В присутствии отца

Поезд, ухая и потрясываясь, мчал меня от вокзала Кингс-Кросс в Кембридж. В вагоне меня окружали девиантные персоны. Мужик лет сорока, сидевший за столом напротив, всю дорогу разговаривал сам с собой: то повышал голос, как начальник, то переходил на тихие регистры подчинённого. Слева, через проход, какая-то бледная и поджарая, как вобла, девица смотрела на экраны двух мобильных телефонов в своих руках и непонятно, то ли плакала, то ли смеялась, то ли чихала. Мимо пробежал лохматый парень, резко остановился и в самое ухо ей громко пропел песню Мирей Матье: «Non! Rien de rien. Non! Je ne regrette rien» (Нет! Ни о чём. Нет! Я ни о чём не жалею...). Ошарашенный, я чуть не вышел раньше, на Cambridge South, новой станции медицинских клиник и лекарственных оранжерей, но вовремя обратился к единственному на весь вагон вменяемому попутчику, и он ответил, что это не конечная. 

На станции меня встретила дочь Константина. Высокая, стройная 19-летняя Алекс, в белом кардигане объёмной вязки. Она улыбнулась и обняла меня.

— Здравствуйте, папа вас ждёт. Пешком всего 15 минут.

Мы шли по ряду узких улиц вдоль темно-кирпичных террахаусов с миниатюрными палисадниками, из которых выглядывали припылённые розы. Незаметно для себя вдруг оказались на заросшем, как заброшенный сад, кладбище с затянутыми мхом покосившимися надгробиями. От всего веяло покоем и полным отсутствием нарушения ожиданий. Но как оказалось через несколько минут, это было не так.

Алекс втопила свой длинный музыкальный пальчик с бордовым маникюром в медную кнопку архаичного звонка, раздался резкий пронзительный звук чёрно-белых художественных фильмов. Через некоторое время дверь приоткрылась. Звучал Луи Армстронг, а на пороге стоял небольшой пёс, в наружности которого угадывался английский бульдог, и смотрел в глаза. Из глубины дома раздался знакомый голос и… появился мой отец. Вылитый! В своём любимом ярко-красном кабалахи. Я вздрогнул.

— Гамаржоба, мегобаро! Рогор хар?

Он стянул кабалахи и обнажил голый череп долихоцефалической формы, и я узнал в нём Константина.

— Видишь, минус 18 килограммов.

Он рассказал об испытаниях последнего месяца. На что ему только не пришлось решиться из-за рака.

— Все расходы были включены в медицинскую страховку National Health Service, а то я бы не потянул. Одних иммуносупрессантов для подавления собственного иммунитета тысяч на 50 фунтов, не считая пересадки донорского костного мозга и наблюдений. Первые 20 дней не мог есть, что-то вливали по трубочкам через нос. Даже вода из бутылки была на вкус как болотная жижа.

— Но зато сейчас у папы аппетит как у китайца, — донёсся с кухни нежный голосок Алекс.

— Да, странно, но мне всё время хочется острой китайской пищи. Алекс мне заказывает у нашей соседки-китаянки.

Пока мы сидели за круглым дубовым столом и ели палочками доставленное китайское меню, в многочисленных низких окнах небольшого кембриджского дома всё время менялось освещение, как будто его кто-то там переключал. Небо то набирало цвет, как перед закатом, то тускнело и серело по-вечернему. Карминные розы в палисаднике уже не так горели, как в тот момент, когда я подошёл к дому.

— Вот видите нашего соседа, Искандера? Он взял нас с папой под колпак: установил видео-камеру и направил её на наш внутренний дворик, теперь отслеживает, когда я на велосипеде возвращаюсь из университетской библиотеки, так неприятно!

По узкой дорожке мимо палисадника тяжёлой походкой прошёл человек медвежьей наружности с ракеткой от большого тенниса в руках.

— Папа, ты должен быть поактивнее, ты ничего не делаешь! — выпалила Алекс, ставя поднос с позвякивающими хрусталём бокалами с шампанским.
— А кто же гуляет с собакой, когда ты спишь?!
— Бруня готов сразу позавтракать, без прогулки.

Я огляделся. На стенах висели суровые пейзажи какого-то холодного моря, тёмно-серый натюрморт с бутылкой и яблоками и гравюра моего отца, в бордовых тонах: стоящий спиной тибетский монах и сидящий у стены мальчик, внимательно его слушающий.

— Как тебе Лондон? — спросил Константин.
— Полная катастрофа. В поездах одни умалишённые, а на площади Ковент-Гардена одни бездомные. Откуда их столько?
— Не волнуйтесь, — вступила в разговор Алекс, — из наших налогов им не дадут пропасть. Их кормят горячими обедами и размещают в.., — она запнулась, подбирая слово, и с британским акцентом, который я только сейчас заметил, произнесла, — в «ночевальнях», но они не хотят.
— Где ты остановился? — спросил Константин.
— На Whitehall Court, в квартире шефа, которую он снял для сына, студента LSE. Роскошный семиэтажный дом на второй береговой линии от Темзы, недалеко от Сент-Джеймс Парка. Внизу охрана — бравые британские ребята, в холлах двери со старинными цветными витражами, а в квартире, в туалете, на бачке унитаза стоит большая гравюра под стеклом — с кем бы вы думали — с Шарлем Морисом де Тайлераном!

Константин рассмеялся.

— А.., французский министр иностранных дел. Самое место, ведь Наполеон его называл: shit in silk stockings.
— Да-да, — подхватил я, — «дерьмо в шёлковых носках».
— Вестминстер… Хороший район. Рядом с тобой Национальная галерея, зайди, там сейчас Ренуар. Позднего я не люблю, а вот ранний со своей иллюзией спонтанности прекрасен. Впрочем, его «Зонтики» тоже хороши, как говорил Пруст: «Женщины, проходящие по улице, совсем не те, что мы привыкли видеть, потому что это женщины Ренуара». И в левое крыло исторического здания загляни — там «Тобиас и ангел» Вероккио, моя любимая картина. Не исключено, что рыбу в руках Тобиаса, которую он поймал, чтобы вылечить слепоту отца, и белого кружевного пуделя под ногами архангела Рафаила рисовал сам Леонардо да Винчи.

После этих слов Константин рухнул на диванчик у камина и, закрывая глаза, прошептал:
— Спасибо, Сев, что навестил. По Сашке очень скучаю…

Раздались лёгкие шаги по лестнице, со второго этажа сбежала Алекс. Уже в другом наряде: приталенное синее бархатное платье чуть ниже колен, белая камея под глубоким вырезом (казалось, на ней был профиль самой Алекс) и новые сапожки-казачки на длинных стройных ногах. Она сдула кудрявую пшеничную чёлочку со лба:

— Проводить вас до станции?
— Алекс, опять к этому пакистанцу? — прозвучал глухой голос Константина.
— Папа! Я к Натэли на Хеллоуин.

За окном по-театральному стемнело.

— Я помню дорогу, — сказал я, улыбнулся Алекс и вышел.