Страшной

        Бабка моя, царство ей небесное, светлое место, там ей и быть, в девках из Светличных, заговаривала порой детские испуги — она ставила приведённую девчонку в проёме двери спиной к косяку, давала ей в руки над головой ковш с водой и вливала туда горячий воск тонкой струйкой. Шептала при этом скоро, ничего не разобрать, в конце только резкое, сквозь недостачу зуба, похожее на «тс-с-сыть, страшной!». Я сидел на печи, кое-что слышал. Ковш потом ставили на стол и разглядывали путаные наплывы застывшего воска, выискивая в нём кабанов с чертями, лис с вороньими носами, трёхногих медведей.

        Бабка всё время не сводила глаз с девчонки, спрашивала её, что она видит, расспрашивала мать о том, что было и чего не было. Лицо девчонки оживало, она склонялась над ковшом, водила по воде пальчиком, лепетала про «солоку-воловку», про «дедуфку с Зучкой и унучкой». Воду из ковша бабка, пришептывая, сливала в цинковое ведро и выплескивала за порог.

        Мне нравился тот «страшной», он напоминал старый дедов дом, затопленный по ленинскому плану ГОЭЛРО, рассказывал про насовсем ушедшие времена, про батьков на коричневых фотографиях с диковинными именами Африкан, Акинфий и Прокопий, картинно опиравшихся на обнажённые шашки, пучивших глаза из-под папах набекрень и сквозь потрескавшуюся бумагу.
 
        Спустя лет сорок я встретил ещё одного «страшного», он был уже художником, с неплохими пейзажами, свирепым налитым взглядом и фамилией Страхов. Мы повздорили на экзамене по композиции: он пришёл, как говорила моя бабка, царство ей небесное, — ни здрасьте, ни насрать. Я извинил его понедельником, ранним утром и невозможностью похмелиться.


Рецензии