Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 3

Глава третья. Человек в форме
В первый рабочий день я пришла раньше уборщицы. Бывает, скажут знающие, от усердия всё.
Здание прокуратуры Красногвардейского района стояло тихое, серое и совершенно не похожее на место, где восстанавливают справедливость. В коридоре пахло свежей краской, бумагой и вчерашним табаком. Почему вчерашним?
Кто работал в старых административных организациях, где половина сотрудников мужчины, и они курят, знает, что запах табака бывает вчерашним, и сегодняшним. Вчерашний отличается от сегодняшнего, - холодком, сыростью и застоем. Сегодняшний теплее, в нем больше примесей летучих веществ. Это имеет значение для следствия, но не для курящего. Впрочем, по степени вредности для женского организма они ничем не отличаются. Поэтому в административных зданиях где есть женщины, курильщиков гонят с лестниц на улицу. Помогает мало. Во всяком случае, в прокуратуре.
Кабинет, в котором мне предстояло трудиться мне показали. Небольшой. Стол, стул, шкаф, телефон. На подоконнике засыхал цветок, который не поливали с момента его размещения на этом месте.
    - Ваш, - сказал сотрудник отдела кадров, показывая пальцем в пространство.
    - Кабинет?
Он с удивлением посмотрел на меня. Что у него там было в мыслях, было написано на лице. Я поняла без слов.
    - Стол. – ответил он с нажимом.
    - А кабинет? – поинтересовалась я.
    - Общий.
За вторым столом сидела женщина, которая пришла через десять минут и сразу спросила:
    - Ты новенькая?
    - Да.
    - Чай пьешь?
    - Пью.
    - Сахар приносишь сама. – безапелляционно отреагировала она, и сразу уткнулась в свой компьютер.
Так состоялось мое вступление в органы прокуратуры. Буднично, без помпы и дружеских поучений, и без особенных традиций.
Форму я получила позже.
В первый раз надела китель дома, встала перед зеркалом, расправила плечи. Обещание, данное дяде, вдруг стало материальным. Пуговицы, погоны, жесткий воротник.
Мама заглянула в комнату.
    - Красиво.
    - Это не для красоты. – попыталась строго отреагировать на мамину реплику я.
    - Конечно. Поэтому ты уже десять минут красуешься перед зеркалом.
    - Проверяю, все ли правильно.
    - Все правильно. Только глаза у тебя доченька испуганные. Что-то случилось?
    - Не испуганные.
    - Я тебя родила. Мне виднее.
Наверное, маме действительно виднее. Но, это не страх, это закалка.
    Жизнь зачастую делает больше чем школа и родительское воспитание. А наша жизнь была достаточным испытанием, чтобы закалить мой характер. Одни только девяностые в судьбе любой семьи пережившей этот период, чего стоят. Мы, как и многие вокруг нас жили бедно, трудностей было хоть отбавляй, на каждом шагу. Да просто продукты, которые нужны были каждый день в семье с двумя детьми, уже были проблемой!  Это всё
 закалило. Все эти трудности становились системой закалки характера.
Есть такая интересная теория, что самые великие футболисты, родились в бедных семьях. А в футбол играет много миллионов человек, даже профессиональных футболистов во всем мире очень много. Но гениальные футболисты, – это люди, которые выросли в бедности, в очень тяжёлых условиях, потому что у тебя с детства есть некоторая подстройка, когда ты всегда находишься в небезопасности, учишься подстраиваться, учишься видеть моменты.
    Так что, может быть, всё, что с нами происходит, не очень хорошего, иногда тяжёлого, сложного, – бедность, развал, переезд, – это то, что формирует нас как людей, закаливает наш характер. И это касается не только футболистов, но и прокуроров, и политиков тоже.
Бедности, трудности, сложности, испытания, они формируют такие жесткие характеры, таких стойких людей.
Так что же это? Испуг? Или всё-таки подстройка? Психика ищет метод защиты? Или страх пытается взять управление на себя?

В прокуратуре мне очень быстро объяснили, что диплом подтверждает образование, но не умение работать. Наставник положил передо мной материал проверки.
    - Читайте.
    Я прочитала.
    - Что думаете?
    Я изложила квалификацию, перечислила нормы, назвала возможные следственные действия.
    - Хорошо, - сказал он. - Теперь позвоните заявительнице и объясните ей то же самое, но простым человеческим языком.
Это оказалось труднее. Существенно труднее.
Заявительница была пожилой женщиной, без верхнего образования, и формулировками закона не интересовалась. Она просто хотела защиты своих интересов. Она писала, что сосед передвинул забор и забрал часть огорода. В ее письме встречались Конституция, земельный заговор и попытка физического уничтожения посредством козы.
    - Какая коза? - спросила я по телефону.
    - Его, белая.
    - И что она сделала?
    - Съела мою капусту.
    - Всю?
    - А вам мало? Надо чтобы она и меня ещё забодала?
Я посмотрела на наставника. Он отвернулся к окну, но плечи у него двигались в такт. Он смеялся.
    - Давайте разделим вопросы, - сказала я. - Забор отдельно. Коза отдельно.
    - Нельзя отдельно. Они действовали вместе.
Через час мы установили, что спор о земле должен решаться с документами, а коза действительно существовала, но организованную группу с соседом не образовывала.
     - Вот теперь вы помощник прокурора, - сказал наставник.
    - После козы?
    - После того, как не бросили трубку.

Район учил быстро. Здесь нельзя было выбрать только интересные дела. Утром жалоба на невыплату зарплаты. Днем проверка изолятора. Вечером сообщение о смерти. Ночью выезд.
В Украине того времени расследование убийств относилось к прокурорской подследственности. И это правильно, когда остальная часть властной системы не работает.
Молодой помощник прокурора мог днем писать представление, а ночью стоять над телом в степи и требовать от оперативников нормального осмотра.

Первый свой выезд я помню не картинкой, а запахом. Земля, трава, бензин, табачный дым. Люди почему-то много курят рядом со смертью. Возможно, проверяют, что сами еще дышат.
    - Девушка, отойдите, - сказал милиционер.
    - Почему?
    - Сейчас прокурор приедет.
    - Уже приехал.
Он посмотрел за мою спину.
    - Где?
    - Перед вами.
    - А.
В этом «а» помещалось все его отношение к молодым женщинам в форме.
    - Понятые есть?
    - Сейчас будут.
    - Территорию оградили?
    - Сейчас оградим.
    - Следы обозначили?
    - Сейчас.
    - У вас все будет потом?
    - А вы строгая.
    - Нет. Я пока вежливая.
После этого работа пошла быстрее.
Мне приходилось учиться на ходу, не падать в обморок, не показывать страх и не принимать чужую грубость на свой счет, хотя иногда эмоции перехлестывали.
Сотрудники уголовного розыска любой страны, разговаривают между собой на языке, в котором служебных слов зачастую меньше, чем неслужебных. Я не материлась. Никогда. Совсем. Сначала они считали, что поэтому я их не понимаю. Потом выяснилось, что понимаю прекрасно.
    - Наталья Владимировна, там ситуация сложная, - начинал оперативник.
    - Насколько?
    - Очень.
    - Переведите на русский.
    - Мы свидетеля потеряли.
    - Совсем?
    - Да.
    - Живого?
    - Живого.
    - Тогда найдите.
    - Он домой ушел.
    - Значит, вы не потеряли свидетеля. Вы отпустили свидетеля.
    - Формально...
    - Формально вы сейчас напишете объяснение.
Через полчаса свидетель находился.
Первые успехи молодого прокурора, редко похожи на победу. Никто не играет марш, когда ты добился выплаты зарплаты рабочим или отменил незаконное постановление. Просто человек получает деньги. Просто производство снова открывают. Просто следователь перестает делать вид, что трех противоречащих друг другу показаний достаточно.
Мне нравилось это «просто».
За ним стоял результат.
Однажды пришла женщина с мальчиком лет семи. Муж ушел, алименты не платил, исполнительное производство длительное время лежало без движения. Она говорила спокойно, будто давно израсходовала весь запас слез.
- Нам не много надо, - сказала она. - Пусть хоть иногда сыну что-то посылает.
Мальчик сидел рядом и вертел пуговицу на куртке. О деньгах он знал только со слов мамы. Папа знал больше. Но папа не платил.
Я посмотрела материалы. Там не было сложного права. Там было обычное нежелание сотрудника работать.
    - Приходите через неделю.
    - Уже приходила.
    - Ко мне нет.
Через неделю деньги еще не появились, зато появились причины, почему они не могут появиться. Через две недели нашлись счета, на которых лежали деньги. Через месяц пошли первые выплаты.
Женщина пришла уже без мальчика, и положила на стол коробку конфет.
    - Не могу взять. – мотнула головой я.
    - Это не взятка.
    - Знаю. Все равно не могу.
    - Тогда ребенку своему отдадите.
    - У меня дочь.
    - Тем более.
Почему дочь это «тем более» я так и не поняла.
Мы спорили минут пять. Победила прокуратура, но с трудом. Коробку она унесла. У меня было состояние облегчения. Оказалось, от подарков тоже можно отказываться без внутреннего надлома, и состояния недоделанности. Просто потому что ты, делаешь свою работу, которая не требует дополнительной благодарности. Просто потому что у тебя это написано в твоей служебной инструкции.
В тот вечер я поняла, почему люблю свою работу. Не форму. Не кабинет. Не право командовать. Момент, когда человек приходит беспомощным, а уходит с ощущением, что государство все-таки существует. То государство, которое призвано тебя защищать, а не демонстративно умывать руки.
Потом было много других моментов. Когда доказательств не хватало. Когда подозреваемый лгал, но ложь не становилась уликой. Когда потерпевшие требовали наказать первого удобного человека.
Тогда государство должно было существовать и для обвиняемого.
Это нравилось людям гораздо меньше. Но это тоже входило в мои обязанности, и тоже требовало соблюдения закона.
    - Вы его защищаете! - кричал мужчина в приемной.
    - Я проверяю доказательства. - спокойно отвечала я.
    - Все и так знают, что он сделал!
    - Если все знают, кто именно видел?
    - Люди говорят.
    - Фамилии людей?
    - Вы цепляетесь к словам.
    - Моя работа из них состоит.
Он ушел недовольный. Через два дня настоящий виновник признался после того, как нашли вещь потерпевшего. Если бы мы поспешили, в деле было бы два преступления: одно совершил вор, другое, - государство. А государство ли?
В том то и дело, что зачастую следователь не боится ложных показаний, делать противоречивые выводы, выдвигать необоснованное обвинение, потому что за его спиной государство! В случае чего, - виновно оно, а не уполномоченное лицо, которое должно было в этом деле разобраться. Отсутствие личной ответственности за спиной государства, - порождает вседозволенность и искажение восприятия профессии.

Через несколько лет, меня перевели в Евпаторию. Тот же район, только уже город. Да, не месяцев, не дней, а лет.
Прокуратура в любом государстве, это такая правоохранительная отрасль, что там зачастую работают долго, годами. На одной и той же должности. Уходят из прокуратуры, приобретя опыт и линейные связи. Уходят как правило в коммерцию, либо на вольные хлеба, - в адвокатуру. Я, пошла на повышение.
Это не значит, что я была настолько успешной, что руководство просто было вынуждено меня повысить. Я работала. И моя работа подразумевала в том числе и ошибки. Но я работала. А вот это уже повод для повышения.
В каждой организации есть «парадные» сотрудники, и те, кто реально выполняет предназначение организации. Когда количество тех и других сбалансировано, организация считается успешной. Прокуратура не исключение.
Чтобы поддерживать работоспособность органов, необходимо постоянно поддерживать баланс. Поэтому, повышают не только «парадных», но и трудяг. Я была среди вторых, потому что кроме желания и трудолюбия, других «блатных» связей у меня небыло.
Есть такой универсальный анекдот: «Может ли майор стать генералом? Ответ: Нет! Потому что у генерала свой сын есть. Или дочь, в зависимости от места службы.
У меня небыло папы генерала, мои родители простые крестьяне. Поэтому в этом случае шансов стать генералом просто «по семейным обстоятельствам» у меня небыло. Что у меня было, так это твердый, упертый характер и трудолюбие.
Да, я трудоголик! Это меня и двигало по службе. Потому что тот самый пресловутый «баланс», нужно как-то поддерживать. А держится он на таких как я, упёртых трудоголиках.
Через некоторое время, меня назначили в прокуратуру автономии, на тех же основаниях. Потому что работала.
Должности менялись, но правило оставалось: фамилия на двери ничего не доказывает. Каждый день, ты начинаешь сначала.

Со своим будущим мужем я познакомилась возле трупа. Не самая романтическая фраза. Зато правда.
Вызов пришел из района. Степь. Канава. Рядом велосипед. Тело уже изменилось, и определить причину смерти без специалиста было трудно. Судебного медика на месте не оказалось.
    - Где эксперт? - спросила я сотрудника уголовного розыска.
Он был старше, выше по званию в своей службе и смотрел на меня с терпением человека, которому мешают закончить работу.
    - Нет его.
    - Это я без вас вижу. Где он?
    - День рождения.
    - У кого?
    - У него.
    - Передайте мои поздравления и привезите.
    - Наталья Владимировна, человек отдыхает.
    - Этот тоже, - я показала на канаву. - Но нам от этого не легче.
Время было такое, суровое, судебный медик в районе был один, а трупов бывало по несколько за день, и я понимала, что человек физически не может разорваться. Но осмотр без специалиста мог погубить дело еще до его начала.
    - Найдите врача, - сказала я. - Любого, кто сможет провести первичный осмотр.
Сотрудник уехал. Вернулся со стоматологом.
Доктор вышел из машины, увидел тело и остановился. Он долго привыкал к виду мертвого тела, но подойти к нему боялся.
    - Я зубной врач. – с дрожью в голосе проговорил он.
    - Я знаю.
    - Мне сказали, просто посмотреть.
    - Посмотрите.
    - На что?
    - Для начала на тело.
Он посмотрел на оперативника. Тот сделал вид, что занят автомобилем.
    - Я такими пациентами не занимаюсь, - сказал стоматолог.
    - Здесь никто уже не занимается пациентом. Нам нужен врач.
    - Но не стоматолог.
    - В этом мы согласны. Но врач нам всё равно нужен.
Я подошла к сотруднику розыска.
    - Вы издеваетесь?
    - Вы сказали любого врача.
    - Я имела в виду вменяемого врача, который поможет осмотру.
    - А я откуда знаю, чем он поможет? Может, личность по зубам установит.
    - Личность известна.
    - Тогда не поможет.
Мы поругались. В итоге судебного медика нашли и привезли. Он был недоволен, но работу сделал. Под внешними изменениями обнаружили дробовое ранение. Смерть оказалась криминальной.
На следующий день тот самый сотрудник розыска зашел ко мне.
    - Вы были правы.
    - Запишу дату.
    - Я серьезно.
    - И я. Такое надо хранить для истории.
    - Кофе будете?
    - Это извинение?
    - Нет. Кофе.
    - Тогда буду.
Так началось знакомство, из которого потом выросла семья и родилась дочь. Служебный роман начался не с цветов, а со стоматолога над трупом. Жизнь вообще плохо знает жанровые правила.
Работа тем временем становилась тяжелее. Крым выходил из девяностых медленно, с трудом. Правильнее было бы сказать, девяностые выходили из Крыма с ржавым скрежетом.    
    Организованные преступные группы не исчезли в один день. У них оставались связи, деньги, привычка решать вопросы угрозой, подкупом. Названия крымских группировок знали даже люди, далекие от уголовного розыска. «Башмаки», «Сэйлем», «Имдат» звучали почти буднично. За будничными названиями стояли убийства, вымогательства, сломанные семьи, судьбы, жизни.
Когда материалы таких дел попадали к прокурору, романтика формы заканчивалась окончательно. Начиналась стена непонимания.
Свидетель мог утром обещать дать показания, а вечером перестать узнавать следователя. Документ терялся. Человек, которого искали месяц, спокойно пил кофе в центре города. У каждого препятствия было объяснение, и почти ни одно нельзя было доказать.
    - Боишься? - спросил однажды коллега по работе.
    - Конечно.
    - А по тебе не видно.
    - Значит, китель хороший.
    - Я думал, скажешь, что не боишься. - заметил он.
    - Это было бы глупо. Не боится тот, кто не понимает в чем опасность.
Страх полезен, если не назначать его начальником.

В 2010 году я перешла в прокуратуру Автономной Республики Крым, в подразделение, которое надзирало за соблюдением законов органами, боровшимися с организованной преступностью. На тех же основаниях Просто потому что я работала, и у меня были результаты.
Скоро мне предстояло поддерживать государственное обвинение по резонансному делу Рувима Аронова, бывшего руководителя футбольного клуба «Таврия», которого следствие связывало с преступной группировкой «Башмаки».
Аронова обвиняли в причастности к преступной деятельности этой группировки. По версии следствия, он стоял за организацией этой банды и был соучастником двух жестоких убийств. Этому уголовному делу предшествовала долгая и упорная подготовительная работа.
В августе 2006 года были арестованы 20 членов этой преступной группировки причастных к ряду уголовных преступлений, убийств и похищений людей, как на территории Крыма,  так и в Киеве, Херсоне, Харькове и Запорожье. Все главари «башмаков» были объявлены в международный розыск.
Рувим Аронов (Рома), скрывшийся в Израиле, считался одним из главарей этой банды. 
    Боже, какой я была тогда наивной. Мне казалось, что ничего страшнее чем целая преступная группировка, которая молчаливо и злобно смотрит на тебя из темноты, - не бывает. Потом оказалось, что бывает.
Страшнее, когда из темноты злобой дышит на тебя твоё собственное государство, то которому ты посвятила свою жизнь. Хотя, не государство, нет. Те, кто в этот момент времени олицетворяют это государство.
А когда государство олицетворяют те, к кому есть процессуальные вопросы по делу, - это уже преступное государство.

Аронов был задержан в марте 2008 года в Киеве. Его подозревали в организации ряда заказных убийств, согласно имеющихся материалов дела. Задержали в аэропорту «Борисполь», куда он прибыл из Израиля на юбилей клуба «Таврия». Как рассказывал оперативник задержавший его, в момент ареста, на лице Аронова было невысказанное удивление. Как же так? Воспользовались слабостью! Да, у преступников, оказывается тоже есть свои слабости. И иногда органы используют эти слабости в интересах следствия.
    Суд был скорым, и в августе 2009 года он был приговорен к четырём годам колонии, … за аварию со смертельным исходом!
В 2002 году по дороге в симферопольский аэропорт он случайно сбил пожилую женщину. 
    Но это было не то. Его ждала большая стопка томов уголовного дела, по которому еще предстояло ответить. И надежда на то что он ответит была обоснованной.

Крым знал только о «Башмаках», а «Башмаки знали о Крыме всё! Когда открылось производство по делу, десятки, а может и сотни чиновников напряглись. Зато тысячи простых людей вздохнули свободнее. Особенно на рынках. Особенно в офисах.
Материалы дела занимали тома. Тома материалов, составленные не мной. В них ещё предстояло разобраться. Фамилии, как и формы преступной деятельности периодически повторялись. Эпизоды уходили в девяностые. Свидетели помнили не все, и не всех, а иногда слишком хорошо помнили то, чего не могли видеть в принципе.
    - Молодая, - сказал мне один из опытных сотрудников, листая обвинительное заключение.
    - Это временно. – ответила я.
    - Дело тяжелое.
    - Поэтому его дали мне?
    - Поэтому от него отказывались другие. – уточнил он.
Я посмотрела на стопку томов.
    - Очень обнадеживает.
    - Можно попросить замену. - заметил он
    - Можно. - кивнула я.
    - Попросишь?
    - Нет.
    - Почему?
Я хотела ответить красиво. Про долг, присягу, справедливость. Потом вспомнила маму и «твердые стены».
    - Потому что тогда придется всю жизнь помнить, что испугалась папки.
Он усмехнулся.
    - Там не папка.
    - Я вижу. Там двадцать папок.
Он имел в виду другое. А я сделала вид что не поняла. Но страх листал вместе со мой тома уголовного дела.

Перед первым серьезным судебным заседанием я почти не спала. Дома на столе лежали выписки, схемы, заметки. Дочь проснулась ночью, пришла ко мне и спросила:
    - Ты опять работаешь?
    - Уже заканчиваю.
    - Ты всегда так говоришь.
    - Значит, однажды окажусь права.
    - Ложись спать.
    - Сейчас.
Она забрала у меня ручку.
    - Без нее не сможешь.
Прокурорский надзор в семье работал эффективнее государственного.

Утром в суде я надела китель и посмотрела на себя в зеркало. Глаза снова были испуганные. Мама и тут оказалась права.
В зале на меня смотрели мужчины, которые привыкли оценивать слабость раньше, чем начинался разговор. Один подсудимый усмехнулся. Другой что-то сказал адвокату.
Судья открыл заседание, проверил явку и спросил:
    - У сторон имеются отводы?
Один из подсудимых поднялся.
    - Ваша честь, я заявляю отвод прокурору.
    - Основание?
Он посмотрел на меня.
    - Она слишком молодая.
Судья снял очки.
    - Это не предусмотренное законом основание.
    - Тогда пусть будет, - слишком строгая.
    - Садитесь.
В зале засмеялись.
Я тоже улыбнулась.
    - Возражений нет, Ваша честь. Строгость готова подтвердить материалами дела. - сказала я громко.
Смех закончился.
Я встала и начала говорить.
Сначала голос казался чужим. Потом я увидела перед собой не людей, которые хотели меня напугать, а доказательства, которые нужно было представить суду. Протокол. Экспертиза. Показания. Связь эпизодов. Все то, ради чего я училась, работала ночами, спорила со следователями и заставляла привезти судебного медика с дня рождения.
Страх остался. Просто теперь он сидел в зале и слушал меня.
Вечером я вышла из суда. На улице было холодно. Зазвонил телефон в кармане.
    - Ну как? - спросила мама.
    - Нормально.
    - Выиграла?
    - Мама, суд еще идет.
    - Значит, не выиграла.
    - Это не футбол.
    - А по телевизору говорят, там футболист какой-то.
    - Бывший руководитель клуба.
    - Вот видишь. Футбол.
Я засмеялась впервые за день.
    - Ты ела? – спросила она.
    - Нет.
    - Тогда приезжай. Справедливость подождет двадцать минут.
Я убрала телефон.
У здания суда меня догнал тот самый опытный сотрудник.
    - Ну что, папки уже не боитесь?
    - Боюсь. Их стало больше.
    - Это хороший признак.
    - Для кого?
    - Для дела.
Он пошел к своей машине, а я осталась на ступенях. Китель защищал не от угрозы и не от страха. Он только напоминал, почему нельзя свернуть.
Тогда я еще верила, что система всегда поддержит прокурора, если прокурор действует по закону. Очень скоро мне предстояло проверить и это доказательство.

В лесу около крымского поселка Фрунзе семь человек избивают лежащего на земле мужчину. Так, начиналось дело, которое потом переросло в череду уголовных преступлений, уголовных дел, которые поставили точку в существование одной из самых одиозных и жестоких ОПГ Крыма, - «Башмаков». Тогда, в августе 95-го, уже нашумевшие на всю Украину бандиты «башмаки», пытаются запугать свою невольную жертву.
В какой-то момент мужчина притворяется мертвым, и это меняет все. Бандиты оставляют его лежать в луже крови, садятся в машину и пытаются сымитировать ДТП, переезжают тело и сбегают.
Но их жертва не умерла.
Избитого мужчину звали Мамед Исаев. «Григорьевич», как его называли друзья, посвятил всю жизнь футболу. В мяч он играл еще в Грозненском интернате, куда попал в 6 лет после смерти родителей.
После футбольных клубов «Химки Гродно» и «Грозненский Терек» Исаев попадает в Севастопольскую «Атлантику», где выступает с 1978 года.
Спустя 10 лет, Мамед Газалевич создает свой клуб, - «Фрунзенец», который в 90-е становится «ФК Динамо».
В те годы для крымского футбола, - это настоящая кузница кадров. Именно тут Исаев воспитывает из мальчишек чемпионов, … но не для себя.
Ребят он воспитывает для первого чемпиона Украины футбольного клуба «Таврия»!
Может показаться странным, что одна футбольная команда занимается поставками игроков в другую. Но так оно и было. И вот почему.
Футбольный клуб «Таврия» в те годы принадлежит участникам вооруженной преступной группировки «Башмаки». А президентом клуба является тот самый Рувим Аронов, который сам, хоть и не участвует в кровавых разборках банды, но все же является ее членом.
Задача Аронова, – исключительно бизнес, никакой крови.
В первое время отношения Аронова и Исаева складываются вполне гладко. Башмакам нужна сильная футбольная команда, а тренеру из маленького курортного города нужно помочь своим воспитанникам попасть в большую игру и заслужить право прославиться на всю страну. Так оно и было.
Все самые способные ребята из Сакского «Динамо» через несколько месяцев усиленных тренировок переходили в «Таврию» и выступали на чемпионатах за хорошие деньги.
Но все изменилось в 1995 году.
Исаев часто говорил руководству «Таврии», что готов воспитывать хороших игроков, но только за финансовую помощь для своего клуба. Мол, «Динамо» ведь тоже надо развивать. Содержать базу в надлежащем состоянии, обновлять инвентарь, ремонтировать залы и стадионы.
Но «башмаки считали иначе». Да и футболистов они привыкли получать исключительно в дар, без особых разговоров. И вот когда Мамед Исаев поставил свои условия, с ним было решено действовать с позиции силы.
Жизнь тренера небольшого провинциального клуба превратилась в настоящий ад. Мужчине стали регулярно угрожать и открыто запугивать. А потом, … случилось то, за что все исполнители этого жестокого убийства спустя много лет окажутся в тюрьме, а моя жизнь совершит массу гимнастических кульбитов, от которых порой захватывало не только дыхание.

Автобус прибыл на какую-то промежуточную станцию, и двери с шумом открылись. Холодный воздух тут же наполнил пространство, и вывел меня из раздумья. Мне стало зябко. В дверях суетились новые пассажиры стараясь побыстрее оплатить проезд и сесть в теплое кресло. Да, люди живут своей жизнью, и мало что понимают в политических играх. А ведь над ними нависла серьёзная опасность. Полуостров стоит на пороге тяжелых событий, … и тяжелого решения. Ему ещё предстоит пройти через трудности его принятия, как до этого предстояло мне. Я перешагнула свой страх, а они?
Дверь в салон закрылась, и взревев двигателем, старенький автобус переваливаясь на скрипучих рессорах выехал на дорогу.
В моей памяти, молоденькой девчонки, без жизненного опыта, но зато с огромно жаждой жизни и свершений, это была тяжелая, и в то де время интересная эпоха. Сейчас, с точки зрения профессиональной, я бы назвала этот период,- мясорубкой 90-х. А с точки зрения человеческой, просто выживание. Любой ценой, любыми средствами, выживание в жесточайших условиях бытия.
Но при всей тяжести того времени, это было не просто бесцельное существование, это была жизнь со своими неписаными правилами и законами. И люди ими жили, им следовали.
За прошедшие годы, годы общения по этому делу и с обвиняемыми, и с родными погибших я сделала вывод, что люди всего лишь акторы, желавшие, и всеми фибрами своей души стремившиеся выжить в ту эпоху, ставшей сегодня историей. Впрочем, не такой уж далёкой, и явно не забытой. И если тогда, такая жизнь была лишь преследуемым законом эпизодом, охватывала тонкую прослойку населения, то теперь есть прямая угроза того, что в эту пучину беззакония сваливается вся страна.
А имела ли я, как исследователь право их порицать? Или судить о тех временах и тех людях с точки зрения исторической оценки?
«Не судите да не судимы будете», так кажется в Нагорной проповеди Христа. Нам бы из этой истории надо было просто сделать работу над ошибками и принимать ее такой, какая она есть. Но нет. Страна решила повторить.
Господи, что за чушь? Почему именно в этот момент, возвращается память о самом тяжелом периоде моей жизни?
Было много дел и много работы, но борьба с крымскими ОПГ были самыми ожесточенными и опасными битвами в моей работе, а местами и жизни.
Может быть потому, что мозг готовит меня к повторению? Или пытается дать подсказку правильного решения? Он опоздал. Я его уже, для себя приняла.

Парадокс ситуации заключается в том, что возникли все эти ОПГ задолго до того, как я стала юристом. А разбираться с ними предстояло мне. Иногда, я даже думаю что наш семейный переезд в Крым, это своеобразный мистический ход судьбы. Для возвращения баланса, между законом и беззаконием, необходимо было сформировать нужные инструменты. И вот я, девочка, мечтавшая стать артисткой, стала тем самым инструментом природы, которая как известно «не терпит пустоты»?
В 90-е, ещё до развала СССР, когда в России член ЦК Ельцин сказал: «берите суверенитета столько, сколько вы его сможете проглотить», всё вдруг поняли что власть висит в воздухе, и тот кто сумеет эту самую власть поставить себе на службу, тот и будет «в шоколаде» следующие десятилетия.
Нет, Украины была не одна такая! Было ещё четырнадцать союзных республик. Но только у Украины был экономический и военный потенциал превышающий даже российский. И только Украины сточила его в ноль, разграбив, уничтожив и растащив по хуторам.
Возникали идеи, бандитские и не очень коллективы, стремящиеся «взять этого суверенитета» как можно больше, параллельно ведя ожесточённую борьбу с конкурентами. Внешне это имело вполне благообразный вид, - рождение новой формы управления. Для объединения коллективов и легализации этих объединений регистрировались различные кооперативы и фирмы. Одной из таких, стала фирма «Русь».
Конечно же, вся ее деятельность была связана с попыткой получить контроль за финансовыми потоками и власть. Власть над людьми, над полуостровом. А еще реализовать свои амбиции.
Крым в этот период был камнем преткновения для многих. После Беловежского сговора, когда Ельцин просто отдал его Украине, махнув рукой и на автономию, и на центральное подчинение и даже на то, что что документов о его передаче небыло, в Крыму стало горячо.
Вот в этот момент времени, с началом фактического размежевания, на полуострове возникло много преступных группировок.
После убийства Сахана Ткачева лидером одной из них стал Виктор Башмаков.
По его фамилии стали называть и само ОПГ «Башмаки». Именно фирма «Русь», соучредителем которой был Башмаков, стала легальной площадкой для этого ОПГ.
Между созданными группировками шла борьба за право контролировать бизнес, а еще борьба за человеческий ресурс.
4 августа 1995 года по приказу одного из лидеров Башмаков был жестоко убит тренер крымской футбольной команды Исаев. Бандиты не должны были его убивать, такого приказа у них не было. Аронов просил только припугнуть несговорчивого партнера, надавить и вернуть их отношение к давно отлаженной схеме. «Отдавай своих лучших игроков и больше не спорь».
Синдром исполнителя. Перестарались!
    Били 38-летнего Исаева до тех пор, пока он не притворился мертвым. Когда после избиения, лежа в луже крови, Исаев перестал дышать, как показалось бандитам, возникла необходимость чем-то прикрыть своё головотяпство. Нет, Исаева им было не жаль, да и правоохранительной системы они особо не боялись. Они боялись Башмакова! И чтобы прикрыть свою оплошность, …его просто переехали на машине, сымитировали несчастный случай со смертельным исходом.
Позже милиция найдет следы от протекторов на одежде тренера, но Исаев, не умер.
     Когда бандиты уехали, и в лесу стих шум мотора, футболист начал ползти к трассе, чтобы позвать на помощь. Полностью окровавленный, он остановил машину и попросил отвезти его в больницу. Но было поздно.
От его внутренних органов почти ничего не осталось. Травмы были настолько серьезными, что врачам спасти мужчину не удалось. Зато перед смертью он успел дать показания. Эти первые показания и легли в основу уголовного дела, которое стало началом большого следственного процесса, и началом конца «Башмаков».

Мое первое уголовное дело против членов банды «Башмаки» было как раз по эпизоду умышленного убийства Мамеда Исаева. Именно с ним я вошла в многолетнюю борьбу с десятками адвокатов и модными подсудимыми. Борьбу за возмездие и справедливость по старым злодеяниям периода 90-х. Первое полноценное, сложное долгое и опасное. А разве другие были легче? Разве в других делах правда нужна была меньше?
Почему я?
Почему не живой свидетель тех времён и событий?
Почему, когда от этого сложного дела отказывались опытные прокуроры, обходили его стороной даже в вышестоящих прокуратурах, я согласилась?
Наверное, потому что в моей памяти был дядя Толя и моя клятва на его могиле. Я не могла по-другому. Сталкиваясь в своей профессии с любой несправедливостью, неважно, навредит мне моя позиция, не навредит, я всегда шла напролом и доказывала справедливость, чтобы сдержать своё обещание. Именно это стало главной причиной того, почему я взялась за это опасное дело из тех самых дядь Толиных 90-х.
Месть?
Нет. Так не мстят. Скорее, справедливость!
    На скамье подсудимых по эпизоду убийства Исаева было всего лишь два человека – Аронов Рувим и Рак Андриан. Я себе ещё не представляла, как из одного эпизода вырастет многотомное дело.
    Через некоторое время, все преступления, совершенные этим ОПГ, были переданы мне как государственному обвинителю. Около 10 подсудимых и 16 трупов. Кроме убийства были вымогательства, диверсия, телесные повреждения различной степени тяжести и многое другое.
Доказать это убийство мне удалось с огромным трудом. Не потому что не обладала необходимым опытом, или желанием. Потому что было много тех, кому это дело стояло колом в горле, которое могло вскрыть неблаговидные дела многих «уважаемых» людей.
И в этом мне тоже помогла память и клятва. И «стена». Мамина стена, которая стояла передо мной, и которую я упрямо пыталась пробить.
А ещё, вдова погибшего тренера - Людмила. Без неё, без её мужества, без её страстного желания, возмездие могло бы не произойти.
Жене Исаева все время угрожали, пытаясь надавить на вдову и замять дело.
За убийство Исаева осудили тех самых семь бандитов. Им дали от 12 до 14 лет, причем с конфискацией имущества. Осудили исполнителей. Но мне казалось, что возмездие не достигло своей цели. На свободе ещё гуляли те, кто не бил, не убивал, но отдавал приказы.
Уже в  2011 году,  по делу об убийстве Мамеда Исаева обвиняемым проходил и директор «Таврии» Рувим Аронов. Следствие полагало, что именно он отдавал приказы бандитам. Среди подозреваемых был еще один «башмаковец» - Адриан Рак.
И вот в декабре 2011, спустя 16 лет, Киевский районный суд Симферополя неожиданно, вопреки десяткам томов дела, массы экспертиз и доказанных эпизодов, признал Аронова и Рака невиновными. Да так, что это решение оставил в силе даже Верховный суд Крыма!

    - Почему?
Я сижу у прокурора Крыма, растерянная, и в непонимании.
    - Значит ты недоработала.
Недоработала?!. Я пахала как вол!
    - Это тот случай, когда государство не может доказать прямое участие и виновность.
    - А может страх? Подкуп? Связи? – упрямо возражаю я.
    - Ты можешь это доказать?
    - Дайте мне время.
    - У тебя его нет.
    - А что у меня есть?
    - Шанс оспорить.
Я об этом не подумала. Потому он и прокурор республики.
Крымская прокуратура в лице старшего прокурора симферопольского Главного управления Генеральной прокуратуры Н. В. Полонской, то есть меня, подала прокурорское представление, - оспорила амнистию и оставила Аронова под стражей.

    - Передайте на билетик пожалуйста, - кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулась.
    - Наташка! – раздался радостный голос. На заднем сиденье сидела моя школьная одноклассница Валя Лимаренко.
    - Ты какими судьбами? – спросила удивленно она.
    - Еду домой, - ответила я буднично.
    - Ты же в Киеве сейчас, да?
Я коротко кивнула, не желая заводить разговор в эту сторону.
    - Ну, тебя то как прокурора, могли бы и на машине отвезти. – возмутилась одноклассница.
    - Сейчас Валя, вся страна бесправна, от прокуроров и до последнего бомжа на вокзале в Симферополе. Так что, надо радоваться, что хоть рейсовые автобусы остались.
    - Да-а-а-а-а. Говорят там в Киеве, на Майдане страшные дела творятся? Это правда?
Я коротки кивнула
Я не хотела пугать Валю, не хотела разгонять страх, не хотела, … вспоминать это сейчас не хотела. Я вышла из этого, но это пока не вышло из меня. Страх был где-то рядом. Он просто затаился.