19. Алёна

Следующий день расставлял точки над i в ситуации с обследованием Алёны. Это очень тревожило Яна, и на последние тесты в медблок он проводил её лично. Сам же пошёл в архив: нужно было подготовиться к завтрашнему совещанию с руководителями колхозов. Ситуация с москвичами развивалась, и ко встрече с ними вся команда должна была быть готова.

В кабинете главврача на смотровой кушетке сидела Алёна в коричневом мягком спортивном костюме с капюшоном. Она теребила завязки капюшона, пока врач что;то писала в карточке. Ян вошёл, не снимая куртки: его ещё морозило после разговора с Феей в архиве.

— Ян Савельевич, ну как мы и предполагали, ничего фатального в реакциях организма у Алёны нет. Пубертатный период обычно приводит к таким реакциям.

Ян кивнул. Он понимал все это, но убедился в главном: она не зарвалась. Это было видно по глазам, это подтверждали анализы.

— Это и хорошо, и плохо, — сказал он спокойно. — Придётся снижать нагрузки. И я прошу вас, проведите внеплановое тестирование ещё у этих ребят. — Он назвал несколько фамилий. Не потому, что боялся за них, а чтобы Алёна не чувствовала себя единственной под микроскопом.

Врач подняла глаза, будто только сейчас заметила, как он устал.

— У нас диспансеризация через месяц, может, не стоит?

— Нет. Завтра я вам направлю ребят после утренней тренировки.

— Хорошо. Всё сделаем, Ян Савельевич. — Она наконец отложила ручку.

— Алёна, через час отбой. Я провожу тебя в корпус.

— Доброй ночи! — хором сказали Ян и Алёна, и врач рассмеялась первая, а они следом — и так вовремя, что напряжение, копившееся весь вечер, на секунду рассыпалось в этом смехе.

По вечернему плацу они шли к жилому корпусу. Ветер шевелил капюшон Алёны, и она прятала в нём нос.

— Ян Савельевич, я не смогу больше тренироваться как все?

— Будем наблюдаться, но пока да. Будешь технарить. На соревнования ехать можно, отвода нет. Поэтому выше нос! — Он обнял её одной рукой, и они пошли так дальше. Алёна на ходу прижалась головой к его плечу.

В рекреации третьего этажа уже никого не было. Скоро отбой. Они сели на старый диванчик, пружины тихо скрипнули.

Алёна вдруг заговорила про маму — как та в раннем детстве укладывала её спать, гладила по волосам, шептала что;то, и мир сразу становился безопасным. Она рассказывала это быстро, будто боялась, что если остановится, то скажет совсем другое. А потом резко замолчала.

И в этой тишине вопрос прозвучал совсем тихо и осторожно:

— А почему вы один? И у вас нет детей?

Ян не стал допытываться, откуда возник этот вопрос. Он и так знал: замкнутый коллектив, отсутствие отца, возраст, когда всё слишком остро.

— Алёна, ответ прост. Ты удивишься. Я не один. И у меня есть дети. Их очень много. Многие из них уже выросли. И ты мой ребёнок. Скоро, очень скоро ты тоже вырастешь.

В полумраке он не видел, что по её щекам потекли слёзы. Она давила слова, но они всё;таки вырвались:

— Но… я люблю вас…

Он не ждал этого. Секунду молчал — так, что Алёна успела испугаться своих же слов. Он услышал ту боль, с которой она это сказала, и понял, что никакие правильные фразы сейчас не помогут, притянул её к себе и просто обнял, крепко и по;отечески.

— Рыбка моя, я вижу, как тебе трудно и горько. Но ты уже поняла меня.

Она кивала, не поднимая глаз. Слёзы текли без остановки. Ян не пытался их остановить. Он знал, что сейчас самое важное — просто быть рядом.

И когда тишина стала чуть легче, он тихо сказал:

— Я предлагаю тебе союз. Профессиональный союз. Ты и я. Мы будем много работать и идти к цели. Мы можем даже сами эту цель придумать с тобой. Договорились?

Алёна снова кивнула. На этот раз не от боли, а потому что за этим «договорились» была новая опора.

Ян протянул ей ладонь, и он мягко вложила в нее свою. Договор.

Он проводил Алёну до двери её комнаты.

— Отбой, рыбка! — шепнул он и постоял ещё мгновение, слушая, как щёлкнул замок.

Два фронта. Снаружи — восьмое ноября и москвичи. Внутри — вот такая вот девочка с капюшоном, которая любит его так, что страшно. Первое он умел. Со вторым только учился. И, кажется, учиться этому предстояло дольше всего.