Штопальница

К вечеру дождь начинает идти снизу вверх.

Это значит, что в подвале опять засорился водосток и кто-нибудь непременно принесет покойника.

Я ставлю таз под лестницей, запираю черный ход и переворачиваю табличку на двери. Теперь с улицы видно: «Мелкий ремонт одежды». Днем там написано то же самое, но днем люди обычно понимают слова правильно.

В мастерской пахнет утюгом, мокрой шерстью и апельсиновой коркой. Корку я кладу на батарею, чтобы заглушить другой запах. Старое время пахнет неприятно: как вода из вазы, в которой забыли вынуть цветы.

На столе лежит пальто женщины, прожившей восемьдесят три года. Хорошая работа, крепкий материал. Только последние полгода протерлись до прозрачности. Я уже подобрала нитки, но никак не могу вдеть их в иглу: за окном кто-то третий час пытается завести автомобиль.

Каждый раз, когда стартер захлебывается, у меня дергается левое веко.

Звонит колокольчик.

Входит девочка лет двенадцати. Вода стекает с ее капюшона прямо за воротник, а она не замечает. Обеими руками держит у груди бумажный пакет.

— Вам подшить? — спрашиваю я.

— Починить.

— Показывай.

Она вынимает мужскую куртку. Дешевую, синюю, с оторванной петелькой. На левом рукаве засохло что-то белое — краска или штукатурка.

— Папина?

Девочка кивает.

Я не беру куртку.

— Здесь обычное ателье.

Она оглядывается. Видит швейную машину, коробки с пуговицами, мое недошитое пальто. Потом смотрит на таз под лестницей.

Вода в нем поднимается тонкими струйками к потолку.

— Мне сказали, вы сможете.

Ненавижу эти слова. Люди произносят их так, словно уже расплатились.

— Кто сказал?

— Бабушка.

— Где она?

— Умерла.

Разумеется.

Я протягиваю руку.

Куртка еще хранит тепло плеч. В кармане перекатываются два винтика, автобусный билет и мятная конфета без обертки. Молния заедает внизу: хозяин привык застегивать ее рывком, придерживая зубами воротник.

Я провожу ладонью по подкладке.

Под левой проймой — разрыв.

Не ножевой, не пулевой. Так рвется ткань, когда человека внезапно выдергивают из его жизни. Края еще мягкие, нитки шевелятся, пытаются дотянуться друг до друга.

— Когда?

— Сегодня. В четыре двадцать.

Я смотрю на часы.

Без десяти семь.

— Он жив?

— Мама сказала, врачи делают всё.

Девочка произносит это аккуратно, без выражения. Наверное, уже много раз повторила про себя, чтобы не забыть ни одного слова.

Я включаю настольную лампу.

Разрыв расползается на свету. За ним виден больничный потолок, прозрачная трубка, чья-то рука в перчатке. Слышны короткие электронные писки.

— Сядь, — говорю я. — И ничего здесь не трогай.

Она садится на край стула.

Я достаю нижний ящик.

Там лежат нитки, которыми нельзя пришить пуговицу. Утренние — бледные, почти бесцветные. Нитки детских лет — упругие, никак не желают смирно лежать на катушках. Есть несколько метров спокойной старости: их мне оставил один человек, уставший просыпаться.

Прикладываю к разрыву серую нить.

Не подходит.

Золотистую.

Рвется.

Беру самую прочную, ту, которой однажды зашила целый ноябрь. Она чернеет у меня между пальцами.

Девочка следит за моими руками.

— Очень порвалось?

— Да.

— Он на стройке работает. У него всё рвется.

Я отворачиваюсь к шкафу, будто мне что-то понадобилось.

На верхней полке стоит жестяная коробка из-под печенья. На крышке — белая собачка с синим бантом. Коробка легкая. Я знаю это, но все равно беру двумя руками.

Внутри лежит один моток.

Девятнадцать лет назад я сняла его со своего свадебного платья.

Тогда мне принесли маленькую варежку. Красную, с заячьими ушами. Я работала до утра, а в одиннадцать должна была ехать в загс.

Когда закончила, платье уже не подошло мне по размеру. Оно вообще оказалось чужим. И человек, который пришел за мной, долго извинялся: ошибся квартирой.

Некоторые вещи нельзя отдавать понемногу.

Я разматываю нить.

Она теплая. В мастерской вдруг пахнет нагретыми досками и яблоками. За спиной скрипит половица, хотя девочка сидит неподвижно.

— Хорошие? — спрашивает она.

— Очень.

Первый стежок дается легко.

Под иглой возникает кухня, которой у меня никогда не было. Синяя чашка в белый горошек. Мужская ладонь с обожженным большим пальцем. Кто-то режет хлеб прямо на столе, и я собираюсь сказать, что для этого есть доска.

Затягиваю нить.

Кухня исчезает.

Второй стежок.

Теплая тяжесть спящего ребенка на плече. Шея затекла, но я боюсь пошевелиться. Из соседней комнаты тихо спрашивают, принести ли воды.

Третий.

Спор из-за какой-то ерунды. Я стою у окна и сержусь, а сама жду, когда меня обнимут.

Нить проходит сквозь ткань с тихим сухим звуком.

Я не помню этих вещей. Мне нечего вспоминать. Только пальцы вдруг знают, как поправлять одеяло на чужом боку, а губы — имя, которого я никогда не произносила.

— Вам больно? — спрашивает девочка.

— Нет. Лампу поверни сюда.

Она осторожно поворачивает лампу.

В разрыве дергается больничный свет. Чья-то рука заслоняет потолок. Писки становятся чаще.

Осталось три стежка.

Нить истончается.

Я подцепляю иглой последний виток, и в мастерской появляется запах моря. Ноябрьского, холодного. Мы идем вдоль берега, оба уже немолодые. Он несет мои туфли. Я смеюсь, потому что мокрый песок проваливается под пятками.

Еще стежок.

Больничный потолок гаснет.

Теперь за разрывом — темнота, сквозь которую медленно, с усилием проходит дыхание.

Я завязываю узел.

Куртка тяжелеет у меня на коленях. Обычная мокрая куртка. Левый рукав испачкан краской.

Девочка некоторое время не решается спросить.

Потом в ее кармане начинает звонить телефон.

— Мам?

Она слушает, прижав ладонь ко второму уху.

— Да. Да, я сейчас.

Смотрит на меня, и лицо у нее становится совсем маленьким.

— Он сам дышит.

Я киваю и принимаюсь складывать ножницы.

— Сколько я должна?

— Ничего.

— У меня есть.

Она достает из кармана несколько монет, мокрый чек и резинку для волос. Высыпает всё на стол.

— Забери. На автобус не хватит.

Она уходит, надев капюшон уже на лестнице.

Колокольчик звякает. За окном наконец заводится автомобиль.

Я убираю коробку. Теперь она пустая, и белая собачка на крышке кажется неприлично веселой. Надо будет отдать ее кому-нибудь под пуговицы.

Минут через пять дверь снова открывается.

Девочка стоит на пороге, запыхавшаяся.

— Я забыла спросить. Тут далеко до больницы?

Я объясняю: до угла, потом направо, мимо закрытого кинотеатра. Она слушает, хмурится.

— А вы не можете со мной?

Я смотрю на пальто под лампой, на таз, на ключи возле кассы.

— Я быстро, — обещает она. — Просто там темно.

Я надеваю плащ.

У двери девочка берет меня за руку — деловито, будто это я могу потеряться.

Пальцы у нее холодные. На большом — синий след от шариковой ручки.

Я гашу свет, и мы выходим под дождь.