Алданов и Бунин

Мне казалось, что дружба этих двух литераторов — это род медленной, хорошо отрепетированной мистификации, в которой каждый из участников до последнего вздоха хранил право на единоличное авторство.
Марк Александрович Алданов и Иван Алексеевич Бунин разыгрывали эту пьесу без малого тридцать пять лет, и, надо признать, ни один из них ни разу не вышел из образа.  В Париже, в те годы, когда русская эмиграция ещё пыталась жить так, словно ничего не случилось, словно за окном всё ещё тянулась Россия, а не чужой, холодный, прекрасно организованный город.

Алданов был человеком-шкатулкой. Внешне — джентльмен, дипломат, историк, привыкший взвешивать каждое слово, как аптекарь взвешивает порошок. Но за этой гладкой поверхностью скрывалась другая, куда более странная биография. По образованию он был химиком — окончил физико-математический факультет Киевского университета по отделению химии, параллельно с юридическим. В России он работал именно по этой специальности, публиковался в научных изданиях, а в годы Первой мировой участвовал в разработке способов защиты от химического оружия. В эмиграции он не оставил химию сразу — продолжал заниматься ею на Западе, пока литература окончательно не поглотила его. В этом было что-то глубоко набоковское: человек, который умел разлагать вещество на формулы, но предпочитал разлагать историю на судьбы. И ещё одна деталь, без которой портрет был бы неполным: с начала двадцатых Алданов был масоном — вступил в парижскую ложу,а затем стал одним из основателей лож «Северная Звезда» и «Свободная Россия», позже — масонской группы «Россия» в Нью-Йорке. Он был масоном высших степеней, возведён в 18-ю степень в декабре и оставался в ложе до конца жизни.
Бунин, по свидетельству Берберовой, подшучивал над этим с обычной своей беспощадностью:
«По четвергам он лежит в гробу, на rue Cadet, и вокруг него происходит какой-то таинственный обряд, вы же знаете!». Алданов не спорил. Он вообще редко спорил с Буниным — он просто уходил вместе с ним из «Нового журнала», когда тот взрывался, и возвращался к своим формулам и своим ложам.

Бунин же был человеком-пожаром. Импульсивный, эгоцентричный, он вспыхивал от любой искры и сгорал дотла, чтобы через минуту снова возродиться из пепла, уже с новым анекдотом и новой обидой.
Тэффи как-то пошутила, что эмиграции не хватает только «Объединения людей, обиженных Буниным».
Алданов в это объединение не вступил.

Их переписка была странным гибридом исповеди и дипломатической ноты.
Бунин писал ему из Грасса, из Жуан-ле-Пэна, из холода и нищеты, подписываясь то «Ваш бывший Хохол Удалой», то «Тот, кто получает пощечины». Он жаловался на почту, на издателей, на американскую чопорность, не оценившую «Тёмные аллеи», и на собственную слабость — «холодно, страшно холодно и голодно».
Алданов отвечал из Ниццы, из Нью-Йорка, из Берлина — ровным, почти готическим почерком, в котором каждая буква стояла на своём месте, как солдат в карауле. Он уговаривал Бунина переехать в Америку, предлагал оплатить билет, пусть и третьим классом.
Бунин не ехал. Гордость и страх нищеты боролись в нём с той же яростью, с какой когда-то боролись в его рассказах любовь и смерть.

Я они отдыхали  вместе в кафе на улице Мюра. Бунин сидел, выпрямившись, как старый кочет, и с наслаждением заказывал рябчика, хотя рябчик был так же далёк от его нынешней жизни, как и Нобелевская премия.
Алданов, «толстый Алданов», по чьему-то недоброму определению, сидел напротив и смотрел на него с выражением, которое  можно описать только как «нежность, профильтрованная иронией».
 Он знал, что Бунин через минуту скажет что-нибудь чудовищное о Набокове, о Зайцеве, о Мережковском, — и заранее прощал ему всё. Это было не смирение. Это была какая-то высшая форма литературной гигиены: Алданов понимал, что гений Бунина питается тем же ядом, которым он отравляет своих друзей, и не мешал пищеварению.

Когда в конце сороковых разразился скандал с «Новым журналом», Алданов повёл себя так, как, вероятно, повёл бы себя персонаж его исторических романов — без колебаний, но с безупречной выправкой. Жена одного из основателей журнала, женщина решительная и скорбная, написала Бунину гневное письмо, заподозрив его в просоветских симпатиях. Письмо было отправлено незапечатанным через третьи руки — жест, в котором было больше театра, чем политики.
Бунин, разумеется, взорвался. Он объявил, что уходит из журнала. И тогда Алданов, человек, который всю жизнь выстраивал мосты и гасил конфликты, сделал то, чего от него, может быть, меньше всего ожидали: он ушёл вместе с ним.
 «Бунин тотчас объявил мне, что из Нового Журнала уходит. Таким образом ушёл и я», — писал он позже, и в этой фразе было больше дружбы, чем в других многотомных объяснениях в любви.

Он встал на сторону Бунина не потому, что считал его правым. Он встал на сторону Бунина потому, что тридцать лет дружбы весят больше, чем любая правота. Это был выбор не дипломата, а человека, который знает цену верности в мире, где верность встречается реже, чем хорошая погода в Париже.

Бунин умер в ноябре 1953 года. Алданов пережил его на три с лишним года. Говорят, после смерти друга он ещё некоторое время продолжал мысленно с ним разговаривать — писать письма в никуда, с той же интонацией, с какой писал в Грасс. Я не знаю, правда ли это. Но я знаю, что в русской литературе было не так уж много дружб, которые выдерживали бы одновременно и Нобелевскую премию, и эмигрантскую нищету, и старческую нетерпимость, и чужую бестактность. Алданов и Бунин построили свою дружбу как хорошо сделанный текст: с шероховатостями, с повторами, с непредсказуемым финалом, — но с той единственной интонацией, которую невозможно подделать. Интонацией подлинности.

А родился Алданов 7 ноября 1886 года. Дата, которая в России после 1917-го стала праздником того самого переворота, который он не принял и от которого бежал. Ирония судьбы, которую он, надо думать, оценил бы по достоинству — с той сухой усмешкой, с какой его «Химик» из «Армагеддона» наблюдал за гибелью мира.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал