Дневник Виктора Шелль

Дневник Виктора Шелль
Пролог
Знаете, я бы никогда не сказал, что Виктор — плохой человек. Тихий, замкнутый в себе, травмированный, недолюбленный, скромный, но не плохой. Каждое его утро начиналось с небольшой чашки крепкого кофе. Кофе был самым дешевым и совершенно безвкусным, но ритуал оставался ритуалом. Одевался он абсолютно как все: черный костюм с галстуком и белая рубашка. Если встретишь его на улице, подумаешь: работающий в офисе молодой человек, такой же работающий, как и все остальные, такой же молодой и… такой же человек. Но в нем всегда было что-то не так: на белой рубашке остаток утреннего кофе, по всему черному пиджаку шерсть нескончаемо линяющего кота, темные волосы, растрепанные и напоминающие гнездо, вытянутое и бледное лицо, как у больного той болезнью, при озвучивании которой все замолкают, темные мешки под глазами, в которых просвечивают мелкие вены и высокий  рост, что в комбинации придает бедному Виктору непривлекательность. Смотря на него, я часто задавался вопросом: почему? Почему ему досталась нелюбимая работа на окраине города, суть которой заключалась в бесконечном перебирании «ОЧЕНЬ ВАЖНЫХ» бумаг? Почему у него нет друзей? Почему он больше не общается со своей семьей? Почему он такой высокий? Почему он кажется странным? Почему у него всегда потные ладони? Почему он всегда переживает? Почему он опускает глаза в пол при разговоре с другими? Почему?
И когда я узнал, что случилось, я не поверил, честное слово! Это как сказать, что Шекспир ожил, что завтра — конец света, что я больше никогда не напишу стихов. Но тем не менее это было правдой. Виктора больше нет. Меня больше нет. С каждым днем моя паранойя усиливается, я чувствую, как оно перерождается. Я чувствую, что теперь оно есть и во мне. Я искренне жалею, что притронулся к тому дневнику. Простите меня за все.
«Будьте бдительны и трезвы умом. Ваш враг, дьявол, рыщет вокруг, как рыкающий лев, ищущий, кого бы поглотить»
Глава 1. Зеленая книжка
    День первый. Я жалею, что не поступил иначе…
Очередное холодное и весьма пасмурное осеннее утро. Через тонкое стекло с потрескавшейся белой краской на оконных рамах слышно тихое завывание ветра. Он стонет от боли и вечных скитаний по миру, наводя жуть на и без того депрессивную осень. Может, где-то осень и была абсолютно ясным и нежным явлением с тихим шорохом оранжевых листьев, ласкающим кожу еще не таким холодным ветерком и запахом дождя, одурманивающим разум, но у Виктора осень всегда была мрачной, холодной, отталкивающей. Старая квартира в пятиэтажном сером доме, доставшаяся ему от бабушки, совсем плохо отапливалась, особенно осенью.
Маленькую кухоньку с газовой плитой обволакивал запах кофе. Парень сидел с пожелтевшей от времени газетой в руках, кажется, 2001 года выпуска, потягивая терпкий напиток. Кофе вполне мог бы быть вкусным, но ему нравилось ощущение внутреннего очищения, умиротворения, когда жидкость, обжигая горло и скользя по пищеводу, приносила боль и оставляла железное послевкусие на обожжённом языке. Снова работа. Одно и то же. Интересно, сегодня ему удастся быть смелым? Или в другой жизни?


— Эй, Шмель, подойди-ка сюда! — Грузный мужчина в возрасте нетерпеливо постукивал по деревянному столу, развалившись в кресле. Черный пиджак явно был готов порваться по швам от такой нагрузки, да и стул еле удерживал вес начальника.
— Николай Сергеевич, мне правда неприятно. Моя фамилия ведь никак не связана… — Его прервали.
— Так, ты сюда не разглагольствовать явился. Отчет? —Начальник протянул парню руку. — Или опять всё Инна за тебя сделать должна, а? — Не получив бумаги, Николай Сергеевич с видимым трудом поднялся из-за стола и, размяв спину так, что узкий пиджак издал трескающийся, подобно костру, звук, встал во весь рост.
— Виктор, Виктор. Такими темпами работы у тебя скоро не будет. — Мужчина положил ему руку на плечо и посмотрел через стеклянную дверь на молодую девушку, одетую в офисную форму. – Тем более, твое место есть кому занять.
К слову, любимая работница Николая Сергеевича — молоденькая, стройная и ну очень привлекательная (естественно, душевно и сердечно) Инночка Горячкина никогда ничего не делала. Вся ее офисная рутина заключалась в выборе нового наряда на променад по рабочему офису, подведении глаз черным карандашом, а губ – красным, и получении неплохой зарплаты. Виктору же приходилось не спать ночами, усердно работать почти круглые сутки с одним выходным днем только для того, чтобы его не уволили и давали хоть какую-то зарплату. Правда, с некоторого времени и эти условия уже не стали подходить. Вступили в силу новые распоряжения. Ровно пять минут назад, но кого это волнует?


Весь этот умопомрачительный день был записан в небольшую зеленую книжечку. Личные неудачи, переживания и просто события ютились на одних страницах с небольшими, но талантливыми рисунками и эскизами. Они были не так разнообразны: в основном это были рисунки Юлечки Зайцевой. Как говорил Виктор, его прекрасной белой музы.
  День второй. Как грустно, что я опять не сделал «тот шаг»
Воскресенье. Это слово даже произносится необычайно легко. Можно шептать его себе на ночь, смакуя и проговаривая каждую букву, и сладко засыпать. Жаль, что Кашалоту это слово не нравилось. Его привлекало только «кушать». Мы все догадывались, что Виктор не особо задумывался над именем своего кота, но, чтобы настолько… Кашалот вовсе не был гладким, без единой волосинки животным. Но был таким же толстым и откормленным, как и тот, в честь кого его назвали. Питомец разбудил парня, потоптавшись сначала на его лице, а затем прогулявшись по его животу.
Свой единственный выходной он мог бы потратить на что-то более интересное и значимое, но он снова шел на работу. Правильнее будет сказать, он снова шел в свой офис. А именно — в небольшой кафетерий с отвратительным по вкусу и неприлично дорогим кофе. Вы наверняка задались вопросом: какого черта? Никакого черта нет, ведь три дня в неделю кофе варит самый настоящий ангел. Конечно, не все могут найти в этом человеке что-то особенное, а тем более повод его боготворить. Я много раз видел эту официантку в соседнем от нашего рабочего места помещении. Белокурая, длинноволосая, напоминающая овечку (с такими же хаотично разбросанными волнами по светлой голове), бледнолицая. Нос у этой девушки был вздернут, аккуратен. Лицо небольшое, округлое, но вполне симметричное, лоб прикрыт челочкой, доходящей до самых бровей, пухлые розоватые губы и прямые ресницы, из-под которых выглядывали глуповатые, наивные и слишком круглые зеленые глаза, из-за чего постоянно казалось, что она удивлена. Одевалась Юля исключительно в светлых тонах, что подчеркивало ее нежную невинность. Она была привлекательной, но никогда не была красивой, по крайней мере для меня. Самая обычная и ничем не примечательная официантка, как и все остальные в том заведении. Но Виктор умудрялся всегда находить в ней что-то неземное, божественное.

— Добрый день, мне как обычно. — Виктор поднял карие глаза и сквозь густые брови посмотрел на беловолосую официантку. В ее глазах явно читалось недоумение.
— А как обычно? — Она смущенно хихикнула, прикрывая рот ладонью, полностью спрятанной под белой вязаной кофтой. Виктора это даже оскорбило. Он покупает этот никчемный кофе каждый раз, когда она на смене, а она даже не помнит, какой. В сердце неприятно кольнуло.
— Двойной эспрессо. Без сахара, пожалуйста. — Парень протянул пятисотрублевую купюру, на что блондинка еще раз неловко улыбнулась и попросила немного подождать.
Прошло от силы минут пятнадцать, но за это время он успел познакомиться с ней, свозить в Китай, сделать предложение, вырастить дочку и умереть вместе в старости. Его мечтания прервал звонкий смех. Ах, это та мерзопакостная подруга Юли, по совместительству официантка, подменяющая ее. Очень неприятный человек. Ангелина была полной противоположностью Юли: выше на голову, темные густые волосы, ярко-черные брови, ресницы и тонкие губы. Возможно, она из южных регионов нашей огромной страны. Не углубляясь в эту тему, вернемся к тому, почему же и она попала в список ненавидимых Виктором людей, который поражал своим объемом. Нельзя вспомнить ни одного раза, когда Геля не пыталась затмить божественного ангела, обожаемого Виктором. Постоянно смеющаяся слишком громко (хотя смех ее скорее походил на гогот чайки с больными легкими), привлекающая внимание и, самое главное, Ангелина высмеивала Виктора, представляла его измученную творческую душу Юлечке в дурном свете.


Вечер. Прошло три месяца и два дня с тех пор, как Виктор понял, что нашел любовь всей своей жизни. Да, глуповатую, да, для многих слишком скромную и тихую, но никто на всем белом свете не мог знать, насколько сильно она ему полюбилась. Насколько взгляд зеленых, как куст папоротника, глаз въелся ему под кожу, насколько нежный цвет ее волос запечатлелся кроткими моментами в дурной памяти, сколько листов дневника было посвящено ей, насколько сильно он жил ею, бредил, упивался горечью от своего собственного бездействия. Он чувствовал под кожей одну на двоих кровь, вытекающую и вливающуюся обратно по венам.


— Ай, черт! — кипяток ошпарил бледную, покрытую выпирающими венами руку, кожа быстро покрылась красными пятнами.
Даже чай не помогал. Кашалот терся о ногу парня, прося еды, но не получал ожидаемого внимания или хотя бы человеческой руки на своей покрытой шерстью спинке. Виктор отодвинулся на стуле и посмотрел в темные кошачьи глаза.
— Скажи, почему я опять ничего не предпринял? Мои мысли тащат меня на дно… Знаешь, дружище, что такое любовь?
Кот недовольно фыркнул и, повернувшись, пошел к дверному проему.
— Счастливый ты. А я бы хотел забыть, что это такое, раз и навсегда.
Парень посмотрел вслед уходящему из кухни коту и крикнул:
— Это ведь легче, чем действовать!
День третий. Мама – первое и последнее слово
С самого утра день не задался. Виктор проспал работу, снова облил новую рубашку кофе, забыл покормить кота и, напоследок, смысл его жизни заболел и не вышел на работу. Зато на замене, конечно же, была Ангелина. Будто других официанток в этом кафе не было. Получив вечерний выговор от Николая Сергеевича, Виктор собрался с мыслями и вышел на улицу. Мокрую, грязную и не по-осеннему прохладную. Ветер сразу забился холодной волной под легкое черное пальто. Вот и настал этот день. Возможно, вчера ему стоило перерезать себе вены на шее, выпить лишних таблеток (штук так 10) или просто повеситься на кухне. Лишь бы не снова. Лишь бы не идти в этот дом.
— Снежана, это я, открой. — Виктор все-таки решил постучаться в дверь спустя десять минут проведенного впустую времени.
Дверь распахнулась, но хозяйка квартиры быстро скрылась за скрипучей кухонной дверью. Виктору открылся до боли знакомый вид на старую двухкомнатную квартиру со старым ремонтом, облупившейся на потолке краской и советскими коврами, находящимися как на стене, так и на полу. Из кухни доносился приятный аромат. Неужели она научилась готовить впервые за пятьдесят лет? Кажется, это пироги. Парень разулся и повесил пальтишко на железный крючок, приколоченный прямо к стене. Так и не поставила шкаф. Он прошел в спальню и принялся разглядывать знакомую обстановку, вертя головой в разные стороны. Старые воспоминания о детстве отзывались неприятной волной страха. Он не знал, чего ожидать, но решился на этот разговор. Вопросов было так много…


— Слушаю тебя. — Темноволосая женщина с высоким хвостом на голове сидела рядом с Виктором на старом диванчике. Грубые черты ее знакомого лица освещал желтоватый свет, придавая ему какое-то особое выражение, совершенно непонятное ему. Скорее, это была маска самой обыкновенной безразличности. Глаза ее были точь-в-точь как у Виктора. Темные, глубокие, слегка грустные. Тонкие губы, вокруг которых скопился ряд глубоких морщин, тянущихся вниз к подбородку, и выраженные скулы делали ее гораздо старше.
— Даже не угостишь? Вкусно пахнет. — Виктор нервно постукивал ногой по полу.
— Нет времени. Скоро у меня будет гость, так что не медли, Виктор. — Слова звучали так сухо и отточенно, что в горле пересохло.
В голове крутилось такое множество вопросов, но озвучить он смог только один, и то еле выговаривая слова. Движения ноги участились, он тряс ею так, словно это помогло бы снять всю боль, сковавшую его тело.
— Мам… ты когда-нибудь любила меня? — Последние слова Виктора прозвучали так тихо, словно это было страшное заклинание, запрещенное к озвучиванию.
Наступила тишина. Затихло все, и только размеренное тиканье часов разбивало белый шум. Тик-так. Тик-так. Тик…
— Нет. — Слово вонзилось миллионами иголок в голову, проело дыры в мозгах и добралось до сердца. Вот тут-то оно и задержалось. Бешено и хаотично заметалось по стенкам сердца, пытаясь выскользнуть из клетки, скованной миокардом. Сердце наливалось кровью, по нему пошли маленькие трещинки, переходящие в глубокие разрывы. Боль сковала даже руки и ноги. Лицо женщины даже не изменилось. Все такое же холодное и пустое. Затем последовала быстрая речь.
— Виктор, ты знаешь, твой отец умер, когда я была беременна тобой. Ты был нежеланным ребенком, но я потеряла еще и единственную опору. Материнство не приносило мне счастья, я хотела жизни для себя. Несмотря на это, я выходила болезненного ребенка, дала ему образование, возможность светлого будущего. Ты был сыт, одет, как и все остальные. Сейчас ты сотрудник достаточно неплохой компании, у тебя есть бабушкина квартира, даже кот, которого ты так хотел, когда был маленьким. Я дала тебе все.
— Ты не дала мне любви.
— Я знаю, что я плохой человек. Но я всю жизнь хотела жить для себя и успешно это выполняла. Да, Виктор Шелль, я эгоистка. И тебе советую быть эгоистом. Ты никогда не обретешь свободу, оставаясь таким. Ты в точности как отец, слишком мягкий для этого мира. А мир жесток. — Снежана глянула на часы и быстро встала. — Тебе пора, Виктор, подумай над этим.
Уходя из квартиры, на лестничной площадке Виктор пересекся с высоким спортивным мужчиной. Он был лысым, с густыми темными бровями и татуировкой на лице. Незнакомец прошел мимо Виктора, даже не удостоив его взглядом. Следом открылась дверь квартиры и оттуда высунулась Снежана:
— Проходи, Андрюш.
День четвертый. Трещина в системе
После разговора Виктор не спал всю ночь. Утро началось совершенно так же, как и все предыдущие. Те же два яйца и бутерброд с паштетом, тот же горький кофе, тот же звук дрели соседей, не прекращающих делать ремонт в квартире, тот же привычный холод и сквозняк по полу. Видимо, опять отключили и без того слабое отопление. Но что-то определенно было не так. Какое-то непонятное чувство не давало Виктору покоя. Теплый свет моргал по-другому, люди вокруг по пути на работу вели себя слишком странно, словно роботы, уличный шум смешался в голове, заставляя головокружение усилиться. Все было совершенно другим, непривычным и… отталкивающим. Хотелось закрыть глаза и уши, скрыться под горой одеял и подушек, лишь бы не чувствовать этого. Смех Инны резал уши, словно звук вилки, оставляющей длинные царапины на стекле, а голоса сотрудников отзывались головной болью, застревая где-то в ассоциативной слуховой коре. Лица проходящих мимо его рабочего места сотрудников смешивались, образуя мерзкую, липкую, кашеподобную субстанцию, налепленную на череп.
Только в кафе голоса наконец умолкли. Виктор сел за тот же столик, как и обычно, и громко выдохнул. Приятная, ненавязчивая музыка, которая обычно играет в таких заведениях из небольших колонок, ласкала слух. Он повернул голову в сторону двери с надписью «Для сотрудников», ожидая увидеть белокурую красавицу, но из проема, отворив дверь с невероятной силой, показалась темноволосая девушка. Три смены подряд? Нет, ну это уже смешно. Она повернула голову в почти пустой зал посетителей и, увидев знакомое лицо, закатила глаза. «Чтоб они повернулись на 180 градусов!» — подумал Виктор, быстро пресекая шальную, непозволительную мысль.


— Я сегодня, пожалуй, возьму чай. Черный. — Кареглазый парень протянул деньги Ангелине.
— Сегодня Юли не будет.
— И? — Виктор так и остался стоять с вытянутой рукой. Девушка ехидно улыбнулась.
— Что, думаете, я не вижу, как вы на нее смотрите? Прямо как маньяк. — Она хихикнула, взяв оплату и принявшись считать сдачу. — Право, выбрали бы кого посимпатичнее.
Виктор продолжил стоять с безразличным выражением лица, ничего не ответив, пока девушка делала ему напиток. Виктор бы ушел, взяв свой чай, а дома бы написал пару гневных страниц в свой дневник о том, как сильно ненавидит этого человека. Но внутри что-то щелкнуло, замкнуло. Привычный механизм робкого мышления поломался с треском, обрастая силой. Привычные установки рушились и с треском разбивались об пол. Внешне он оставался хладнокровным, но внутренний мир бурлил и кипел. Он кричал ему: «Вперед, давай, что тебя останавливает, маленький Виктор?» Ангелина протянула ему картонный стаканчик с чаем, от которого небольшими струйками исходил горячий пар. Он потянулся его забрать, но рука дернулась, опрокинув жидкость вперед. Сладкий крик боли затмил разум, одурманил голову Виктора. Его сущность ликовала, кричала от радости. Тонкая рука девушки быстро покрылась красными ожогами. Ангелина кричала от температуры, хватаясь за обожжённую конечность. Казалось, Виктор даже почувствовал запах вареной плоти и расплылся в улыбке. В миг на него нашло резкое осознание, словно его окунули в ледяную прорубь. Зрение вновь пришло к нему, слух стал прежним. «Какого черта я делаю?» Он бросился извиняться перед ней, пятясь обратно к двери. Только убежав подальше из офиса, он, задыхаясь, остановился. Это был не Виктор, это был не он. Как снять с себя кожаную оболочку, переодеться в другого человека, отмотать время назад? Он закашлялся и, посмотрев на ладонь, увидел капли алой крови.
День восьмой. Отголоски моей души
Четыре листа из дневника вырваны и вследствие утеряны.
— И что, что простудился? Шмель, мне все равно, насколько у тебя сильный насморк и кашель. Тратишь священное время компании! Подумать только, четыре дня «по простуде» и без справки! Завтра явишься на работу как миленький. —  Голос Николая Сергеевича в трубке телефона звучал резко и слегка насмешливо, словно он отчитывал маленького ребенка за разбитую вазу. Лицо Виктора перекосилось после того, как оппонент резко сбросил вызов. Даже слушать начальника было невыносимо.
Надо было что-то думать. Придет он на работу, и даже если будет обходить стороной проклятое офисное кафе, как-никак пересечется с Ангелиной, чего случиться не должно. Господи, наверняка стерва еще в первый день рассказала все Юле, если не всем в офисе. Виктора примут за ненормального, а еще хуже этого — и вовсе за маньяка. Правильно все-таки сказала неприятельница: он маньяк, да еще какой. Эта мысль крутилась на репите в голове, сводя Виктора с ума, и сейчас бы я отдал все, чтобы прочитать его мысли на протяжении этих четырех дней. Что дало этому проклятию судьбоносное начало?


Темноволосый парень стоял у маленького зеркала, придерживаясь за раковину двумя руками. По зеркальной поверхности давно пошла длинная трещина, теперь искажавшая донельзя бледное лицо Виктора. Щеки слегка впали, синяки под глазами стали больше и заметнее, взгляд стал туманным и пустым. Он открыл кран с ледяной водой и умыл лицо, забрызгав белую, не до конца застегнутую рубашку. Под тусклым светом одинокой лампочки ванная казалась тесной коробкой, сковывающей телодвижения и возможность дышать полной грудью. Кот, сидящий у ног, бешено мяукал, явно прося есть. Виктор даже не помнил, кормил ли он беднягу все эти четыре дня. Но попытки животного достучаться до парня были безуспешны. Скорее наглое, чем жалобное мяуканье лилось белым шумом мимо ушей хозяина. Не вытерпев такого отношения к себе, Кашалот больно царапнул Виктора по ноге, мгновенно оставив на ней длинную кровавую полосу от тонкой икры по всей длине голени. Парень бы пропустил это действие мимо, погруженный в тяжелые раздумья, но тихий, отзывающийся эхом шепот вещал: «Пни скотину посильнее, пни, давай. Как он смеет?» Шепот перерастал из тихой речи в крик. Виктор не знал, что и делать. Он не желал этого, но нога, словно атрофированная и неуправляемая, оторвалась от земли в сторону кота. Невольно размахнувшись, он зажмурился в ожидании последующего удара, но нога остановилась почти у самой морды животного, неистово дрожа. Что происходит? Голова стала тяжелой, виски пронзила долгая и тянущая боль, словно сзади приложили топором. Сильнее оперевшись о раковину, он зажмурил глаза. Нет, только не снова, не сейчас. Пятнадцать минут назад он должен был уже прийти на работу. Новый приступ усиливался, голова кружилась, предметы вокруг плыли. Вдруг резкий, до боли оглушительный писк в ушах, напоминающий громкую сирену и заглушающий все остальные звуки, пронзил Виктора с ног до головы. Казалось, еще немного усилий — и тонкий мрамор полетит вниз. Так сильно он цеплялся за него, пытаясь спастись от боли. Он медленно поднял голову, посмотрев на свое напряженное и до смерти напуганное лицо в зеркало. Трещина в зеркале делила его на две части.
Внезапно шум стих. Слышны были лишь тихие капли воды, капающие с крана и разбивающиеся о тонкую поверхность. Тихий, успокаивающий голос раздался как из динамика, но не оглушил, а наоборот, поначалу приласкал слух.
— Не стоит так переживать, Виктор. Сейчас ты проломишь раковину.  — Мужской голос звучал надменно и властно, сухо рассмеялся.
— Кто ты? — Виктор отшатнулся от зеркала, как ошпаренный, вертя головой во все стороны, но так и не обнаружил того, кто мог бы произнести эти слова. Аноним опять рассмеялся.
— Кого ты потерял, рыцарь?
Виктор повторил свой вопрос еще раз, произнеся его почти по слогам, на что голос протянул строчки из песни, совершенно не попадая в ноты.
— Я — это ты, ты — это я …— И снова рассмеялся.
Поняв, что Виктор не оценил шутки и так и остался стоять с видом напуганного ягненка, голос продолжил.
— Что, не фанат Валерия Меладзе? Или кто это там пел?
Ошарашенный парень скатился по стене на пол, обхватив голову руками. Как бы ни был весел и дружелюбен надменный голос, его сводило с ума одно его присутствие. Виктор тихо прошептал:
— Мурат Насыров…
— Сам ты Мурат Насыров, я Виктор. — Виктор не видел человека, обладающего этим голосом, но по одной интонации понял, что тот сморщился. И чего он только называет себя его именем?
— Песню эту пел Мурат Насыров, — робко проронил Виктор. Кажется, он сходил с ума.
— А, вот оно что, — быстро осознав, что понурый Виктор ничего больше не скажет, незнакомец добавил: — Будем знакомы.
— Где ты хотя бы? — кареглазый парень поднял голову вверх.
— А ты еще не понял, Шелль?
 День девятый. Светлый день среди метелей, мрака, горькой темноты
Сегодня начальник смотрел на Виктора с особой неприязнью. Даже на размазанную по окну надоедливую муху он смотрел с большей любовью, чем на Виктора. Наверное, на это повлияло вчерашнее опоздание. Подумаешь. Парень не виноват, что ему пришлось ждать еще час тридцать пять минут и две секунды, пока успокоится голос в его голове. Не дав никаких объяснений, не сказав, кто он и почему живет в голове Виктора, неукротимый пел на протяжении всего этого времени, читал стихи, путая строчки, и рассуждал о жизни. Единственное, что заметил Виктор, было то, что живущее у него в голове существо было хитрым, эгоистичным, и в некоторые моменты, даже кровожадным. Нечто, именующее себя, как ни странно, тоже Виктором Шелль, просыпалось в самые неподходящие моменты и комментировало происходящее. Последние два дня парень жил как в старом английском фильме, показываемом в нашем советском московском кинотеатре с самой дешевой озвучкой. Таинственный голос, словно вторая аудиодорожка, присутствовал на протяжении всего этого времени. Иногда не вовремя сказанные существом фразы доходили до такой степени пошлости и абсурда, что хотелось закрыть уши. Сейчас я повествую вам об этом с легкой насмешкой, но, если задуматься, каково было Виктору… Голос, чьи необузданные и нескончаемые речи напоминали бас палача перед казнью, чей крик рвал барабанные перепонки и, словно намеренно, путал все мысли в юной голове. Было ли Виктору Шелль страшно? Пока нет.


— Виктор!
Бодрый голос паренька окликнул осунувшегося и ссутулившегося Виктора, направляющегося мелкой поступью и волочащего за собой ноги от усталости. За ним все еще медленно, со скрипом, закрывалась дверь кабинета начальника. Он обернулся, вопросительно оглядев парня с ног до головы. Наверное, этот человек был единственным, к кому Виктор не испытывал того нагнетающего отвращения. Обычно веселый, романтичный, он не старался никому угодить, он жил так, как ему нравилось, и все тянулись к нему. Странно, почему он хорошо относился к презренному? Он и сам не мог дать на этот вопрос ответ. Он стоял в красной рубашке с коротким рукавом поверх белой футболки и в черных джинсах, его светлые локоны растрепались, а лицо на миг приняло выражение невероятной грусти и… сочувствия? Густые брови слегка приподнялись, а взгляд серых глаз поблек. Этим парнем был я. Но ведь моя повесть о Викторе, так что, не распыляясь, перейдем к событиям дальше, вследствие упоминая меня в третьем лице.
— Не хочешь пообедать со мной? — парень подошел к остановившемуся Виктору, улыбаясь.
Тот задумался, бросив на него быстрый взгляд и прикусив обветренную губу.
— Кто сегодня на смене?
— Юля, а что? Вторая девушка взяла отпуск, вроде. — собеседник недоверчиво глянул на Виктора.
— Неважно. Пойдем.
Тишину рабочего холла нарушал спокойный и приятный голос внезапного собеседника Виктора, то бишь меня. К слову, я совсем забыл представиться.


— Андрей, а разве Николай Сергеевич не поручил тебе тоже стопку документов на это время? — Виктор поднял взгляд на парня, что из-за своего стеснения делал крайне редко, и взволнованно поинтересовался.
— А, ты про эти папки. Да, поручил. — Андрей резко повернул в кафетерий, открыв перед Виктором стеклянную дверь и сделав наигранный жест с просьбой пройти внутрь. — Война войной, а обед по расписанию.
Светловолосый парень с улыбкой вошел в просторное помещение следом за Виктором и помахал девушке за стойкой.
— Юля! Как твой день?
Виктор даже опешил. Он приходил в кафе почти каждый, подчеркну, почти каждый божий день на протяжении пяти месяцев и даже ни разу не сделал своей музе приветственный жест в виде кивка головой, а Андрей… а Андрей так легко и великодушно разговаривает с ней спустя три недели?
Юля заправила светлые волосы за миниатюрное ушко и располагающе улыбнулась.
— Здравствуй, работаю. Все как обычно. Ты как? — Разговаривая с Андреем, заинтересованный взгляд девушки то и дело пробегал по ошеломленному и растерявшемуся Виктору. Для него же все речи превратились в белый шум, и фокус хрупкого внимания был уделен только ей, Юлечке. Столкнувшись с ней взглядом, он засмущался и, кашлянув, поспешил отвести взгляд от округлившихся и заинтересованных наивных глаз. Коматозное состояние прервалось одной лишь фразой. Андрей повернулся к Виктору и, обращаясь и к Юле, и к коллеге, произнес:
— А это Виктор Шелль, мой коллега. Славный парень, немного стеснительный, но о-о-очень умный, поверь мне. — Он сделал паузу и повернулся к Юле. Та по-доброму улыбнулась.
— Да, я видела Виктора здесь много раз. Приятно познакомиться, я Юля. Юля Зайцева.


К счастью, рабочий день прошел быстро. Виктору никогда не было так хорошо. Он совсем забыл про странный голос, недавно беспокоивший его, и про Николая Сергеевича тоже. Прохладный ветерок обдувал лицо и трепал темные волосы парня, одетого в длинное черное пальто. Виктор стоял рядом со входом в офис, опершись спиной на здание. Взгляд его был прикован к Андрею в легкой темно-красной кожаной куртке, выпускаюему теплый дым изо рта. Тот затянулся сигаретой, зажатой между двумя пальцами, и, выпустив дым, подошел чуть ближе к парню.
— Что у тебя с Юлей? — Он был спокоен, но во взгляде серых глаз все так же читалось то дружелюбие и расположенность ко всему, что его окружало.
— А что у меня с ней? Совершенно ничего.
— Да брось, Виктор. Хоть знаю я тебя всего лишь день, но я работаю здесь почти месяц. Я вижу, что ты постоянно ходишь именно в это кафе, даже в свой выходной, вижу, как смотришь на нее и смущаешься. Тем более не ты ли сегодня спросил, кто на смене? — Андрей закурил сигарету, наблюдая за собеседником.
— И вовсе нет! Я просто… просто у меня некоторые проблемы с Ангелиной, вот и спросил. — Виктор отвел взгляд, чувствуя, что Андрей видит его насквозь.
— А что насчет этого? — Светловолосый парень зажал сигарету в зубах и достал из кармана маленький клочок листка, вырванного из тетрадки, на котором была изображена официантка. Рисунок был перечеркнут черным карандашом, но профиль было видно четко. Виктор потянулся за изображением, но стоящий напротив поднял руку выше, не давая ему забрать его.
— Отдай! Я же выкинул его, где ты это подобрал?! — Это был проигрыш. Теперь Андрей знал его секрет.
— Ладно тебе, Виктор. Я же не со зла. Погуляешь с ней сегодня. В парке.  —  сказал Андрей, улыбаясь и протягивая утерянную вещицу.
Виктор спрятал рисунок в карман.
—  Она со мной ни за что не пойдет. Да и я не настолько смел, чтобы позвать ее.
—  Это не вопрос.
Виктор уже хотел возмутиться и прояснить ситуацию, но его шустрый собеседник, вынув изо рта сигарету и потушив ее об урну, помахал ему рукой и быстро скрылся. Виктор глядел ему вслед, стоя посреди тротуара.
— Вот же бес, не поймешь его.
Он хотел уже развернуться и идти в сторону дома, но, повернувшись, опешил, чуть не вскрикнув.
Напротив него стояла Юлечка, такая крохотная, такая живая и настоящая. Она, одетая в меховую бежевую курточку, короткую пышную юбочку в цветочек и аккуратный берет, прикрывающий светлые волнистые пряди волос, стояла прямо перед ним, улыбаясь и глядя на него исподлобья из-за сильной разницы в росте. Он запнулся, проведя рукой по волосам.
— Э, привет?
— Привет, Виктор. Андрей сказал, что ты хочешь поговорить, и я… — Виктор нервно ее прервал, словно боясь услышать больше, чем нужно.
— Да-да, я попросил его. Прогуляемся в парке?


Время словно остановилось. Не так, как обычно бывает: делаешь то, что тебе до умопомрачения нравится, или проводишь время с любимым человеком, и час превращается в минуту, а день сокращается до нескольких коротких часов. Виктор не узнавал себя: тот загнанный в себе, напуганный и сторонящийся всех человек вдруг расцвел, подобно розе, впервые открывшись кому-то. Они говорили обо всем на свете и оказались достаточно схожими, как ему показалось. Вдруг погода перестала быть такой плохой: на осеннем небе из-за облаков проявилось солнце, а ветер стих. Так спокойно ему еще никогда не было. Ночь застилала темное покрывало неба звездами; они остановились под тусклым, но теплым светом фонаря. Ее лицо приобрело совсем другой вид, стало еще милее, чем прежде. Она обняла себя руками, почувствовав легкий озноб.
— Ты знаешь, Виктор, хорошо, что Лиловский нас познакомил. А я ведь думала, ты совсем странный. — Она слегка приподняла уголки розовых губ.
Виктор сделал неожиданное для самого себя признание.
— Я и есть странный. Просто некоторым нравится… странное.
Юлечка хихикнула, и они, попрощавшись, разошлись по домам.
День десятый. Жить или бороться за жизнь?
Весь оставшийся девятый день Виктора прошел в сладком забвении. Придя после работы домой, он пел, рисовал (Юлю, само собой), даже танцевал. Кружась по кухне под любимую песню, он, не заметив Кашалота, наступил ему на хвост. Толстяк презрительно мяукнул и ушел спать на диван. Впервые ему было настолько хорошо. Хотелось простить маму, навестить могилу родного отца, подружиться с новыми людьми, побороть все свои страхи, послать к черту свою нелюбимую работу и Николая Сергеевича, никогда не ценившего его усердия, и пригласить погулять Юлю еще раз. Про навязчивый голос в своей голове он даже и не вспомнил. Вкратце, Виктору впервые захотелось ЖИТЬ. На десятый день, судя по кратким записям Шелль, что-то произошло, но я все не мог вычислить, что именно. Почерк в дневнике за этот день был совсем размазан, перемешан с грязью, водой и кровью. Потом, по опросам очевидцев, последовательность того дня мне все-таки удалось восстановить. Утро Виктора началось так же хорошо, как и предыдущий день. Позавтракав и собрав свои вещи, он отправился на работу. По пути ему позвонили из полиции.
— Старший лейтенант Ломов. Мы вынуждены сообщить вам тяжёлую новость. Сегодня было обнаружено тело вашей матери, Снежаны Васильевой, в ее собственной квартире. На данный момент возбуждено уголовное дело, подозревается сожитель Снежаны Васильевой, Голубецкий Андрей Игоревич. Сейчас важно, чтобы вы не предпринимали самостоятельных действий и не распространяли информацию до завершения следственных мероприятий. Примите мои соболезнования.
Телефон упал из дрожащих рук Виктора. Он больше ничего не слышал. Медленно опустившись на колени, он взялся за голову. Маленькие капельки дождя падали на его одежду и волосы.
— Мама, как же так? — Слезы его обжигали щеки, горло сковало будто тисками, а по телу пробегала дрожь. Было безумно больно. Как он мог позволить этому случиться?! Как?! Он винил во всем себя: надо было родиться нормальным ребенком, надо было заслужить ее любовь, тогда бы этого не случилось. Он упал на спину на холодный асфальт и утонул в собственных рыданиях.
Прохожие останавливались, пытались помочь, вызвали скорую.
— Мужчина, у вас что-то болит? — Девушка, разговаривающая со скорой по телефону, наклонилась над Виктором, к тому моменту уже успокоившимся и лежащим в полуобмороке на земле.
— Сердце, сердце болит.
— Алло, да, жалуется на стенокардию. Может, у него инфаркт?
— Какая, к черту, стенокардия? — Виктор бросил взгляд на незнакомку и потерял сознание.
 День одиннадцатый. Последний рабочий день
— Сколько можно пропускать работу? — Николай Сергеевич принял свою обыденную позу: откинулся на спинку кожаного стула и скрестил руки, окинув Виктора неодобрительным взглядом.
— Простите. У меня была уважительная причина. — На Викторе не было лица, он ссутулился пуще обычного, взгляд его стал стеклянным, почти неживым. Ему все еще было страшно перед начальством, он все еще чувствовал себя крохотным существом.
— Хоть сто. — Начальник скрестил руки за головой и откинулся еще больше, так что рубашка натянулась на круглом волосатом животе.
— У меня умерла мать, — сказал парень отчужденно, посмотрев Николаю в глаза.
— Хоть две. Ты больше здесь не работаешь.
Начальник ожидал, что, как и прежде, Виктор извинится и постарается загладить свою вину, но тот просто повернул голову, посмотрев пару секунд на офис через стекло и произнес:
— Ладно.

День двенадцатый. Не могу двигаться, дышать, говорить и слышать — вокруг темнота всё время
Стрелка передвинулась на еще одно деление. Еще. И еще. Минута, пятнадцать секунд. Тик-так. Тик-так. Что за странное чувство сковало тело Виктора? Он ничего не мог понять, совершенно теряясь в мыслях. В голове царил ужасный хаос, то и дело подбрасывая воспоминания из прошлого, а тело словно больше не принадлежало хозяину.


— Мама, мне страшно. — Маленький мальчик, одетый в школьную форму, стоял около двери, держа в руках зимнюю одежду. Его глаза блестели от слез. Он был готов вот-вот расплакаться. Взгляд темных невинных глаз был устремлен на женщину, надевавшую дешевую коричневую шубку и шапку поверх рыжих, покрашенных волос. Ее подведенные черным карандашом глаза смотрели в зеркало. Мальчик всхлипнул: — Они снова сделают больно.
— Учись постоять за себя: если не ты сам, никто тебе не поможет.
Мать закончила подкрашивать губы красной помадой и хлопнув входной дверью, вышла из квартиры.


Школьный коридор наполнился криками активно бегающих ребят. Шум, голоса и топот смешались с быстрым биением крохотного сердца, теперь они пели в унисон. Лица замылились, силуэты размылись, а резвые голоса превратились в белый шум. Ты оказался слепым и глухим на поле битвы. То и дело пелену слепоты разрывали насмешки и обидные замечания. Резкий толчок. Удар головой. Словно слепой беспомощный кролик, оказавшийся в руках мальчишек.
— Безотцовщина!
— Никто с тобой не будет играть!
— Мерзкий шмель, грязный шмель, ла-ла-ла!
Один из мальчиков, самый опасный и драчливый, подошел к нему и, смотря свысока, произнес так громко, что слюни летели мелкими каплями на лицо несчастного:
— А ты знаешь, что мама твоя работает…
Он не знал, кто это, но понимал, что это наверняка что-то обидное, и поэтому закрыл уши и на всякий случай — глаза. В школе не может быть безопасно, здесь все желают ему зла. Мальчик любил маму, но не мог защитить ни ее, ни себя.

   
Большая аудитория в университете с высокими окнами. Голоса юношей и девушек сливаются в одну мелодию. Один лишь парень не общается с ними: он смотрит в окно, лежа на парте и подложив под себя тонкие руки в белой рубашке. Одинокий ворон летает с ветки на ветку, изучая то, что вокруг него. Юноша научился быть никем, призраком, чтобы хотя бы тут не столкнуться с тем, что было в школе. Краем уха он слышит разговор:
— А что насчет Виктора, как его там… Шелль? Будет не очень звать всех, кроме него. Вечеринка же. — Миловидная девчонка лет двадцати, стоящая в кругу друзей, мельком посмотрела на Виктора, глядящего в окно. А ведь она ему так нравилась…
— Он не от мира сего, Юнона, брось затею. — Какой-то парень из их группы положил девушке руку на плечо, переменив тему.


— А я хочу, чтоб ты следил за своей работой! — Мужчина стукнул по деревянному столу кулаком так, что стеклянные стены кабинета задрожали.
— Николай Сергеевич, но ведь Инна правда делает меньше, чем я. — Виктор опустил голову, потупившись.
— Инна выполняет свою работу, а ты — следишь за тем, кто что делает, а не выполняешь работу, Шмель! Вон из кабинета!
Когда дверь за парнем захлопнулась, ему открылся вид на все тот же серый и унылый офис. Инна Горячкина прошла мимо него, виляя бедрами, как темное с ярко-красным пятно, режущее глаза, и направилась в кафетерий принести начальнику кофе. Парень уныло выдохнул:
— Работу…


— Виктор, прости, я очень виновата перед тобой, что не сказала раньше. — Голос в трубке был высокий и напряженный, но оставался таким же нежным. — Я рада новым знакомствам, тем более все-таки работаем рядом, но сам понимаешь, свадьба… — На заднем фоне послышался мужской голос, потом временное отключение звука и снова голос девушки. — Извини, отошла в другую комнату, мешаю Владу. Владик ревнивый, не хочу его беспокоить. Я помолвлена, Виктор, поэтому останемся просто далекими хорошими знакомыми. Извини, не смогу сегодня встретиться, и вообще… никогда не смогу встретиться. Придешь в следующий вторник за кофе? Я на смене, приходи, сделаю. — Голос на фоне нетерпеливо крикнул: «Юля, сколько тебя ждать?» — Ну да ладно, мне пора бежать, конец связи!

 
Бинго, я нашел утерянный фрагмент! Вот, что случилось утром десятого дня: звонок Юли. Не знаю, отблагодарить ли мне судьбу или офисную уборщицу, которая с кривой натянутой улыбкой протянула мне мусорный мешок с последнего рабочего дня Виктора Шелль, и я нашел там вырванную страницу из его дневника с записями о телефонном разговоре с Юлей. Бедный, бедный Виктор.


Тик-так. Тик-так. Виктор словно застрял в том злосчастном моменте. Юля, Юля, все же было так хорошо. Лучше бы Лиловский не знакомил их, лучше бы того разговора в парке не случилось. Парень не двигался, он застрял в оковах собственного прошлого, лишь сидел, наблюдая за стрелкой часов, висящих на противоположной стене. Тело словно превратилось в камень: руки, ноги, голова. Его снова выбросило в неприятное школьное воспоминание, потом снова университет, снова работа, снова мама, снова Юля. Моментами среди мрачных дум мелькал аккуратный профиль Юли, протирающей чашки в офисном кафе, ее белокурые локоны и ясные зеленые глаза. Он хотел раствориться в этом образе, запечатлеть его навсегда в шаткой памяти и не отпускать, умерев, найти успокоение лишь в ускользающем светлом образе, его белой музы. Но, как последний глоток чистого воздуха тонущего в темных водах человека, образ сменялся волной воспоминаний из жизни. А что представляла из себя его жизнь? Так, череда гнусных неудач, печалей. Он все время боялся, всегда. Он знал, что все это лишь неудачная совокупность факторов, обстановки и людей, которые ему попадались. Но у него всегда был шанс, он просто оказался слабее. Слабее кого? Слабее самого себя. Он жалел, что никогда не поступал так, как хотел, что прогибался под давлением всех, кто его использовал, что никогда не видел в ясной осени, в его небольшой квартирке, в его Кашалоте, в его недавнем друге Лиловском Андрее той красоты, которой они все обладали. Он не попробовал жизнь. Но самой главной его ошибкой было сдаться сейчас. Он расслабился, не попытался выплыть на поверхность, отдал себя, свой разум и свое хрупкое тело на волю волнам и пошел ко дну. Он еще мог выбрать себя, но отказался от этой мысли. Тик-так. Тик-так. Стрелка передвинулась снова. В среднем обычный человек может не дышать около минуты. После этого наступает потеря сознания, а ещё через 3–4 минуты начинается отмирание клеток мозга. Если подача кислорода не восстанавливается 5–7 минут, это часто приводит к летальному исходу. И темные волосы коснулись дна.


Он сделал глубокий вдох и, потеряв равновесие, упал с дивана на живот. Виктор непроизвольно поднял ладонь и покрутил пред лицом, словно не узнавая собственную конечность. Та же гостиная: старый коричневый диван, квадратный телевизор, доставшийся от бабушки, деревянные полочки в стене с книгами. Взор его остановился на часах. Они стояли и больше не тикали. Виктор с трудом поднялся, голова его раскалывалась, а конечности ныли от боли. Что произошло? Он посмотрел на экран телефона: воскресенье, на работу не нужно. Голова резко заболела, словно по ней ударили молотком, и он услышал уже знакомый голос:
— Он тебя уволил! Как он посмел?! Хочешь расплаты, Виктор, хочешь? — Кажется, с прошлого раза в ванной в голосе что-то изменилось. Виктор больше не слышал его как что-то постороннее, голос будто бы въелся в его мысли, говорил громко, четко, и слова его стали гораздо кровожаднее, чем были. Виктору стало страшно, но теперь голос чувствовал и его эмоции. — Ты слабак. Собирай свои вещи, мы пойдем в офис, но сначала кое-куда зайдем.
— Я… я не хочу, уходи из моей головы, уходи! — произнесенные слова давались Виктору тяжело, словно язык онемел и не подчинялся ему. Он застыл посреди зала как вкопанный, не зная, что делать. Хотелось искоренить мерзавца из головы, заткнуть, выкинуть, но он обессилел, и лишь стоял, дрожа и внемля властному голосу.
— А чертовка хороша! Я думал, я потерял тебя, но ты, мой верный друг, побудешь еще со мной. Я — единственный, кому ты нужен, Виктор. Твою мать уже настигла карма за все, что она тебе сделала, и скоро настигнет и остальных.
— Оставь меня! — Виктор Шелль переходил на крик, захлебываясь в слезах. — Поди прочь! Не тронь! Я сам разберусь!
— Андрей Лиловский и Юля Зайцева… вот мои главные враги. Остальное — твое, небось сам справишься. Твоя жизнь, Виктор, ничтожна, и пора мне тебе подсобить. — Голос рассмеялся. Он больше не шутил, как прежде, он был намерен вершить зло.


Раздался дверной звонок. Белокурая девушка в кухонном фартуке и с завязанными в тугой хвост волосами показалась в дверном проеме. Ее щека была измазана в муке.
— Виктор, здравствуй! Что случилось? На тебе просто нет лица. Раздевайся, проходи, будешь чай с пирожком? Влада дома нет. — Юля помогла снять гостю пальто и провела его на кухню. Виктор молчал, глаза его слегка впали, под ними образовались темные мешки, скулы приобрели острое очертание, он похудел.
Девушка отодвинула стул и усадила его за стол.
— Сейчас я сделаю тебе чай. Отдохни, потом расскажешь, что произошло. Не торопись, Влад поймет, тебе совсем плохо. — Она сочувствующе посмотрела парню в глаза и повернулась спиной, чтобы налить чай.
Она не видела, но он плакал. Виктор почти не моргал, руки его тряслись. Мысленно он молился и просил этого не делать. Голос в голове кричал и, кажется, уже завладел ногами Виктора.
— Вот же дура! Вспомни, вспомни, как она с тобой поступила! А ты еще пытаешься противостоять мне! Она тебя обманула, дурак, а ты готов ей все простить. Вспомни, Виктор, вспомни, как ты всех прощал.
Голос становился все навязчивее и навязчивее, и Виктор больше не мог ему противиться. Это вечный бой, и здесь только один победитель. Виктор знал, что слишком слаб, и перестал бороться. Дрожь в его руках прекратилась, мысли заволокло пеленой, и голос правил всем телом. Ладонь Виктора перевернулась, и на ней блеснул нож.
— А вот и твой чай… — Юля повернулась с аккуратным блюдцем, на котором стояла маленькая цветастая чашечка чая. Лицо ее исказилось ужасом, и белый сервиз полетел на пол, разбившись на мелкие осколки.


Мокрое пальто упало на гладкий пол офиса, с него стекала дождевая вода. Перед выходом из дома Виктор оделся по —офисному: белая рубашка, черный галстук и костюм, все как надо. Тишину пустого офиса с задернутыми жалюзи нарушали лишь тяжелые шаги Виктора. Лицо у него было в крови. Размышляя об этом сейчас, я не думаю, что он мог здраво мыслить и противостоять второму «Виктору», как называл себя некий голос. Он больше не плакал, лицо его выражало лишь уверенность и какое-то отторжение. Я не знаю, каким был последний разговор Виктора и его внутреннего голоса, о чем очень жалею. Боролся ли он, или нет? Что хотел этот голос? Для чего все это было? Веревка затянулась, и стул под ногами с грохотом упал, разрушив умиротворяющую тишину.

Глава 2. Дневник Виктора Шелль
— Я правда не знаю, что мне делать. Меня замучила паранойя. Последние два месяца, со смерти Виктора, я живу как в гребаном кошмаре! Я метаюсь туда-сюда, ищу утерянные страницы, восстанавливаю содержимое, лишь бы понять, откуда взялся этот голос. Мне уже начинает казаться, будто меня ждет такая же судьба. Третью неделю мне было совсем худо, я записывал свои мысли; вот, если хотите, прочитайте. — Я, одетый в серую кофту и сидящий на мягком кресле, протянул женщине пару вырванных страниц, исписанных от начала до конца. Ее взгляд сквозь овальные очки упал на фразу, написанную мной: «Будьте бдительны и трезвы умом. Ваш враг, дьявол, рыщет вокруг, как рыкающий лев, ищущий, кого бы поглотить». — Я переспросил у всех свидетелей и его людей, знающих его. Помните Ангелину? Вроде именно она застала первый переход Виктора в сущность, управляемую голосом, так же зовущим себя Виктором. Он, точнее второй Виктор, специально пролил на нее кипяток, ее рука ужасно обварилась! После расследования я пытался записывать свои чувства и эмоции в тетрадь, но это похоже на бред сумасшедшего! — Я подскочил с кресла и стал ходить по комнате. — Я понимаю, что я не такой, как Виктор, что у меня своя жизнь. Я отрицал психологов до этого времени, но раз уж прошлая работа предложила вас, да еще и бесплатно, то почему бы и нет? Елена, я не знаю, что делать.
Весь растрепанный и напряженный, я снова уселся в кресло, выдохнув и устремив взгляд серых глаз на психолога, внимательно меня слушающую. Она, одетая в серую обтягивающую юбку и белую рубашку, выглядела строго, но располагала к себе всем своим существом. Я не знал, чем она могла мне помочь, но верил ей. Весь рассказ про Виктора и его дневник звучал как бред.
— Подскажите, Андрей, вы были близки с Виктором? — Она сняла очки, положив на ближайшую к ее креслу тумбочку.
— Можно сказать, нет. На тот момент я работал в той конторе около месяца, да недели три. Видел его издалека, работал он усердно, с одним выходным днем; видел неприязнь Николая Сергеевича, нашего руководителя, к нему — он вечно вызывал его в свой кабинет, ругал непонятно за что. Сам Николай ко мне ничего такого не проявлял, относился как к хорошему работнику, но человеком он был пренеприятным, имел любовницу на работе и все такое, и я после инцидента все-таки уволился и перешел на другую работу. Да и не только из-за начальника, сами понимаете. — Я тяжело вздохнул и продолжил. — Вот в один день предложил ему сходить в офисное кафе, в которое он всегда наведывался. У нас этих едален в офисном здании штуки три, но он ходил именно в эту. Потом понял, что служило причиной. Я не знал Юлю хорошо, не знал, что у нее есть жених. Решил подсобить приятелю, договорился об их встрече самым прехитрым образом, о чем очень жалею. После личного знакомства с Юлией Зайцевой он будто расцвел, списывались пару раз — совсем другой человек, не то, что было. Позже я узнал из его дневника, что этот его голос меня ненавидел, не знаю, хотел ли убить или просто… Ну, в общем, голос не любил всех, кто делал Виктора счастливым.
— Он рассказывал вам что-то про свою жизнь?
— Нет. Я всё узнал из той зеленой книжки, его дневника. Прескверная жизнь.
— Как вам достался его дневник, Андрей?
— Я очень забывчивый человек. Так получилось, что я забыл папку с документами, которые должен был доделать к понедельнику. Думал, попрошу у уборщицы запасной ключ. У нас в офисе одна уборщица, она по воскресеньям убирается, есть у нее запасной ключ. Она женщина возрастная, нерусская, очень надежная, и платить ей много не нужно, потому ей Николай Сергеевич и доверяет связку ключей; вот же старый копеечник. Пришел в воскресенье минуь за десять до ее прихода, смотрю: дверь приоткрыта. — Я запнулся, но быстро продолжил. — На полу мокрые следы ботинок и черное пальто посреди коридора. Сразу понял, чье пальто. Взгляд мой в ту же секунду приковал приоткрытый кабинет Николая Сергеевича. Изнутри можно увидеть весь рабочий офис, а снаружи ничего не увидишь. Я медленно шел к кабинету, а на полу — кровь. Потом заметил и нож в крови. Чуть не умер от страха. Аккуратно приоткрыл дверь — а там Виктор. Вернее, его тело. Он подвесился на вентиляторе под потолком. Я просто онемел. На лице его застыла маска ужаса, все лицо синее от нехватки кислорода, и рядом стул. Я хотел было звонить в полицию, да увидел две записки: в одной он просил забрать его дневник себе, искоренить то зло, которое его поглотило, не отдавать полиции; и оставить вторую: она была предсмертная, и бог знает, что там было написано, потому что я так и сделал. Я забрал толстый дневник Виктора и первую записку, оставив вторую для полиции. Знаю, что нельзя улики забирать, но почему-то я не мог поступить иначе. Вскоре приехала полиция.
Я вернулся домой, развернул окровавленную книгу и стал изучать. Там были истории из его жизни, описание людей, которых он ненавидел, его беспокойства. Многое было посвящено Юле: её рисунки, какие-то стишки — впрочем, мне, как поэту, очень даже понравилось, да не суть, вы сами прочли этот дневник. Последние недели он разделял всё по дням, и я выделил знаменательные двенадцать дней до его смерти, всё остальное было какими-то несвязными отрывками. Что-то было утеряно, что-то я сумел восстановить. Я думаю, Виктор умирал, не понимая, что с ним происходит. Но я должен понять.
— Андрей, еще вопрос: как вы узнали о той трагической вести об Юлии Зайцевой?
— Да, конечно. Эту историю не выносили в свет. Даже не все коллеги об этом знали; Николай Сергеевич умело замял дело, да и у Виктора не осталось родных или друзей, кто за него бы беспокоился. Первую неделю я шатался из участка в участок, даже не знаю, как умолчал о том дневнике, ведь я знатно был измотан. Мне сообщили о том, что за пару часов до своей смерти Виктор, вооруженный кухонным ножом, пришел к Зайцевой. Я не понимал, почему второй Виктор желал ей зла, но потом нашел информацию о телефонном разговоре. Он нанес ей три ножевых удара, но бедняжка осталась жива. Сейчас в больнице.
Елена встала из кресла и подошла к письменному столу, на котором лежал дневник погибшего, пролистала пару страниц, а потом снова села.
— Знаете, Андрей, здесь нет никакой мистики. Никакого злого существа, поглотившего душу Виктора и собирающегося сделать то же самое с вами, потому что вы нашли тот дневник. Все проще: вы и сами знаете, исходя из дневника, что Виктор имел трудные отношения с матерью, подвергался буллингу в школе и игнорированию в университете, а позже — тирании на работе. Он жил всю жизнь так и не знал, как изменить это. Это подействовало на его психику. Он все время боялся, Андрей. Он сдался перед трудностями. Внутренний голос, зовущий себя Виктором, как вы называете его «второй Виктор» — вовсе не злое существо, а просто вторая личность Виктора Шелль. Он обладал раздвоением личности, явное проявление которого было спровоцировано совокупностью шокирующих обстоятельств. Смерть матери и отказ девушки, которую он любил, усилили эффект, что и стало причиной «полного завладения голоса мыслями и телом Виктора», то есть проявлением второй личности. Все это время это был сам Виктор, бросивший бороться с трудностями и отдавший контроль той части себя, которую сам и взрастил. Знаете, какой урок стоит вынести из смерти Виктора? Не бойтесь, никогда не сдавайтесь, держитесь за счастье до конца, как бы сложно ни было, и наконец… просто живите. Наслаждайтесь жизнью, ее красотами и людьми, которые вас окружают. Вам стоит написать книгу, Андрей. Я знаю, что вы увлекаетесь писательством.
Я опешил. Все резко прояснилось.
— Я писал только стихи. Да и что мне написать в книге?
— Опубликуйте отредактированный дневник Виктора, покажите другим, как важно не терять себя самого и чувствовать жизнь, а не плыть по ее бурному течению. Попробуйте, остальное останется на вашу смелую фантазию.

 
Я сидел в белом коридоре больницы, освещенном ярким светом. Пахло бинтами и спиртом. Ко мне подошла высокая женщина в белом халате.
— К Юлии Зайцевой?
— Да.
Моему взору открылась просторная белая палата. Рядом с девушкой сидел какой-то парень, и, заметив меня, поднял недовольный взгляд, не отпуская бледной маленькой ручки Юли.
— Еще один поклонник? Выметайся! — Парень хотел встать, но Юля его остановила.
— Тише, Владик, это мой знакомый. Все хорошо.
Влад успокоился, но не отводил настороженного взгляда от меня. Я поставил в вазу букет пышных цветов и пожелал выздоровления. Больше мне здесь делать было нечего. Вдруг слабый голос Юлии меня остановил:
— Что говорят в полиции?
— Он был больным человеком. Раздвоение личности. — Я сделал паузу. — Ты была единственным его утешением.
Я обернулся и посмотрел на девушку. На ее лице была грустная, но сочувствующая улыбка.
— Чтобы ты знал, я его прощаю.


Зал разразился шумом и овациями. Все хлопали и приветствовали выходящего на сцену. По телу пробежала легкая дрожь, от моей вечной самоуверенности почти ничего не осталось. Я сделал глубокий вдох, медленный выдох, поправил галстук, ношение которого для меня, признаться, несвойственно, и вышел под яркий свет прожекторов. По залу вновь пробежала волна аплодисментов. Я прокашлялся и подошел к микрофону.
— Хочу поприветствовать и поблагодарить всех, находящихся в этом зале. На самом деле речь я совсем не подготавливал, и поэтому знайте, что все слова, сказанные здесь мной, — от искреннего сердца. Когда два года назад со мной происходили эти страшные вещи, я думал: “За что мне все это?”, но теперь я понял: все это далеко неспроста. Хочу поблагодарить моего хорошего знакомого Виктора Шелль, светлая ему память, ведь если бы не его история, я бы, возможно, не стоял сейчас здесь, перед вами, и не представлял свою дебютное произведение, ставшее бестселлером. Я хочу поблагодарить моего психолога, а теперь и мою любимую супругу Шварцвальд Елену, за идею, что чью-то тяжелую судьбу можно превратить в нечто иное, несущее свет в мир, мотивирующее нас жить и никогда не сдаваться, а зеленую книжку, всю в грязи и крови в — «Дневник Виктора Шелль» Спасибо!
  Конец