Четыре пончика

Человек, господа, существо до смешного инстинктивное. Мы годами ходим на работу, читаем умные книги, притворяемся, что мы — венец эволюции, существа мыслящие и гордые. А стоит зайти в обычный кондитерский отдел...

Стою я, значит, у витрины. И, надобно сказать, за пончиками я туда не заходил. Я, если честно, вообще за ничем не заходил. Я, предположим, от дождя спрятался. Или, скажем так, от жизненных обстоятельств. Просто стою, смотрю на эклеры, думаю о вечном.

Тут подбегает мальчик. Лет пяти. В штанишках таких, в полосочку. И орет на весь магазин, перекрывая шум холодильных агрегатов: — Мам, смотри! Осталось всего четыре пончика!

И тут, господа, происходит сбой в матрице. Мозг мой, этот замечательный орган, взвешивающий все «за» и «против», мгновенно отключается. Включается пещерный человек. И мой рот, сам по себе, независимо от моего сознания, выдаёт: — Мне эти четыре, пожалуйста. Заверните.

Продавщица, женщина плотная, в белом халате, с лицом, выражающим вселенскую скорбь и презрение ко всему живому, медленно поворачивается. Она смотрит на меня. Потом на витрину. Потом снова на меня. — Вам, — говорит, — в пакет, или в коробочку? — В коробочку, — говорю. — И перевяжите. Чтобы, значит, как у людей.

И тут меня осеняет. Стою я, значит, с коробочкой. А я ведь не люблю пончики. Я их терпеть не могу. У меня от них изжога, и вообще, я на диете. Я пришёл сюда, чтобы, может, купить одну эклерку. Или просто посмотреть на цены, чтобы почувствовать, как тяжело живёт народ.

Вы замечали, как работает слово «осталось»? Это же гипноз! «Осталось два» — ты не возьмёшь, тебе же не хватит. «Осталось десять» — ты подумаешь, вдруг несвежие, зачем мне десять. А вот «осталось четыре»... Четыре — это число-провокатор. Четыре пончика — это уже не мелочь, это, извините, стратегический запас. Это повод для драмы. Это ровно столько, чтобы почувствовать себя победителем в невидимой схватке с человечеством.

Мальчик в полосатых штанишках смотрит на меня. В его глазах — немой укор. В глазах матери — готовый вызов в полицию. — Мам, — шепчет мальчик, — это дядя съел наши пончики. — Не наши, — говорю я, пытаясь изобразить достойную мину. — А ничьи. Бесхозные. Я, так сказать, санитар кондитерской витрины.

Расплачиваюсь. Выхожу на улицу. Дождь кончился. Солнце светит. В руках у меня коробочка. В коробочке — четыре пончика. Гладкие, сытые, в сахарной пудре, похожие на спасательные круги для утопающих.

И я иду домой. И думаю: ну зачем? Ну почему я не могу просто пройти мимо? Ведь мог же я, в конце концов, сказать: «Мальчик, бери свои четыре пончика, ешь их на здоровье, только не подавись». Ан нет. Характер, понимаешь, сломался. Купил.

Вернусь домой. Жена спросит: «Что это?» А я ей отвечу: «Это, дорогая, мои четыре пончика. И не спрашивай, откуда они взялись. Просто знай: в этом мире мы все немного рабы витрины».