наушники на шее.

— О, сырники. Пап, мне на экскурсию надо две тысячи. До завтра.

— Доброе утро, Миша, — сказала Марина. — У нас вообще-то праздник.

— А, точно. Поздравляю. Так две тысячи можно?

— Можно, — сказал Андрей.

— Даже не спросил, на какую экскурсию, — заметила Марина.

— На какую экскурсию?

— В планетарий, — сказал Миша. — Ты же сам меня туда в прошлом году водил.

— Водил?

— Ну да. Ты ещё сказал, что звёзды все давно умерли, а мы видим только их свет. Я потом неделю спать не мог.

— Не помню.

— Ты много чего не помнишь, — сказала Марина, отжимая тряпку. — Даша! Завтракать!

Из глубины квартиры донеслось:

— Не хочу! У меня зачёт!

— Семнадцать лет, — вздохнула Марина. — Я в семнадцать тоже не завтракала. А потом вышла замуж за тебя и начала.

— За меня?

— За тебя, за кого же ещё. Ты мне на первом свидании сказал: «Девушка, кто не завтракает, тот рано умирает». Я так испугалась, что с тех пор завтракаю.

— Я такого не говорил.

— Говорил. Ты много чего говорил. — Она села обратно и посмотрела на него. — Андрюш. Ты где?

— Здесь.

— Нет. Ты где-то не здесь.

Он посмотрел в окно. Над рекой висела дымка.

— И что, и это всё? — сказал он тихо, сам не заметив, что вслух.

— Что — всё?

— Да так. Сырники кончились.

Вечер. Ресторан на набережной, тот самый, где двадцать лет назад был их свадебный ужин. Тогда он был маленьким кафе, теперь — с белыми скатертями и официантами в жилетках. Играет живая музыка. Тот же самый мотив, что утром по радио.

— Ты слышишь? — Марина подняла палец. — Это же наша.

— Слышу.

— Утром по радио играла, теперь здесь. Знак, наверное.

— Наверное.

— Андрей. Ну скажи что-нибудь. Не «наверное».

Он поднял бокал.

— За тебя. За двадцать лет. За Дашу, Мишку и Соньку.

— И за нас.

— И за нас.

Они чокнулись. Она отпила и посмотрела в окно, на тёмную набережную.

— Знаешь, что я сегодня весь день вспоминаю? Ту скамейку. У липы.

— Помню.

— Я сидела, читала. А ты подошёл и спросил, который час. Хотя у тебя на руке были часы.

— Были.

— И солнце было такое, что ты щурился. А я подумала, что ты мне подмигиваешь. И сказала: «Наглец». А ты так растерялся, что сел рядом и полчаса молчал.

— Я не подмигивал.

— Я знаю. Я потом двадцать два года это знала. Но тогда мне так понравилось думать, что подмигиваешь.

Она помолчала, улыбаясь чему-то своему. Потом полезла в сумочку.

— У меня для тебя кое-что есть. Только не смейся.

Она положила на стол маленький свёрток. Он развернул. Внутри были старые часы на потёртом ремешке.

— Это…

— Твои. Те самые, которые ты потерял на третьем году. Помнишь, как ты по ним убивался? Я их нашла. В бабушкиной даче, за плинтусом. Отнесла мастеру. Они идут.

Он поднёс часы к уху. Тикали.

— Марина…

— Нравится?

— Очень.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Какое?

— Как будто ты знал, что я их подарю.

Он молчал. Он не знал. Но где-то глубоко, там, куда он не любил заглядывать, ему казалось, что знал.

— Я тебе тоже кое-что приготовил. — Он достал коробочку. — Вот.

Она открыла. Серьги с маленькими зелёными камнями.

— Ой… Андрюш, какие красивые.

— Под глаза.

— У меня серые глаза.

— Серо-зелёные.

— Двадцать лет прожили, а ты не знаешь, какие у меня глаза. — Она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Помолчала. Потом сказала очень тихо: — Ты как будто смотришь на нас через стекло.

— Что?

— Через стекло. Я давно это чувствую. Год, два, может больше. Ты с нами, ты всё делаешь правильно, ты хороший отец, ты деньги приносишь, ты на родительские собрания ходишь. Но ты как будто за стеклом. Смотришь на нас, как на аквариум.

— Марин, давай не сегодня.

— А когда? Двадцать лет, Андрей. Если не сегодня, то когда?

Музыканты закончили песню и начали ту же самую с начала. Он заметил это, а она нет.

— Давай дома, — сказал он.

Ночь. Та же кухня. Дети спят. На столе Сонин рисунок, придавленный сахарницей. Марина стоит у окна спиной к нему, обхватив себя руками.

— Ты меня вообще любишь?

— Марин…

— Нет, ты ответь. Просто ответь. Да или нет.

— Да.

— Ты сказал это так, как говоришь «нормальные сырники».

— А как я должен сказать?

— Я не знаю! — Она развернулась. Глаза мокрые. — Я не знаю, Андрей! Раньше ты говорил так, что у меня внутри всё переворачивалось. А сейчас ты говоришь так, будто читаешь по бумажке.

— Я не читаю по бумажке.

— Тогда что? У тебя кто-то есть?

— Нет.

— Тогда что? Работа? Здоровье? Скажи мне, я пойму. Я двадцать лет всё понимаю.

Он сел за стол. Долго смотрел на Сонину утку-двойку.

— У меня всё есть, — сказал он наконец. — Ты есть. Дети есть. Работа, которую все хотят. Квартира, машина, дача. Летом море. На Новый год ёлка. Всё есть, Марин. Всё, о чём можно мечтать.

— И?

— И каждый раз, когда я на всё это смотрю, у меня внутри одна мысль: «И что, и это всё?»

Она молчала.

— Я думаю, что со мной что-то не так. Что я какой-то чёрствый. Что я вас не люблю. Тебя, детей. Что у меня внутри что-то сломалось и я не могу это починить. Я на Соньку смотрю, она мне рисунок несёт, а я… я как будто уже видел этот рисунок. Как будто я его видел сто раз. И сок этот её. Я знал, что она его разольёт.

— Все знают, что Соня разольёт сок. Она его каждое утро разливает.

— Нет. Я не про это. Я знал. Как будто кино пересматриваю, которое наизусть выучил.

— Значит, мы тебе надоели.

— Нет. — Он поднял на неё глаза. — Я себе надоел.

Она смотрела на него долго. Потом вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Я не знаю, что с этим делать, Андрей. Правда не знаю.

— Я тоже.

— Иди проветрись. Пожалуйста. Я сейчас не могу на тебя смотреть.

Он взял куртку и вышел. В прихожей, в зеркале, на секунду ему показалось, что отражение запоздало повернуться вслед за ним.

Часть вторая. Бар
Маленький бар в соседнем доме, в подвале. Андрей был здесь раза три за все годы. Низкий потолок, тёплый свет, по телевизору над стойкой повтор футбольного матча. За стойкой немолодой бармен протирает стаканы. Народу почти нет.

Андрей садится у стойки.

— Тёмное. Без пены, если можно.

— Можно.

Через два стула от него сидит мужчина в потёртой куртке. Примерно его лет, может, чуть старше. Небритый, усталый. Смотрит футбол.

— Тёмное без пены, — сказал мужчина, не отрываясь от экрана. — Правильно. Пена — это для фотографий.

— Наверное.

— Не «наверное», а точно. — Мужчина повернулся. — Ты чего такой? Как с похорон.

— С годовщины.

— А, ну это почти одно и то же. — Он усмехнулся. — Сколько?

— Двадцать.

— Солидно. Поздравляю. Дети есть?

— Трое.

— Ого. Работа?

— Есть.

— Хорошая?

— Хорошая.

— Жена красивая?

— Красивая.

— Тогда я вообще не понимаю, чего ты тут сидишь с лицом, будто тебе всё это навязали.

Андрей молча отпил пива. Мужчина ждал. Не торопил. По телевизору кто-то промахнулся по пустым воротам, бармен выругался вполголоса.

— Не знаю, — сказал наконец Андрей. — Вот если коротко: у меня есть всё. И мне это всё не нужно. То есть нужно. Я их люблю. Наверное. Но внутри как будто пусто. И я не понимаю почему.

— Это бывает.

— Бывает. А у меня уже который год. И я начинаю думать, что я урод какой-то. Нормальные люди радуются. У них дети, они счастливы. А я на детей смотрю и думаю: «И что, и это всё?»

Мужчина хмыкнул.

— Нормально с тобой всё.

— Да ладно.

— Нормально, говорю. Ты не урод и не чёрствый. Ты просто по кругу ходишь.

— По какому кругу?

— По обычному. Утро, работа, вечер, выходные, отпуск, Новый год, день рождения, годовщина. И снова утро. Ты это столько раз прошёл, что выучил наизусть. Вот и скучно. Не потому что жизнь плохая. А потому что ты её уже знаешь.

— Все так живут.

— Все. И что, все счастливы?

Андрей не ответил.

— Вот ты сейчас сидишь, — продолжал мужчина, — и думаешь, что сейчас я начну тебе про кризис среднего возраста. Что тебе надо купить мотоцикл, завести любовницу или прыгнуть с парашютом. Да?

— Примерно.

— А я не буду. Мотоцикл — это тот же круг, только быстрее. Любовница — тот же круг, только с враньём. Парашют — тот же круг, только с адреналином. Ты всё равно вернёшься в ту же точку.

— Тогда что?

— А ты сам как думаешь?

— Не знаю. Если бы знал, не сидел бы тут.

Мужчина повертел стакан. Андрей машинально отметил, что у того на левой руке, у большого пальца, белеет старый шрам. Такой же, как у него самого. Мало ли у кого шрамы.

— Скажи мне вот что, — сказал мужчина. — Когда ты это думаешь, «и это всё?», кто это думает?

— В смысле — кто? Я.

— А кто это — ты?

— Андрей. Сорок пять лет. Муж, отец. Начальник отдела. Тебе паспорт показать?

— Не надо. Паспорт — это бумажка. Я тебя спрашиваю не кто ты по паспорту. Я спрашиваю, кто в тебе задаёт этот вопрос. Муж его задаёт? Отец? Начальник отдела?

Андрей задумался.

— Нет. Мужу такое в голову не придёт. Отцу тоже.

— Вот. Значит, есть кто-то ещё. Кто-то, кому всё это — жена, дети, отдел — мало. Не потому что плохо. А потому что тесно.

— Тесно?

— Как в старой одежде. Вроде твоя, вроде привык, а повернуться не можешь.

Бармен поставил перед Андреем второй стакан, хотя тот не просил.

— Повторить, — сказал бармен. — Вы же хотели.

— Хотел, — удивлённо сказал Андрей. — Спасибо.

Мужчина улыбнулся краешком рта.

— Знаешь, есть такая старая мысль. Очень старая, старше нас с тобой. Что человек живёт одну и ту же жизнь много раз. Не похожую, а ту же самую. С тем же утром, с теми же сырниками, с тем же соком на скатерти.

Андрей поставил стакан.

— Откуда ты знаешь про сок?

— У всех сок на скатерти. — Мужчина пожал плечами. — У кого дети есть. Так вот. Живёт он её, живёт, и где-то на сотый раз, на тысячный, начинает что-то чувствовать. Как ты сейчас. «Я это уже видел». «Я это уже говорил». «И что, и это всё?» Это не болезнь. Это просыпание.

— Просыпание?

— Ну да. Как утром. Ты ещё спишь, но уже слышишь будильник. Сон ещё идёт, а ты уже знаешь, что это сон.

— И что дальше?

— А дальше два варианта. Можно повернуться на другой бок и досмотреть. Многие так и делают. Можно проснуться.

— И как проснуться?

Мужчина долго молчал. Потом сказал очень просто:

— Отпустить.

— Что отпустить?

— Всё.

— Ты охренел? — Андрей даже засмеялся. — Ты мне предлагаешь семью бросить? Троих детей? Уйти в монастырь?

— Я не сказал «бросить». Я сказал «отпустить». Это разные вещи. Бросает тот, кто держит. А отпускает тот, кто перестал держать.

— Не понимаю.

— Понимаешь. Ты держишься. Не за жену, не за детей. Ты держишься за то, что они твои. Что это твоя жизнь, твоя семья, твоя квартира, твоя годовщина. Ты держишься за того, кто всем этим владеет. И чем крепче ты держишься, тем теснее.

— А если отпустить?

— Тогда того, кто держал, не станет.

Андрей смотрел на него. По спине пробежал холод.

— Это как — не станет?

— Так. Не станет того, кого ты называешь «я». Андрея, сорок пять лет, начальника отдела.

— А кто останется?

— Вот это ты и боишься узнать.

В баре стало очень тихо. Андрей только сейчас заметил, что телевизор показывает тот же самый промах по пустым воротам. Тот же самый, что десять минут назад. Бармен снова выругался вполголоса, теми же словами.

— Мне пора, — сказал Андрей и встал так резко, что стул проехал по полу. Полез в карман, бросил на стойку деньги. — Вот. За двоих.

Бармен посмотрел на деньги, потом на Андрея.

— Так вы одно брали.

— Я…

Андрей обернулся. Мужчина сидел на своём месте и спокойно смотрел на него. Не улыбался.

— Иди, — сказал мужчина. — Я буду ждать тебя. Сколько нужно.

Андрей вышел. На улице было холодно и сыро. С реки поднимался туман.

Часть третья. Бегство
Утро. Кухня. Андрей стоит у плиты в фартуке и переворачивает сырники. Они не подгорели. Ни один. Марина стоит в дверях, сонная, растрёпанная, и не верит своим глазам.

— Это что?

— Сырники.

— Ты сам?

— Сам. Вкусные, между прочим. Не «нормальные». Вкусные.

— Андрей… — Она подошла, обняла его со спины. — Прости меня за вчера.

— Это ты меня прости.

— Нет, я. Я наговорила.

— Ты всё правильно наговорила.

Он развернулся, поцеловал её.

— Я тут подумал. Давай в январе на море. Все вместе. Таиланд или Вьетнам. Давно же хотели.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. И ещё. Я в субботу Соню на каток веду. И Мишку на футбол записал. А с Дашей мы в воскресенье идём выбирать ей платье на выпускной.

— Она тебя убьёт. Она со мной-то не ходит.

— А со мной пойдёт. Я договорился.

Марина смотрела на него, как на чудо.

— Ты как будто вернулся, — сказала она.

— Я никуда не уходил.

— Уходил. Я же чувствовала.

В кухню влетела Соня.

— Папа сырники жарит?!

— Жарит. Садись, зайка. Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. А почему ты так говоришь?

— Как?

— Как будто в последний раз.

Андрей замер с лопаткой в руке. Потом засмеялся.

— Глупости. Ешь давай.

Метро. Вечер, час пик. Андрей стоит в вагоне, держится за поручень, смотрит в тёмное стекло окна. В стекле его отражение. А за отражением, чуть позади, у дверей, — мужчина в потёртой куртке.

Андрей резко оборачивается. У дверей стоит студентка в наушниках. Больше никого.

Он снова смотрит в стекло. Там только он сам.

Офис. Переговорная со стеклянными стенами. Идёт совещание. Кто-то показывает графики. Андрей рассеянно смотрит в стеклянную стену. По коридору за ней проходит мужчина в потёртой куртке. Не спеша. Не оглядываясь.

— Андрей Сергеевич? Андрей Сергеевич, вы с нами?

— Да. Извините. Продолжайте.

Он выходит в коридор. Коридор пуст. Охранник на посту клянётся, что никто чужой не проходил.

Школа. Актовый зал. Концерт ко Дню матери. Соня в платье с огромным бантом читает стишок про маму, путается, начинает сначала. Марина снимает на телефон. Андрей сидит рядом и смотрит в последний ряд.

В последнем ряду, у стены, сидит мужчина в потёртой куртке и хлопает вместе со всеми.

— Марин, — шепчет Андрей. — Посмотри назад. Последний ряд. У стены.

Марина оборачивается.

— Там никого.

— Как никого? Вон, в куртке.

— Андрей, там пустой стул.

Он смотрит. Пустой стул.

Ночь. Спальня. Марина спит. Андрей лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок. Часы, которые она подарила, тикают на тумбочке. Он не спит третью ночь. Встаёт. Идёт на кухню. Смотрит в окно. Туман над рекой стал гуще, другой берег едва видно.

Внизу, под фонарём, кто-то стоит и смотрит на его окно.

Андрей задёргивает штору.

Вечер. Кухня. Миша сидит за столом над тетрадкой. Андрей стоит над ним.

— Ну что тут сложного? Что тут, блин, сложного? Я тебе третий раз объясняю!

— Пап, я понял, я понял!

— Ничего ты не понял!

— Андрей! — Марина в дверях. — Ты что орёшь?

— Он не понимает элементарного!

— Он двенадцатилетний ребёнок. Миш, иди к себе, я потом с тобой сяду.

Миша уходит, стараясь не всхлипывать. Марина закрывает дверь.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Неделю назад ты был как будто другой человек. Сырники, море, каток. Я думала, ты вернулся. А теперь ты не спишь, орёшь на детей, ходишь как загнанный.

— Устал.

— Нет, не устал. — Она подошла ближе. — Знаешь, что я поняла? Ты стараешься. Ты всю неделю очень стараешься. Каток, платье, «я тебя люблю». А раньше ты не старался. И было честнее.

— Что ты хочешь от меня? Я делаю всё, что могу!

— Я хочу, чтобы ты не делал. Я хочу, чтобы ты был.

— Я и так есть!

— Нет! — крикнула она. — Тебя нет! Ты бегаешь! Я не знаю от чего, но ты бегаешь! Ты как будто за тобой кто-то гонится!

Он молчал.

— Андрей. Чего ты боишься?

Он долго смотрел на неё. Потом сказал тихо:

— Себя.

Утро. Кухня. Пахнет кофе и чуть подгоревшими сырниками. По радио тихо играет старая песня. За окном ноябрь, серое небо, над рекой туман. Гуще, чем был.

Андрей стоит в дверях кухни в мятой футболке и не может понять, как он сюда попал. Он помнит, что лёг спать. Он помнит две недели после годовщины: сырники, метро, концерт, ссору, Мишкину тетрадку, бессонницу.

Марина ставит на стол тарелку и садится.

— Двадцать лет, Андрюш. Ты представляешь? Двадцать.

Андрей хватается за дверной косяк.

— Какое сегодня число?

— Ты чего? Восьмое. Наша годовщина. Ты забыл?

— Нет. Не забыл.

— Я вчера посчитала: это больше семи тысяч дней. Семь тысяч завтраков.

— Семь тысяч сырников, — прошептал он.

— Подгоревших. — Она засмеялась. — Не смотри так, я с утра с ними воевала. Сковородка эта проклятая.

Влетает Соня с рисунком. Двойка как утка. Сок разливается. «Соня, ну сколько раз!» Миша просит две тысячи на планетарий. Даша кричит из комнаты про зачёт.

Слово в слово.

Он смотрит на часы на руке. Те самые, старые. Подаренные. Подаренные сегодня вечером, которого ещё не было.

Он пробует иначе. Он не идёт в ресторан. Он берёт детей и Марину в парк, они кормят уток, Соня смеётся, Миша кидает снежки. Он ни разу не говорит «и это всё». Он старается изо всех сил.

Вечером, на кухне, когда дети спят, Марина стоит у окна спиной к нему.

— Ты меня вообще любишь?

Утро. Кухня. Сырники. Песня по радио. Туман за окном такой, что не видно реки.

— Двадцать лет, Андрюш. Ты представляешь? Двадцать.

Он не встаёт с кровати. Он лежит, закрыв глаза, и решает, что не встанет. Что если он не встанет, ничего не случится.

Дверь открывается. Марина с подносом.

— Соня, ну сколько раз! — кричит она через плечо, а потом поворачивается к нему, улыбается. — Двадцать лет, Андрюш. Ты представляешь? Двадцать. Я тебе завтрак в постель принесла. Но ты не привыкай.

Утро. Кухня. Туман за окном стоит стеной, белый, плотный. Не видно ни реки, ни соседнего дома, ни фонаря под окном.

— Двадцать лет, Андрюш…

— Я знаю, — тихо сказал Андрей. — Я знаю, Марин. Двадцать.

Он сел за стол. Посмотрел на сырники. Посмотрел на неё.

— Ты чего такой?

— Назад нельзя, — сказал он. — Да?

— Куда назад?

— Неважно.

Он взял её руку и подержал. Тёплая. Настоящая. Её. Или нет.

Часть четвёртая. Скамейка
Вечер того же дня. Прихожая. Андрей надевает куртку. Марина стоит в дверях кухни. Она уже знает. Она не знает что, но знает.

— Ты куда?

— Мне надо кое с кем встретиться.

— С кем?

— С одним человеком.

— Сейчас? Ночью? В такой туман?

— Сейчас.

Она подошла ближе.

— Андрей. Мне страшно.

Он посмотрел на неё. Впервые за много лет — не через стекло.

— Мне тоже, — сказал он.

— Ты вернёшься?

Он открыл рот, чтобы сказать «конечно». И не сказал.

— Я не знаю, Марин. Честно. Не знаю.

Она смотрела на него, и слёзы стояли в её глазах, но не текли.

— Ты так давно не говорил мне правду, — сказала она. — Я уже и забыла, как это.

Он обнял её. Она пахла домом, кофе, двадцатью годами.

— Я тебя люблю, — сказал он. И это было не «нормальные сырники».

Она уткнулась ему в плечо. Постояла так. Потом отстранилась, сняла с вешалки его шарф и молча намотала ему на шею. Аккуратно, как наматывала Соньке перед школой.

— Туман, — сказала она. — Не простудись.

И первой разжала руки.

Набережная. Ночь. Туман такой, что фонари висят в нём, как размытые луны. Слышно, как под ногами плещется река, но самой реки не видно. Андрей идёт вдоль парапета. Он не знает, куда идёт. Он просто знает, что надо сюда. Здесь, на этой набережной, они когда-то познакомились. На той скамейке, у старой липы.

На скамейке сидит мужчина в потёртой куртке.

— Я же говорил, — сказал мужчина, не оборачиваясь. — Подожду.

Андрей сел рядом. Долго молчали.

— Я бегал от тебя, — сказал Андрей.

— Знаю.

— Ты был везде. В метро. На работе. У Соньки на концерте.

— Был.

— А потом этот день. Он повторяется.

— Он всегда повторялся. Ты просто раньше не замечал.

— Сколько раз?

Мужчина пожал плечами.

— Ты правда хочешь знать?

— Нет.

— Вот и правильно.

Туман шевельнулся. Где-то далеко загудел буксир.

— Кто ты? — спросил Андрей.

— А ты не понял ещё?

— Нет.

— Хорошо. Тогда я тебе кое-что расскажу. — Мужчина откинулся на спинку скамейки. — Девять лет. Лето. Гаражи за домом. Там был один гараж, самый высокий, с ржавой крышей. Мальчишки туда лазили, но никто не прыгал. Высоко. А один мальчик залез и стоял на самом краю очень долго. Все думали, он боится. А он не боялся. Он думал: а вдруг я умею летать? Вдруг все умеют, просто никто не пробовал?

Андрей перестал дышать.

— Он прыгнул, — продолжал мужчина. — Сломал руку. Разодрал ладонь о железо. Остался шрам. Вот тут, у большого пальца. А дома сказал, что его Витька Кузнецов столкнул. Потому что стыдно было. Стыдно признаться, что хотел полететь. Витьку потом отец выпорол. Мальчик никому никогда не сказал правду. Ни маме, ни жене. Никому.

— Откуда… — голос у Андрея сел. — Откуда ты это знаешь?

Мужчина поднял левую руку. Белый шрам у большого пальца.

Андрей посмотрел на свою руку. Такой же шрам.

— Я об этом даже не думал лет тридцать, — прошептал он.

— Думал. Каждый раз, когда смотрел на Соньку. Она тоже думает, что умеет летать. Ты боишься за неё. Ты поэтому так на неё смотришь.

Андрей медленно повернулся к нему. Посмотрел в лицо. Небритое, усталое, чуть постаревшее. Знакомые морщины у глаз. Знакомая складка у рта. Как в зеркале, которое забыли протереть.

— Ты — это я, — сказал он.

— А кто тогда спрашивает? — сказал мужчина.

Андрей молчал. Мужчина тоже. Сидели рядом, два одинаковых человека на одной скамейке, и туман висел вокруг них, как стены комнаты.

— Ну, — сказал наконец мужчина. — Ты пришёл. Значит, готов.

— Я не готов.

— Тогда зачем пришёл?

— Потому что назад нельзя.

— Это не готовность. Это тупик. Тоже сойдёт. — Мужчина повернулся к нему. — Отпускай.

— Не могу.

— Можешь.

— Не могу! — Андрей вскочил. — Ты понимаешь, о чём ты просишь? Если я отпущу, меня не будет! Не будет Андрея! А как же они? Марина, Даша, Мишка, Сонька? Кто их будет любить? Если меня не станет, не станет и моей любви к ним. Я исчезну, и вместе со мной исчезнет всё, что у меня к ним есть!

— Сядь.

— Не сяду!

— Сядь, Андрей.

Андрей сел. Руки дрожали.

— Скажи мне, — тихо сказал мужчина. — Ту любовь, которая у тебя к ним, ты её сделал?

— Что?

— Ты её сделал? Своими руками? Вот когда Даша родилась, и тебе её дали подержать, такую маленькую, красную, сморщенную, и у тебя внутри всё открылось, — это ты сделал? Ты сказал себе: «А теперь я буду её любить»?

— Нет.

— А что было?

— Оно само.

— Само. — Мужчина кивнул. — Любовь не твоя, Андрей. Ты её не делал. Она пришла сама, через тебя. А ты её схватил и сказал «моя». И держишь. Двадцать лет держишь её за горло и боишься разжать пальцы, потому что думаешь: отпущу — и она улетит.

— А разве нет?

— Вода в реке твоя?

— Нет.

— А если ты перестанешь держать ладони ковшиком, река кончится?

Андрей не ответил.

— Ты не исчезнешь, — сказал мужчина. — Исчезнет только тот, кто держит. Ковшик исчезнет. А река останется. И Марина останется. И Сонька. И то, что у тебя к ним, останется. Только ничьё. Только сразу для всех.

— А я?

— А ты и есть река. Всегда был. Ты только думал, что ты ковшик.

Андрей закрыл лицо руками.

— Мне страшно, — сказал он. — Мне так страшно, как никогда в жизни не было.

— Знаю. Как тогда, на гараже.

— На гараже я не боялся.

— Вот. А теперь вспомни, каково это — не бояться.

Андрей долго сидел, закрыв лицо. Плечи вздрагивали. Потом перестали.

Он вспомнил. Ржавую крышу. Горячее железо под босыми ногами. Небо, очень большое, очень близкое. И в груди не страх, а что-то такое лёгкое, что, кажется, сейчас поднимет. Тогда он упал. Потому что был тот, кто падает.

— Я тогда упал, — сказал он.

— Потому что был кто-то, кто прыгал, — ответил мужчина. — А сейчас?

Андрей опустил руки. Посмотрел перед собой, в туман.

Он больше не держал.

Не потому что решил отпустить. А потому что вдруг увидел: держать было нечем и нечего. Рук, которые держали, не было. Того, кто держал, не было. Было только это: туман, плеск воды, далёкий гудок, холод скамейки, тёплое и огромное, разлитое везде, без краёв, без хозяина, — то, что он всю жизнь называл своей любовью к ним. Оно было здесь всё это время. Его просто не замечали за тем, кто пытался его удержать.

Он глубоко выдохнул.

И повернулся к тому, кто сидел рядом.

На скамейке сидела Марина.

Она была в своём сером пальто, с непокрытой головой, на волосах блестели капли тумана. В ушах серьги с зелёными камнями. Никто не подходил. Никто не садился. Просто там, где только что был он сам, теперь была она. С тем же спокойным взглядом. С той же тихой улыбкой у краешка губ.

И это было совсем не странно. Это было так, как будто всегда было так.

Она смотрела на него. Глаза у неё были серо-зелёные. Он это всегда знал.

Она посмотрела вокруг: на туман, на размытые фонари, на невидимую реку, на него. Потом спросила просто, без грусти, будто интересовалась погодой:

— Это всё?

— Да, — сказал он. — Это всё.

Туман над рекой поредел. Потом его не стало совсем.

Двое поднялись со скамейки и, держась за руки, пошли вдоль реки.

Набережная. Пустая скамейка у старой липы. Плеск воды. Далёкий гудок буксира. Яркое солнце заливает всё вокруг.