Соло из оркестра

— Так вот ты где уединился, Илья. Едва нашел тебя.

Видя разложенные пожелтевшие ноты, папки с письмами и кипу виниловых пластинок, отец с удивлением посмотрел на сына.

— И что ты делаешь в комнате деда? — Он был недоволен тем, чем занимается сын перед очень важным экзаменом.

В дачной комнатке, где последние дни проводил дед, пахло как в архивных подвалах. После его похорон прошло больше года. Поездка Ильи на дачу стала неожиданным открытием скромного, неохотно говорившего о своей прошлой профессии дедушки.

Илья с детства не входил в эту комнату — на это было табу. Заходить сюда запрещалось, потому что дед всегда репетировал. Он спускался вниз только тогда, когда возникала необходимость. На даче, даже в последние годы жизни, он постоянно музицировал. В городе это сделать было невозможно.

Сейчас же, оставшись один на один с записями, дневниковыми набросками и огромной коллекцией виниловых пластинок, Илья читал на выцветших и потрепанных конвертах с эмблемой «Мелодия» имена когда-то известных дирижеров, с которыми его дедушка работал долгие годы.

Илью удивляло, почему отец так редко говорил с ним о деде, как будто таил на него обиду. Михаил Давидович тоже окончил музыкальную школу, но не по классу скрипки, а по баяну. Позже жизнь заставила его переквалифицироваться в профессионального настройщика. Работы хватало. Он всегда был вне дома: бегал на свадьбы и торжества, где требовался хороший баянист, настраивал пианино в лучших концертных залах, но всегда оставался чем-то недоволен. Это недовольство он носил в себе и никогда ни с кем им не делился.

После смерти дедушки куда-то исчезла его скрипка, на которой он играл до последних дней. Раньше Илью это не интересовало, но теперь, сидя в опустевшей комнате, он задавался множеством вопросов. Главным из них был: кто расскажет ему о Давиде Исааковиче Боровицком, известном скрипаче? Он считал это важным не только для себя, но и для всей их музыкальной семьи.

Был и еще один вопрос, касающийся его лично. Почему прадед, дед и отец имели отношение к искусству и музыке, а он пошел по другой линии? Почему отец сразу отверг его обучение игре на скрипке и ориентировал на технические вузы? Когда Илья стал постарше, отец говорил ему:

«Время меняется, сынок. Музыкой сейчас не проживешь. Водитель трамвая получает в два раза больше, чем самый мастеровитый скрипач. Надо идти в современные области». Может, поэтому он посоветовал ему поступить в физико-технический институт, утверждая, что будущее принадлежит направлениям, связанным с искусственным интеллектом.

Илья соглашался и не прекословил отцу, но тяга к классической музыке у него осталась. На четвертом курсе он еще раз убедился в дальновидности отца, и все же ему хотелось больше знать о профессиональной жизни великих скрипачей своего рода.

Вот уже второй день он, забросив подготовку к сессии, сидел в комнате дедушки, перебирая пожелтевшие записи, отрывки из дневников, и слушал музыку. Ему захотелось стать хранителем домашнего архива и наследия Давида Исааковича Боровицкого.

Отец повторил вопрос.

— Что делаю? — с вызовом спросил Илья. — Знакомлюсь с наследием дедушки. Еще несколько лет, и все это превратится в труху. Тебя это не беспокоит? Ты хоть читал его письма, дневники? Тебе это не интересно?

Отец ответил не сразу. Он аккуратно убрал со стула виниловые пластинки и сел.

— Почему же? Интересно. Многое я читал и, как видишь, сохранил.

— Для кого?

— Для тебя.

Илья улыбнулся.

— Выкрутился. Ладно, проехали. Покопавшись в архивах дедушки, я понял, что он был гениальным соло-скрипачом. Ты никогда не говорил мне об этом. И почему ты сам не стал скрипачом, а выбрал баян и настройку?

— Да потому что на детях гениев природа отдыхает. Зачем мне было губить свою жизнь? Отец это понял и не настаивал, спасибо ему за это. И потом, такой работоспособности, какая была у него, у меня никогда не было. Я даже баянистом стал посредственным. Но есть и еще одно важное обстоятельство. У моего отца, как и у других музыкантов подобного уровня, присутствовала драма непризнанного успеха, отсутствия широкого узнавания. Это мучило его в последние годы. Музыкант может гениально сыграть соло, вложить в него всю душу, но аплодисменты всегда заберет дирижер. Эту неудовлетворенность он пронес через всю свою исполнительскую жизнь.

— А я и хочу все это сохранить, стать домашним архивариусом и открыть миру, какую роль играл знаменитый скрипач Давид Исаакович Боровицкий. Ему это было очень нужно тогда, а мне и моим будущим детям важно знать, кем были их предки. Мне хочется, чтобы они могли слушать известные концерты на пластинках и знать, что выдающиеся скрипичные соло исполняет их прадед.

Немного помолчав, Илья уже спокойным голосом продолжил:

— Твой отец и мой дедушка был невидимым гениальным соло-скрипачом, которому, как и многим его коллегам по оркестру, не хватало внимания и уважения к их мастерству. Всем им нужна была известность и оценка их невидимого труда. У каждого гениального солиста есть имя, и оно должно быть указано на конверте с записями концертов так же, как, например, указывали имена в программках знаменитых мхатовских актеров.

Отец молчал, внимательно слушая сына.

Илья взял фломастер и на коробке со старым диском «Шехеразады» Римского-Корсакова 1970 года написал: «Соло на скрипке — Давид Исаакович Боровицкий».

— Я понимаю твой юношеский максимализм, но все было не так драматично, как ты думаешь, — мягко сказал отец. — В те годы было много выдающихся скрипачей, которые давали сольные концерты. Например, Давид Ойстрах, для которого писали свои концерты Шостакович, Хачатурян и Прокофьев. Или Леонид Коган, непревзойденный виртуоз романтического и экспрессивного стиля. Но у отца и других оркестрантов была другая роль — они были «невидимыми виртуозами» или «солдатами музыки». Многие из них обладали мастерством сольных исполнителей, но их индивидуальность сознательно растворялась в общей массе ради единого, гармоничного звучания.

— И что, дедушка так и не выступал, как Ойстрах и Коган?

— Ну почему же, выступал, но редко. В домах отдыха, во дворцах культуры. Но это было не его. Как бы тебе образно объяснить... Он был как цирковая лошадь, которая безупречно выполняет редкие трюки, но только на манеже диаметром одиннадцать метров. Увеличь диаметр или выведи ее на прямую линию, и она теряет уверенность. Так и музыканты в оркестре: они проявляют свою индивидуальность и мастерство внутри ансамбля. Хотя и там великие мастера умели выделяться. Так было и с твоим дедом.

Отец встал, подошел к стеллажам с папками, нашел нужную и, покопавшись в ней, вытащил пожелтевший листок.

— Я прочитаю, — сказал он. — Отец пишет о том самом дне на Всесоюзном радио. Пишет без злобы, но с глубокой, щемящей тоской: «Дирижер требовал от нас невозможного. Соло в третьей части я сыграл так, как не играл никогда в жизни. После записи дирижер подошел и молча пожал мне руку. А вечером по радио объявили только его имя. Моя семья слушала этот концерт, они знали, что это моя скрипка заставляла их плакать. Отец, тоже когда-то известный скрипач, похлопал меня по плечу и в сердцах сказал: "Мы — невидимки, нас закопали ради единого звучания"».

— Ты знаешь, о каком концерте идет речь?

Отец рассмеялся:

— Знаю. — Он посмотрел на коробку со старым диском «Шехеразады» Римского-Корсакова 1970 года. — Я вижу, ты не зря увековечил его имя на коробке.

— Извини, отец, за все, что я здесь наговорил. Я хочу еще раз послушать соло скрипки в третьей части.

Илья поставил пластинку и уселся поудобнее в кресле. Зазвучала скрипка, наполнив маленькую комнатку волшебным звуком. Казалось, этому одинокому голосу не хватало места, и он, точно птица из клетки, вырвался через открытое окно наружу.