Кольцевая линия

Дождь для Судзуки Кэнъити не был погодой. Он был профессией, характером и, в каком-то смысле, соучастником.

В его маленькой мастерской в Ниппори, в двух минутах от станции, пахло маслом, мокрой тканью и старой древесиной. На стене висели зонты всех эпох: от тяжёлых шёлковых до складных, которые ломались от одного неосторожного взгляда.

Кэнъити знал о дожде всё. Какой выворачивает купол наизнанку. Какой ломает спицы у основания. Какой заставляет людей выбрасывать совершенно исправные вещи только потому, что они внезапно показались им слишком тяжёлыми.

Ему было пятьдесят два. Руки у него были спокойные, голос тихий, а жизнь — размеренная, как стук капель по жести.

Перед мастерской обычно собиралось пять кошек. Кэнъити не знал, кому они принадлежали, и подозревал, что сами кошки тоже не особенно интересовались этим вопросом. Рыжий кот спал на ящике из-под инструментов, две полосатые кошки занимали подоконник, а маленькая серая неизменно сидела у двери. Пятая появлялась и исчезала без всякого расписания.

Кэнъити иногда выносил им воду. Кормить не решался: однажды он попробовал, и к следующему утру кошек стало одиннадцать.

Странным было другое. Стоило начаться дождю, как все пятеро исчезали. Не разбегались в разные стороны, не прятались под навесом, а словно по общему соглашению отправлялись куда-то по своим делам.

В тот день первым поднялся рыжий. Он потянулся, зевнул и направился к железнодорожной насыпи. За ним последовали остальные.

Кэнъити посмотрел им вслед.

— Вот ведь, — пробормотал он. — Даже у кошек есть куда пойти.

Он вернулся к работе.

Те, кто едет под землёй

Если спуститься под кольцо Яманотэ достаточно глубоко, обнаружится ещё одна линия. Человеку туда не попасть: все входы слишком малы, чтобы в них пролезло хотя бы колено.

Она совсем небольшая. Состав из зелёных вагончиков, круглые окошки, мягкие сиденья и поручни, расположенные так низко, чтобы об них было удобно тереться щекой. На каждой станции висят часы. На платформе сидит кошка, которая с философским спокойствием делает вид, что вовсе не ждёт поезда.

Поезд здесь идёт, пока льёт дождь.

Потому что кошки ездят на метро не затем, чтобы куда-то попасть. Люди ездят, чтобы переместиться из одного места в другое. Кошки ездят, чтобы переждать. И ещё, хотя ни одна в этом не признается, чтобы не оставаться одной, пока небо шумит над крышами.

Машинистом был старый чёрный кот с белыми усами. Он ужасно гордился своей работой и не выносил опозданий. Когда дождь выдыхался, он говорил в громкую связь, вернее, в консервную банку, которую приспособил под микрофон:

— Последний круг, уважаемые пассажиры. Всем на поверхность. Просьба не делать вид, что вы спите.

Кошки послушно просыпались, потягивались и расходились по своим улицам, дворам и крышам. До следующего дождя.

Ироха

Среди пассажиров выделялся один: крупный чёрный кот с шерстью, лоснящейся, как рояль в хорошем концертном зале. Звали его Ироха. Так назвала его девушка из бара, который давно закрылся.

Говорил он низким, бархатным басом, каким в Большом театре поют злодеев и отцов семейства, и каждое его слово звучало так, будто оно вынесено в приговор.

Ироха был немолод. Он пережил столько расставаний, что научился ценить привязанность ровно так же, как ценят редкое вино: молча, с недоверием и втайне от всех. Сентиментальных кошек презирал. Суетливых людей жалел. Всех остальных терпел постольку, поскольку того требовало приличие.

В вагоне он занимал место у окна, смотрел в темноту и размышлял. Исключительно о бренности бытия.

Обычно Ироха занимал два сиденья. Но перед станцией Мэгуро неизменно освобождал одно, хотя объяснить причину этого обыкновения не смог бы даже под угрозой купания.

На станции Мэгуро в тот же самый вагон садилась белая кошка с одним чёрным пятнышком возле уха. Стройная, изящная, до неприличия независимая. Звали её Момо.

Она жила у преподавательницы каллиграфии Огава Тиэко и считала хозяйку хорошим человеком, хотя совершенно неспособным устроить собственную личную жизнь.

После дождя Момо всегда выходила в Эбису.

— Ироха-сан, вы давно едете?

— Я еду по кольцевой линии. Здесь понятие времени относительно.

— А почему рядом с вами всегда свободное место?

— У меня сложные отношения с пространством.

Момо вежливо кивнула, спрятала улыбку в усы и села напротив.

Она знала с первой недели, когда он сел в её вагон «случайно», а потом «случайно» оказывался там снова и снова. Но облегчать ему жизнь совершенно не собиралась. В конце концов, нужно же кому-то в этом мире сохранять порядок.

Спица

В дождливый четверг в мастерскую, как обычно, вошла женщина.

Её звали Огава Тиэко. Ей было сорок восемь, она преподавала каллиграфию в школе неподалёку и носила аккуратное серое пальто, которое подходило ко всем погодам, кроме той, при которой она приходила.

Она положила на прилавок зонт.

— У вас опять сломался зонт? — спросил Кэнъити.

— Представьте себе.

— Я же заменил все спицы в прошлый раз.

— Значит, одну пропустили.

— Это невозможно.

— Однако я здесь.

— Действительно.

Кэнъити взял зонт. Зонт был в полном порядке. Швейцарские спицы, крепкий шов, лёгкий ход купола. Он починил этот зонт три дня назад и помнил каждую его деталь.

Кэнъити повертел его в руках, нахмурился с видом человека, обнаружившего серьёзную неисправность, и сказал:

— Ослабла втулка. Совсем немного.

— Какой ужас.

— Не волнуйтесь. Это поправимо.

Он поправил то, что не было сломано.

— Я оставлю его до завтра, — сказала Тиэко. — На всякий случай.

— Разумно.

Она достала из сумки маленький складной зонт. Кэнъити сделал вид, что не заметил.

Тиэко заплатила. Он взял деньги, хотя ему было неловко, и, когда за ней закрылась дверь, сходил в кондитерскую за углом и купил два пирожных.

Одно съел сам, стоя у прилавка. Второе поставил в маленький холодильник, на полку, где ничто не стояло.

Оно предназначалось к следующему визиту.

Следующий визит, как они оба прекрасно понимали, должен был случиться уже завтра.

Просьба

Тем временем под землёй шёл поезд.

Наверху бушевал дождь, а внизу было сухо и покачивало, и кошки спали, умывались или смотрели в тёмное окно. Кто-то занял сразу два сиденья. Кто-то улёгся посреди прохода, и все молча его обходили. А некоторые, как настоящие токийцы, уснули сразу после отправления и каким-то непостижимым образом проснулись именно на своей остановке.

Момо села рядом с Ирохой. Сама.

Это случилось впервые, и Ироха на всякий случай внимательно изучил вид из окна. За ним, как всегда, тянулся туннель.

— Вы сегодня необычно молчаливы, Ироха-сан.

— Я размышляю.

— О чём?

— О бессмысленности привязанностей.

— Как интересно. А почему вы тогда уже четвёртый раз проезжаете мою остановку?

— На кольцевой линии понятие остановки относительно.

Момо помолчала. Потом сказала уже другим тоном:

— Ироха-сан, вы могли бы кое-что для меня сделать?

— Зависит от того, насколько это унизительно.

— Нужно помочь моей хозяйке.

— Я так и подозревал, что речь пойдёт о чём-то унизительном.

— Она влюблена.

— Примите мои соболезнования.

— В человека, который чинит зонты.

— А он?

— Тоже.

— Тогда в чём проблема?

— Они оба боятся в этом признаться. Она уже сломала семь зонтов, чтобы просто прийти к нему.

— Семь зонтов ради одного мужчины? Это уже не любовь, а вандализм.

— Ироха-сан, вы можете им помочь?

— Я кот, а не брачное агентство.

Момо посмотрела на него. Просто посмотрела, спокойно и очень внимательно. Ироха выдержал это ровно столько, сколько мог, то есть секунды три.

— Хорошо, — сказал он. — Но исключительно ради восстановления общественного порядка.

Рыба

На следующий дождливый день Ироха выбрался на поверхность.

Нашёл нужную улицу. Нашёл нужную дверь, которая, на его счастье, была приоткрыта. Вошёл так, словно его туда давно звали и он согласился из вежливости, и улёгся на прилавок, прямо на разложенный зонт Тиэко с серой ручкой.

Кэнъити, который в этот момент искал пинцет, заметил гостя не сразу.

— Эй, — сказал он коту. — Это рабочая поверхность.

Кот не отреагировал.

Кэнъити дважды пытался его согнать. Результатов не было. Кот был тяжёл, спокоен и абсолютно непреклонен. Потом он, не открывая глаз, потянулся лапой к тарелке с рыбой, оставленной Кэнъити на обед, и без лишних церемоний её съел.

Когда дверь звякнула и вошла Тиэко, мастер стоял над котом со сложенными руками, как человек, который проиграл спор и пытается сохранить достоинство.

— Ваш зонт готов, — сказал он.

— Благодарю. А это кто?

— Понятия не имею. Пришёл, улёгся и не уходит.

— Может быть, он болен?

— Не похоже. Он только что съел мою рыбу.

Тиэко осторожно протянула руку к зонту. Ироха приоткрыл один глаз и выразительно зашипел.

— Пожалуй, лучше его не трогать, — сказал Кэнъити.

— И что же нам делать?

— Не знаю. Могу предложить чай.

— А долго он будет спать?

— Судя по всему, до завтра.

— Тогда чай, пожалуй, не помешает.

И они впервые сели рядом не для того, чтобы обсуждать сломанные спицы.

Ироха лежал на зонте и слушал. Люди пили чай, говорили о погоде, о каллиграфии, о том, что в Ниппори раньше было больше ткацких лавок, и о том, как странно, что зонты ломаются именно тогда, когда о них меньше всего думаешь.

Прошло сорок минут. Ни один из них не произнёс ничего существенного.

«Невыносимо, — думал Ироха. — Это люди. Они способны потратить час на то, что кот сказал бы одним взглядом».

Пирожное в холодильнике так и осталось нетронутым.

Когда Тиэко собралась уходить, Ироха нехотя освободил зонт. Она забрала его, поблагодарила мастера и надела пальто.

Уже в дверях она обернулась на Кэнъити дольше, чем требовалось.

Только тогда Ироха покинул мастерскую.

Кольцо

Подземный поезд шёл по кругу. Мэгуро, Эбису, Сибуя, Харадзюку…

Момо сидела у часов на платформе и делала вид, что не ждёт. Машинист с белыми усами смотрел на стрелки и тихо ворчал про разгильдяйство.

Наконец неспешной походкой поэта-декадента на платформу спустился Ироха.

— Ну что, — нетерпеливо спросила Момо. — Получилось?

— Они выпили чай.

— И?

— Это всё.

— Но это же уже что-то.

— Это ничего. Люди умеют превращать чаепитие в способ ни о чём не говорить. Я видел, как они пытались. Это было мучительно.

Подошёл поезд. Они заняли свои обычные места у окна.

Несколько кругов они ехали молча.

— Вы стали очень внимательным наблюдателем, Ироха-сан.

— Я кот. Мы наблюдательны от природы. — Он помолчал. — Подозреваю, что для результата потребуется второй заход.

— И?

— Я подумаю. Но, поскольку я здесь по инерции, а не по какой-либо причине, я не обязан ничего решать прямо сейчас.

— Конечно, — сказала Момо. — Вы просто едете.

— Совершенно верно.

— По кольцевой.

— Да.

— Уже пятый круг.

— Шестой, — поправил он и тут же понял, что выдал себя.

Момо рассмеялась. Тихо, одними плечами. И не сказала больше ни слова, потому что некоторые вещи лучше оставлять без комментариев.

Исправный зонт

Во второй раз Ироха пришёл к мастерской сам.

Исключительно для того, чтобы проверить результаты предыдущего визита. Во всяком случае, так он объяснял это себе.

Дождь был упрямый, густой, из тех, что нельзя ни переждать, ни переспорить. Ироха сидел на подоконнике мастерской снаружи, под узким козырьком, куда не попадали капли. Впервые за долгое время он решил пропустить поезд.

Момо нашла его через несколько минут. Ничего не спросив, устроилась рядом, свернувшись белым клубком.

Ироха не повернул головы.

Тиэко пришла вскоре после этого. С мокрым зонтом, который аккуратно сложила у двери.

Кэнъити встал ей навстречу, и по тому, как он встал, Ироха понял: сегодня будет что-то иное.

— Опять сломался? — спросил мастер.

— Боюсь, что да.

— Странно. Швейцарские спицы. Обычно служат годами.

— Возможно, мне просто не везёт с зонтами.

— Возможно.

Кэнъити взял зонт, внимательно осмотрел его, медленно, спицу за спицей, как делал это сотни раз, и положил обратно на прилавок.

— Сегодня ваш зонт совершенно исправен.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Тогда, наверное, мне пора.

Тиэко взялась за ручку зонта, но не подняла его.

— Если только вы не захотите остаться на чай, — сказал Кэнъити. — Кот сегодня нам не мешает, но чай у меня всё ещё есть.

Тиэко посмотрела на него. Потом на зонт. Потом снова на него. И улыбнулась так, что Ироха за окном невольно отвернулся.

— Захочу, — сказала она.

Кэнъити открыл маленький холодильник и достал пирожное. Уже две недели он покупал свежее каждый раз, когда предыдущее так и оставалось на полке.

— Я его… — начал он. — Это случайно. Просто оказалось лишнее.

— Конечно, — сказала Тиэко. — Случайно.

Тунец

— Видите? — шепнула Момо. — Они справились.

— С моей помощью.

— Разумеется.

— Исключительно с моей помощью.

— Конечно, Ироха-сан.

Дождь стучал по козырьку. Внутри, за стеклом, двое людей пили чай и говорили уже не о спицах.

Ироха смотрел на них, время от времени недовольно шевеля усами.

— А вы, Ироха-сан, — сказала Момо, не глядя на него, — когда-нибудь пригласите меня куда-нибудь, кроме метро?

Ироха очень долго смотрел на дождь. Он смотрел на него так, будто видел впервые. Потом откашлялся.

— Если вы настаиваете, — произнёс он самым равнодушным басом, на какой был способен, — я знаю одно прекрасное место, где можно отведать замечательного тунца.

— Я настаиваю.

— В таком случае… разумеется.

Момо слегка наклонила голову. Чёрное пятнышко возле уха дрогнуло.

— Приму это как приглашение.

В мастерской Кэнъити наливал Тиэко второй чай. Она о чём-то спросила его, он ответил, и оба рассмеялись.

Дождь над Токио постепенно стихал.

Где-то глубоко под землёй, на кошачьей линии Яманотэ, машинист дал последний свисток. Поезд отправлялся в депо до следующей непогоды. Кошки расходились по крышам, дворам и улицам.

На подоконнике всё ещё сидели большой чёрный кот и миниатюрная белая кошка с пятнышком возле уха.

Ироха, аккуратно расправляя усы, прервал молчание:

— И всё-таки люди совершенно не умеют жить. Хорошо, что у них есть мы.

Он поднялся, стряхнул с лапы случайную каплю и посмотрел на Момо:

— Ну что, идём за тунцом? Пока снова не начался дождь.