Ходят слухи...

Ходят слухи- их передают странствующие дервиши, ночующие на утоптанном тысячами голых ступней глиняном полу караван-сарая, что плов надо есть только рукой, периодически вытирая её о стёганный халат чапан, сидя под тутовником, рядом с арыком, в котором струится прохладная вода, и запивая его зелёным чаем из пиалы с голубым рисунком, но я считаю это сектантством.

Ходят слухи (их разносят бродячие торговцы лепёшками, оседающие на ночь под навесом чайханы, где доски лавок отполированы локтями сотен поколений), что настоящий шашлык нужно снимать с шампура зубами, не дожидаясь, пока он остынет, стоя у мангала, в клубах дыма, пахнущего курдючным салом и саксаулом, и закусывать его сырым луком, разломленным о колено, но я полагаю, что это уже не гастрономия, а фанатизм.

Ходят слухи (их шепчут усталые чайханщики, привыкшие к чужим тайнам не меньше, чем к чужим монетам), что самсу следует есть только горячей, обжигая пальцы и язык, прямо возле тандыра, где мальчишка с закопчённым лицом лепит тесто на раскалённые стенки, и непременно с чёрным чаем, заваренным до цвета старой меди, но я утверждаю, что это уже не обед, а ересь.

Ходят слухи (их приносят с собой караванщики, сбивающие с сапог пыль трёх пустынь на пороге базарной харчевни), что дыню нужно выбирать с закрытыми глазами, по одному лишь запаху у основания плода, а разрезать на рассвете, пока роса ещё не высохла на тюфяках, разложенных на плоской крыше, и есть, роняя сок на бороду, под нестройное пение муэдзина, но я считаю это уже не трапезой, а чем-то вроде сомнительного мистицизма.

Ходят слухи (их бормочут во сне старые гончары, чьи ладони навсегда пропитаны красной глиной), что лагман полагается тянуть руками из общей чаши, вытягивая лапшу до самого локтя, не обрывая, ибо оборванная нить сулит разлуку с родиной, и обязательно сидя на корточках лицом к Мекке, но я заявляю, что это не кулинария, а ритуал, и к тому же весьма неудобный для спины.

Ходят слухи (их выменивают на горсть кишмиша у входа в крытый рынок бродячие звездочёты), что халву надо крошить только серебряным молоточком, а запивать кипятком из медного кумгана, не размешивая и не дуя, пока над городом не взойдёт вторая звезда, но я полагаю, что это уже не десерт, а целая астрономия.

Ходят слухи (их приносят с собой погонщики верблюдов, чьи бороды навсегда пропахли дымом чужих костров), что чай нужно заваривать только в тени красильни, где над чанами с индиго и марёной висит кислый, едкий запах протравы, смешанный с душком палёной шерсти и ещё чего-то сладковатого, о чём в Мерве не принято спрашивать, и пить его следует в серебряной маске, чтобы ни одна живая душа не увидела, как ты морщишься, но я считаю это уже не чаепитием, а пророчеством, причём самозваным.

Ходят слухи (их вполголоса пересказывают красильщики, у которых руки синие до плеч, а совесть, по их же уверениям, белее небелёного холста), что кебаб удобнее всего есть на закате, когда ветер приносит от городской стены запах жжёной извести и горелого жира, и надо делать вид, будто это дым от мангала, а не то, что остаётся от тех, кто решил вознестись на небо, не оставив следа, но я заявляю, что это не ужин, а богословие весьма сомнительного свойства.

Ходят слухи (их выменивают у странников на горсть кишмиша и щепоть купороса), что лепёшку следует макать не в мёд и не в масло, а в чашку с настоем граната и квасцов, пока кончики пальцев не станут цвета вечернего неба над Хорасаном, и тогда, мол, откроется истинная вера, но я полагаю, что открывается лишь аппетит, и тот ненадолго.

Ходят слухи (их передают друг другу нищие у ворот соборной мечети, в чьих драных халатах, по уверению знающих людей, порой скрывается не тело, а откровение), что плов следует есть только с рук незнакомца, севшего рядом без приглашения, ибо кто знает, чью веру ты вкушаешь вместе с рисом, и если рука эта скрыта под лохмотьями и в ней не хватает пальцев, значит, перед тобой пророк, а может быть, всего лишь прокажённый, и различить их можно только после третьей пиалы, но я считаю это уже не гостеприимством, а лотереей с Богом.

Ходят слухи (их выговаривают шёпотом красильщики, у которых и руки, и совесть окрашены в цвет, не имеющий названия), что человеку, закутанному в рваный чапан, лучше не отказывать ни в лепёшке, ни в месте у костра, ибо он вполне может оказаться тем, кто завтра объявит Аллаха самозванцем, а послезавтра сам займёт его место, и тогда вся пища, которую ты ему не дал, будет записана в счёт, но я утверждаю, что человек, которому нечего скрывать, не прячет лицо, а тот, кому есть что скрывать, обычно просто голоден.

Ходят слухи (их приносят с собой пилигримы, не уверенные ни в направлении, ни в боге), что мёд из ульев на могилах низвергнутых пророков горчит, и горечь эта есть не что иное, как их несбывшиеся заповеди, растворённые в нектаре, и что съевший ложку такого мёда начинает слышать собственные мысли чужим голосом и вскоре, глядишь, уже сам проповедует на базаре, но я полагаю, что это не мистика, а плохой мёд, хотя и в этом, как знать, может быть своё откровение.