Под кроватью

Моя жизнь

Раз. Два. Три. Четыре. Тошта как-то сказала, что тишина — это особая часть музыки. Во время игры на музыкальном инструменте нельзя торопиться, даже если руки так и тянутся начать раньше времени. Сейчас я должна выдержать паузу. Мне нужно считать, чтобы успокоиться и не дышать слишком громко.
За дверью моей комнаты стоит дьявол. У него бордовое лицо, страшные красные глаза и клыки вместо зубов. Он громко сопит и курит папины сигареты. Мне очень страшно, и я совсем не знаю, что будет дальше. Мне пришлось забраться под кровать, чтобы он не нашёл меня. Я забилась в самый дальний угол и закрыла уши руками, чтобы ничего не слышать, но это не помогает. Он дёргает ручку на двери с такой силой, что она скоро не выдержит и оторвётся. Я всё сильнее и сильнее зажимаю зубами край рукава моей кофты. Если мышка в моём животе заурчит - мне конец.
Меня зовут Катя или, как папа называет меня, - Кэт. Не помню, почему он стал называть меня именно так, но это лучше, чем просто Катя. Мне не очень нравится моё имя. Недавно мне исполнилось восемь лет, но я уже полностью погрязла во грехе. Я учусь в пятом классе. Как так вышло, спросите вы? Сейчас объясню. Дело в том, что я учусь дома - онлайн. Это значит, что я не хожу в школу, а все задания делаю на компьютере. Мне это нравится, потому что я всегда быстро всё выполняю, и у меня остаётся свободное время. Я стала учиться онлайн ещё в 6 лет.
-Ты быстро всему учишься, Кэт, - сказал тогда папа. - Ты талантливая девочка. Ты ведь знаешь это?
Мне и впрямь всё казалось лёгким, у меня получалось выполнить все предметы за два часа. Это было здорово, мне нравилось так учиться. Я вставала в восемь и к десяти уже была свободна. Но потом, к моему сожалению, это заметил папа и решил, что раз я так быстро справляюсь, моё время надо чем-то занять.
-Ты должна учиться, Кэт, - говорил папа. - Чтобы чего-то достичь в жизни, нужно стараться.
И мне пришлось выполнять задания вперёд. Например, в понедельник я успевала сделать всё до четверга, во вторник выполняла задания за пятницу и приступала к тому материалу, который был на следующей неделе. Время шло и количество предметов, изучаемых мной, увеличивалось. Папа говорил, что кроме основных предметов мне нужно изучать информатику, ментальную математику и финансовую грамотность. А кроме английского мне нужно учить ещё и немецкий. Слова в этом языке похожи на длинные слипшиеся макароны, и с первого раза выговорить их просто невозможно. Я пробовала произнести: «Die Сhristbaumkugel» — это означает ёлочный шар, но звучит так, будто я вызываю древнее проклятие. В этом году к этому добавился ещё и этикет. Папа собирался брать меня в поездки по работе и говорил, что, кроме знания языков, там мне пригодятся хорошие манеры.
-Тебя же невозможно никуда взять с собой. Ты ведёшь себя, как обезьяна. Ты пойми, мне приходится встречаться с серьёзными людьми. Что они подумают о тебе?
Теперь за столом мне приходится держать спину так, будто я проглотила палку. А ещё я научилась правильно использовать вилку для рыбы. Ну, почти правильно, потому, что рыбу мы обычно не покупаем — папа говорит, от неё много чешуи. Так что я тренируюсь есть этой вилкой сушёное мясо. Но пока всё, что я изучаю мне нигде не пригодилось. Если бы два года назад я знала, что мне придётся делать задания с каждым разом всё больше и больше, то я бы помедленнее всё выполняла и поменьше старалась. В общем, теперь вы сами понимаете, как я оказалась в пятом классе. Помимо этого, я занимаюсь музыкой - играю на скрипке. И это жутко бесит всех. И меня, и папу, и даже педагога по музыке, хотя именно она приволокла мне эту скрипку для занятий. На третьем занятии она принесла мне беруши. Сказала, что это поможет для лучшей концентрации. Но думаю, что вторые такие же она засовывает в уши себе, чтобы не слышать, как я мучаю скрипку.
Папа выдерживает мою игру только потому что работает, и при нём я упражняюсь редко. Мою игру на скрипке можно назвать оружием массового поражения. Думаю, что если бы у наших соседей был смычок, они тоже били бы меня им по пальцам, как и учительница. Но это всё равно не помогло бы, я плохо играю, хотя преподаватель ходит ко мне четыре раза в неделю. Я называю её Тошта, потому что когда она объясняет, всё время говорит: “то, что”. И где надо и где не надо. Например, она объясняет: -Катерина, ты должна понять то…
Потом она делает паузу, набирает в рот воздуха и продолжает:
-То, что без музыки сейчас никуда. Я хочу сказать то… Снова пауза и продолжение: -То что…
Да-да, прямо так и говорит: -То, то что в нашем мире музыка это путь к искусству и культуре.
Она всегда высказывается такими непонятными фразами и всё время повторяет: “то, что”.
-Катерина, - говорит она, - мне кажется то, что ты плохо подготовилась к нашему занятию. Я считаю то, что нужно внимательнее относиться к тому, что тебе задано.
Даже я уже знаю, что так говорить неграмотно. Папа вообще считает, что культурного человека выдаёт молчание. Когда я хочу что-то сказать папе, он говорит:
- Прежде, чем ты сейчас откроешь рот, хорошо подумай, действительно ли это что-то очень важное. Стоит ли оно того, чтобы я отвлёкся на тебя?
Я пока не очень понимаю, что является действительно важным. А так как мне получать по губам не очень хочется, я предпочитаю молчать.
А ещё ко мне ходит репетитор, но я называю её Ворчетерпит, потому что она всё время ворчит, когда что-то не так делаю, а я терплю. Приходится терпеть. Терпеть и кивать. При этом я не должна хмуриться или как-то показывать то, что чувствую. Папа говорит, что в современном мире нужно иметь покер фейс. Я не знаю, что это значит, но понимаю, что лицо должно быть всегда одно и то же, тогда люди не смогут меня обидеть. Мне кажется, что эмоции вообще проявлять нельзя. Когда я была ещё маленькой и пыталась капризничать или плакать, папа бил меня по губам. Думаю, он поступал правильно. Я была глупа, упряма и своенравна, и доходило до меня только таким образом. Но теперь я стала умнее и поэтому молча выполняю всё, что говорит репетитор.
-Возьми ручку правильно, положи тетрадь под наклоном.
Мне хочется спросить: разве это имеет значение? Но я молчу. А Ворчетерпит продолжает:
-Что ты написала? Ты сама вот можешь это прочитать? - спрашивает она постоянно.
Конечно, думаю, я могу всё прочитать. Мне ведь уже восемь.
-Почему у тебя такие неровные буквы. Не торопись. Выводи каждый элемент. Быстрее. Я не могу ждать по полчаса, пока ты допишешь слово.
То быстрее, то торопиться не надо. Я никак не могу понять, как же писать.
-Выпрямись, спину надо держать ровно. У тебя поэтому и буквы кривые, - продолжает Ворчетерпит. - Будь внимательнее. Я не буду тебе подсказывать. Смотри, ты точку забыла поставить.
-Пиши-пиши, не отвлекайся. Волосы нужно хорошо причёсывать, чтобы они не лезли в глаза и не мешали.
Иногда я чувствую, что начинаю засыпать, когда списываю текст с учебника.
-Ты не выспалась? Будь внимательнее.
Ворчетерпит замечает всё на свете. Она слышит даже, когда у меня урчит в животе. В такие моменты мне хочется себя стукнуть, чтобы эти звуки прекратились.
-Ты ела сегодня?
Я всегда киваю в ответ. Но мне кажется, что она мне не очень верит. Как-то раз она угостила меня яблоком. Оно было красного цвета, и такое большое, что я не знала, как его откусить. Больше всего я не люблю писать диктанты. Ворчетерпит произносит предложения очень быстро, и мне никак не удаётся успевать их записывать. Из-за этого я делаю много ошибок, даже там, где знаю, какую букву надо написать. После занятий рука болит так сильно, как будто я трижды перемыла всю квартиру.
Хорошо, что Ворчетерпит приходит только два раза в неделю. В онлайн школе мы многие задания выполняем на компьютере и мало пишем. Поэтому мне так сложно всё записывать в тетради. Папа говорит, что Ворчетерпит нужна мне, потому что я не хожу в  обычную школу, и люди могут подумать, что мной никто не занимается. А так все видят, что ко мне кто-то ходит. И всегда можно объяснить, что это репетитор. Но пока об этом никто не спрашивал, по крайней мере, меня. Лучше бы ко мне ходил учитель по рисованию. Другим людям тоже можно было бы рассказывать, что это репетитор, всё равно никто бы не узнал. Но папа считает, что это всё глупости и всегда рвёт мои рисунки.
-Ты когда-нибудь видела успешного художника? - спрашивал он.
Конечно, я не видела никого, кроме врачей и продавцов. Но ведь откуда-то в музеях берутся картины. Значит, их рисует кто-то. К слову сказать, успешных музыкантов я ещё тоже не видела, но ведь Тошта ко мне регулярно приходит. Папа говорит, что в свободное время я должна убираться по дому и читать книги, и поэтому мне некогда заниматься ерундой. Это действительно так. Занятия онлайн у меня длятся с восьми утра до двух или трёх часов дня. Потом я могу пообедать, а в четыре приходит учительница музыки или репетитор. И занимаюсь я до семи вечера. Потом ужинаю, убираюсь в квартире до восьми и читаю. Но я рада, что у меня много дел. Папа говорит, что пыль — это материализованные грехи тех, кто постоянно ленится. Если судить по нашему шкафу, то в нашу квартиру тайно приходит сам дьявол, потому что как я ни стараюсь, к вечеру на этих полках снова можно рисовать пальцем. Скорее всего дьявол приходит из-за моих грехов и всё время искушает меня на новые. Хорошо, что у нас только две комнаты, иначе бы я убиралась очень долго. Мне нужно ежедневно протирать везде пыль, подметать и мыть полы, и следить за чистотой посуды. Но это просто, потому что мы почти ничего не пачкаем. Самое главное при уборке, не трогать руками вещи. Особенно - на папином столе. Если сдвинуть хоть что-то, он сразу замечает. Не знаю, как ему это удаётся.  Однажды папа сказал:
-Ты удивляешь меня, Кэт. Ты хватаешь всё, что тебе не принадлежит, трогаешь то, на что нельзя даже смотреть. Вещи должны лежать там, куда их положили. Понимаешь? Никогда ничего нельзя брать. - Когда папа говорит, то всегда пристально смотрит мне в глаза, и я всё время отвожу взгляд.
-Если ты будешь переставлять чужие вещи, то скоро начнёшь топтать чужую жизнь. Я понятно объясняю?
Конечно, мне всё понятно. Это звучит очень страшно, поэтому я стараюсь ничего не двигать. Ванну и туалет папа убирает сам. Но не каждый день, а примерно раз в месяц или реже. С девяти до десяти у меня свободное время. А ещё мне обязательно нужно успеть помыться, почистить зубы, тайно порисовать и всё убрать за собой, чтобы вовремя лечь спать. Самое главное, чтобы папа не нашёл мои рисунки. Обычно я стараюсь их засунуть между шкафом и стеной так, чтобы их не было видно. Но однажды, папа всё-таки заметил маленький уголок бумаги и вытащил мой рисунок. На нём я попыталась изобразить маму. Но она не очень хорошо получилась. Папа очень сильно разозлился.
-Корова чёртова, я столько сил на тебя трачу, столько денег уходит впустую на твои никчёмные уроки, а ты картинки малюешь! Зараза неблагодарная! - голос папы в этот момент был похож на трубу.
Мне хотелось вжаться в стену и превратиться в обои. Лучше бы я была черепахой, а не девочкой. Тогда я могла бы просто спрятаться в панцирь.
-Нашла, главное, кого нарисовать!
После этих слов папа смял мой рисунок, потом распрямил его снова и порвал на мелкие куски. Слёзы сами покатились у меня из глаз.
-Не смей! Подотри сопли! Смотреть противно. Ты знаешь, что такое грех? Это значит не слушаться и скрывать, - голос папы зазвучал тише. - А ты знаешь, куда попадают грешники? Они попадают в ад и горят там. И никто не может им помочь. А ты начала гореть ещё на земле. Представляешь, что с тобой будет дальше? Но тебе повезло, что у тебя есть я. Я научу тебя хорошим манерам.
И он ударил меня по голове. Он бил меня так, что синяков не оставалось.
-Никогда впредь не смей лгать мне. И никогда не думай, что сможешь скрыть от меня что-то. Понятно тебе? Я всё равно узнаю и накажу тебя в два раза сильнее. А сейчас иди, вставай на колени и молись.
Я встала в угол на колени и подняла глаза вверх. На небольшой полочке стояли иконы. Я обычно смотрела на них по очереди и молилась:
-Боженька, забери меня к себе, мне так страшно гореть в аду, - я произносила эти слова шёпотом или про себя. Встать и уйти я могла только, когда мне разрешит папа.
Иногда мне хочется стать большой-большой и ударить папу так, как он бьёт меня. А потом и вовсе раздавить своим огромным ботинком. Но я, в отличие от моих грехов, очень медленно расту.
Я знаю свой распорядок дня наизусть. Но папа всё равно расписал для меня весь мой день и прикрепил магнитом листочек на холодильнике. Поэтому каждое утро я должна подходить и читать всё, что там написано. Котёнок на магните уже давно выцвел, одно ушко у него откололось, но папа его не меняет, и я тоже не прошу, потому что просить что-то поменять — это как будто жаловаться, а жаловаться нельзя. Если всё делать по листочку, без единой ошибки, то папа вечером не будет сердиться. Может, он даже не заметит меня вовсе. Я уже давно знаю, что лучший день — это тот, в котором ничего не происходит. Когда я жду папу с работы, то сижу на подоконнике и пью чай маленькими глотками, и смотрю на соседний дом, точно такой же, как наш, с такими же окнами, и думаю о том, что где-то там, наверное, тоже сидит такая же девочка на таком же подоконнике и ждёт папу.
Вот так проходят мои дни с понедельника по субботу.

Папа

Больше всего на свете я люблю воскресенья. Занятия в онлайн школе у меня всё равно есть. Вернее, их нет как таковых, но есть задания, которые надо выполнять. Их очень много, и они разного уровня сложности. Мне даже хочется сделать их как можно больше, потому что за это даются специальные значки. Чем их больше, тем лучше. Пока я первая в рейтинге, и мне очень хочется сохранить это. Тогда папа смог бы гордиться мной. Может быть, он даже расчувствуется от того, какая я молодец, и обнимет меня. Именно поэтому я делаю задания каждый день. Однажды я рассказала папе о своих успехах и показала золотой кубок на экране. И он сказал:
-Правильно, Кэт. Ты должна быть лучшей. Если ты ждешь, что я похвалю тебя, то зря. Ты же не хвалишь меня за то, что я хожу на работу.
Но зато в воскресенье мы можем побыть с папой вдвоём. Без учителей. Побыть долго. А не только по вечерам, когда он приходит с работы. Моя любимая игра - шахматы, потому что можно сидеть и ничего не делать.
-Ну, давай, Кэт, ходи. Я же знаю, что ты прекрасный стратег.
-Я думаю.
На самом деле я быстро соображаю и всегда знаю, куда нужно поставить фигуру. Я давно умею играть в шахматы, ещё с пяти лет. В этом нет ничего сложного. Но мне хочется подольше посидеть, глядя на папу. И смотреть, как он хмурит брови, сжимает губы, прищуривает глаза или вытирает платком лоб. Поэтому я стараюсь растянуть время. И папа не торопит меня, не стучит кулаком по столу, не кричит и не называет коровой. Он просто ждёт. Папа у меня уже очень старый. Ему сорок. Я всё время боюсь, что он умрёт, и мне придётся сгореть в своих грехах в одиночестве. Именно поэтому я хочу запомнить его получше. Когда он дома, то носит клетчатую рубашку и брюки, а на работу надевает пиджак и очки. Мне кажется, я не очень похожа на папу. У него уже почти нет волос, даже трудно сказать, какого они цвета. А у меня длинные и светлые волосы. Я обычно надеваю ободок, чтобы они не лезли в глаза или делаю хвост, но волосы всё равно иногда мешают. Как-то папа пробовал заплести мне косу, но у него ничего не вышло. Он сильно ругался и несколько раз ударил меня по голове расчёской. Из-за этого пошла кровь. Но так мне и надо. Я вертела головой, как юла. Когда папа злится, то я не могу разглядеть цвет его глаз. Они становятся почти чёрные. А вообще у папы карие глаза, а у меня зелёные. Единственное, что у нас общего - мы не носим платья. Терпеть не можем. Папа никогда не заставляет меня их носить. Вообще он очень добрый.
-Ты можешь делать, что хочешь, - он часто так говорит.
Сначала я ему верила и пробовала делать, что мне самой хочется.
Но потом поняла, что папины слова означают, что я могу делать всё, что хочу, если мои желания совпадают с папиными.
-Кэт, - говорит он, когда приходит домой, - ты хотела протереть за мной пол, я тут немного наследил.
Или так:
-Кэт, ты же хотела научиться готовить. Иди смотри, про кулинарию показывают.
Кстати сказать, готовить я умею. Например, могу пожарить яичницу, сварить сосиски, картошку, суп тоже пробовала варить. Только чаще всего готовить особо не из чего.
Так что, как видите, всё решает папа сам: и куда мы пойдём, и что будем есть. Когда я была маленькой, мне хотелось больше времени проводить с папой, поэтому я ходила за ним повсюду по пятам, как хвостик. Даже ждала его у туалета. А он злился и не понимал, зачем мне это нужно.
-Кэт, прекрати. Ты достала. Дай отдохнуть. Иди в свою комнату, - говорил папа.
Сейчас я выросла и, конечно, уже не делаю такого. Просто терпеливо жду, когда у папы найдётся свободное время. Бывает, что по воскресеньям вместо игры в шахматы мы куда-нибудь ходим, чаще всего это либо музей, либо парк. И мы так торопимся, что даже не успеваем поговорить. Хотя однажды мы ходили в кино и смотрели детский фильм. Я даже ела самый настоящий попкорн. Он хрустел не только во рту, но и в руках. И был настолько вкусный, что не передать словами. Я жевала его так, что меня, наверное, было слышно на весь кинотеатр. Мне хотелось, чтобы он не заканчивался, но стаканчик был не очень большой, но это неважно. Я всё равно была рада. Думаю, что это был лучший день в моей жизни. Дома мне так громко есть нельзя. Громко дышать тоже нельзя, потому что тогда папа не будет доволен мной. Поэтому я всегда дышу носом, неглубоко, будто воздух кончается и его нужно экономить.
По вечерам мы иногда смотрим вместе телевизор, но именно папа всегда выбирает, что мы будем смотреть. Чаще всего это какая-нибудь скучная передача или занудный фильм.
-Так, Кэт, посмотрим, что у нас тут есть, - говорит папа.       Он щёлкает кнопки на пульте и пропускает всё самое интересное.
Я бы хотела посмотреть мультики, но они могут научить меня аморальным поступкам. Иногда мне хочется сказать:
-Пап, не переключай. Давай это посмотрим, тут про детей.
Но я никогда не решаюсь на такое. Заранее знаю, что папа будет против. В моей комнате телевизора нет. Там только шкаф, стол с компьютером, стул и кровать. Поэтому мне приходится сидеть молча в папиной комнате, чтобы хоть что-то посмотреть. Компьютер можно использовать только для учёбы. У папы есть смартфон, в котором он смотрит что-то своё, но мне ничего там не показывает. Иногда мы вместе сидим на диване и смотрим передачу, или я сижу в кресле, а папа лежит. Не знаю, почему он выбирает для просмотра всю эту скукоту. Он и сам, наверное, не понимает этого, потому что ещё ни разу не досмотрел ничего до конца, просто засыпал. Он ставит таймер, чтобы телевизор отключился ровно в 22:00. В это время я тоже иду спать. Я не могу ослушаться и не лечь. По вечерам после работы папа всегда курит. Он стряхивает пепел в маленькую тарелочку, слегка постукивая пальцем по сигарете. Тогда пепел падает, и вскоре образуется серая горка. Но её нельзя трогать. Честно говоря, я немного боюсь папу. Немного сильно. Если его разозлить или расстроить, он может накричать, обозвать меня или ударить. В папиной комнате висит на стене папин портрет. На нём он в чёрном пиджаке и бордовой рубашке с галстуком. Если зайти в папину комнату без разрешения, кажется, что портрет наблюдает за каждым действием. Это немного жутковато. На полках с книгами в коридоре тоже стоят фотографии папы в коричневых рамочках. На одной он ещё молодой, стоит возле машины, которую я никогда не видела у папы. На другой - в розовой рубашке, серьёзный, стоит рядом с большим кораблём. На третьей - папа рядом с каким-то мужчиной на фоне Храма. Моих фотографий нигде нет. Это очень странно, потому что кроме меня у него никого нет. Папа рассказывал, что его родители умерли, когда он был ещё малышом. Сначала он жил в приюте, а потом его забрала к себе в деревню бабушка. Думаю ему повезло. Он мог бегать по улице с ребятами с утра до ночи. Но тогда было другое время. В наши дни детям выходить из дома опасно.
Обычно я всегда знаю, что папа возвращается с работы, ещё до того, как он повернёт ключ в замке. Я слышу его шаги. Он всегда поднимается по лестнице пешком и никогда не вызывает лифт. Я выхожу встречать его в коридор. Сразу он на меня никогда не смотрит. Сначала он снимает обувь, а я подаю ему тапки. Потом снимает куртку, идёт мыть руки, в это время я бегу на кухню и ставлю чайник. Только после этого он обращает на меня внимание и спрашивает:
-Как дела?
Он не требует ответа, сразу включая телефон, поэтому чаще всего я ничего не отвечаю.
-Не разочаровывай меня, Кэт, - часто говорит папа.
Я стараюсь делать всё, что он говорит.

Мама

Мы живём вдвоём с папой. Мама сбежала, когда я была совсем маленькой. Мне был тогда год, и я её совсем не помню. Дома нет ни одной её вещи. Если бы было хоть что-то, я обязательно забрала бы это себе. У нас даже нет её фотографий, поэтому не знаю, похожи мы с ней или нет. Раньше я думала, что у каждой мамы в мире должна быть хотя бы одна фотография, лежащая где-нибудь. Даже у плохой мамы. Даже у той, что сгорела в своих грехах. Фотокарточка ведь не грешит, это же просто бумага, она ни в чём не виновата и гореть вместе с человеком не должна. Но нигде-нигде я не нашла портрета мамы, хотя много раз пыталась.
Иногда мне кажется, что помню, как она укачивала меня на руках, когда я была крошечной малышкой. Мне чудится, что помню её запах, когда она укладывала меня в мою маленькую кроватку. Сейчас этой колыбельки уже нет. Она долго стояла и пылилась в углу комнаты, а в позапрошлом году папа отнёс её на помойку. Просто взял её и унёс. Я тогда стояла у окна и молча прощалась с этим кусочком маминого тепла.
В отличие от меня, эта кроватка наверняка хорошо помнила мамины руки. Мне бы хотелось увидеть маму снова и даже обнять, если бы она разрешила. Или хотя бы раз взглянуть на её фото. Интересно, какого цвета у неё глаза. Может быть, они тоже зелёные, как у меня? Вдруг у неё тоже светлые волосы? Думаю, она очень красивая. Я бы хотела нарисовать миллион её портретов и заклеить ими все стены в моей комнате. Но папа никогда мне этого не позволит. Не понимаю, почему мама от меня ушла. Наверное, я очень плохо себя вела. Когда-то я читала, что от хорошего человека люди не уходят. Они к нему, наоборот, тянутся. А от плохого бегут, как мама. Папа говорит, что она загуляла. Сначала я думала, что она погуляет и вернётся, но этого так и не произошло. Она где-то бродит уже 7 лет. Представляю, как далеко она могла уйти за это время. Может быть, она заблудилась и не может найти дорогу назад. Хотя скорее всего, она не хочет возвращаться именно из-за меня. Я недостаточно хорошо стараюсь, когда играю на скрипке. Неужели это я виновата, что мама ушла? Когда я думаю об этом, то потом всегда представляю, как будто беру эту мысль двумя пальцами, как берут соринку, залетевшую в глаз, и аккуратно откладываю её куда-то в сторону, подальше от себя. Это помогает, и я уже не так сильно чувствую вину. Но с другой стороны, если бы дело было не во мне, мама, конечно же, взяла бы меня с собой на гулянку. А уж я бы непременно уговорила бы её вернуться назад к нам с папой. Иногда я мечтаю, что мама придёт. Я закрываю глаза, и мне кажется, что раздаётся громкий звонок в дверь. Он не такой обычный, как всегда. Он тёплый и ласковый. Я подбегаю к двери, быстро открываю замок, а там стоит мама.
-Здравствуй, Катенька, котёночек мой, - говорит она, улыбаясь.
А потом наклоняется ко мне и целует в щёку. И кожа у неё тёплая и нежная. А потом я крепко её обнимаю. И всё время повторяю: “Мама, мама, мама!” А она стоит рядом и никуда не собирается уходить, а потом шепчет мне на ушко:
-Мы теперь всегда-всегда будем вместе. Я никуда больше не уйду.
А потом говорит ещё тише, что отменит репетитора и учительницу музыки. А я смогу рисовать и не прятать свои рисунки. Потом я открываю глаза и понимаю, что никакой мамы рядом нет, что она не вернулась и не обнимала меня. И даже звонок в дверь мне просто послышался. Мне становится очень грустно и хочется плакать. И тогда я перестаю об этом мечтать. Я бы поискала маму сама, если бы мне было можно выходить на улицу. Но папа говорит, что там нечего делать.
-Что там делать, на этой улице? Ты знаешь, как это опасно - гулять одной? Вокруг полно бандитов. Детей часто засовывают в машины и увозят. Знаешь это?
Мне становится страшно от этих слов.
-Куда увозят?
-Детей продают. Бывает, ушёл ребёнок гулять и не вернулся, и никто его не видел больше. Лучше сиди дома. Вероятность, что кто-то ворвётся в квартиру гораздо ниже. Самое безопасное это проветривать комнату или гулять на балконе.
Вот только балкона у нас нет. Поэтому у меня практически нет шансов встретить маму. Я даже из окна её не могу разглядеть. С нашего восьмого этажа все люди кажутся маленькими. Вот бы и моя мама была такой крошечной. Я бы завернула её в носовой платок и везде носила бы с собой в кармашке. Жаль, что это невозможно. Когда я была маленькой и ещё ездила в коляске, то тянула руки ко всем проходящим мимо женщинам. Это папа мне рассказал.
-Видишь, до чего она тебя довела? - спрашивал он. - Она сгорела в своих грехах. И тебя за собой тянет. Понимаешь?
Я всегда киваю, когда папа спрашивает о чём-то. Ведь кивок — это единственный правильный ответ, даже если ещё много вопросов. Но мне всё равно хочется к маме. Я часто представляю огонь. Не такой огромный, как пожар, а маленький, который бывает на кончике спички. И мама в середине этого огня становится всё меньше и меньше. И в конце концов от неё ничего не остаётся. Огонь не выбирает, что ему брать, а что оставить, он забирает всё целиком. Когда я думаю об этом, то где-то внутри меня что-то скребётся, как мышка. Я пытаюсь её прогнать, но она всё равно находит себе другую норку, чуть глубже.
По вечерам перед сном, крепко зажмурясь, я пытаюсь представить мамино лицо. Но оно всё время расплывается, и мне никак не удаётся его рассмотреть.

Прогулки

Очень редко, но всё же иногда мы выходим из дома с папой вдвоём, но не знаю, можно ли это назвать прогулкой. Нам приходится ходить в магазин. Конечно, еду папа приносит по вечерам после работы. Но иногда мне бывает нужна новая одежда. Тогда мы идём её покупать. В такое время папа бывает не в духе уже с самого утра.
-Поторапливайся, что встала, как корова? Шевелись!
По магазинам папа ходить не очень любит, поэтому чаще всего просто подходит к кому-то из продавцов и просит что-нибудь показать моего размера, но не платье и не юбку. Такое я категорически отказываюсь носить. Насчёт всего остального мне обычно всё равно. Больше всего я люблю джинсы, они самые удобные. Ещё мне нравятся футболки. А вот свитера я терпеть не могу. Они колючие и из-за них у меня чешется всё тело. А ещё ужаснее - колготки. Они жутко неудобные, вечно сползают, мешают, не понимаю, зачем их продают.  Но самое трудное - это выбирать обувь. Всё, что мне предлагают, обычно жмёт или трёт,  или просто очень жёсткое и неудобное. Я привыкла к тапкам, поэтому долго выбираю.
-Примерь вот эти, - говорит женщина-продавщица, - если не подойдут, я другие принесу.
Сначала папа садится на маленькое кресло и ждёт, глядя в телефон, потом злится.
-Долго ещё? Что ты копаешься? Столько обуви вокруг. Когда я рос, ничего этого не было. Ты обнаглела, судя по всему.
Говорит он это тихо, так что слышно только мне. Я стараюсь побыстрее, но обычно не получается.
А когда папе надоедает меня ждать, он психует, хватает первое, что попалось моего размера, и мы уходим. Он крепко держит меня за руку, и мы мчимся обратно домой. После покупки такой обуви я ещё долго хожу с мозолями на ногах. Но мне нельзя говорить об этом папе. Он не любит, когда я жалуюсь. Бывает, что мы выходим из дома не ради магазина, а ради прогулки. Только очень короткой. 
— Собирайся, гулять идём, — говорит тогда папа, не оборачиваясь. Иногда я даже не сразу понимаю, что он обращается именно ко мне, потому что слово «гулять» не укладывается ни в одну из коробочек, которые есть у меня для его слов. Есть коробка «уроки», есть коробка «уборка», есть коробка «сиди тихо». Коробка «гулять» очень маленькая, почти пустая.
Или он просто говорит:
—  Одевайся, время идёт.
Я никогда не уточняю, сколько у меня времени, потому что очень боюсь, что если промедлю хоть немного, если начну завязывать шнурки слишком медленно или застегну пуговицы не с первого раза, он передумает, посмотрит на часы и скажет, что мы уже не успеем куда-то, или что погода испортилась, или просто что настроение прошло. Такое уже бывало. Он мог вдруг сказать, что мы идём в магазин за новой кофтой, а потом, пока я одевалась, передумывал и говорил, что похожу в старой.
-У меня всего два выходных дня, - всегда добавлял при этом папа, - я не могу тратить своё личное время на твою ерунду.
Поэтому мне нельзя рисковать. Мы молча едем в какой-нибудь парк. Быстро проходим мимо всего самого интересного и где-то в самой глубине парка обычно встречаемся с каким-нибудь человеком. Папа обычно идёт, сверяясь с телефоном, потом ему кто-то звонит, и почти сразу около нас возникает какой-нибудь мужчина.
-Сколько? - вместо приветствия говорит папа.
Точного ответа на этот вопрос, наверное, не существует. Все отвечают по-разному. А потом обращают внимания и на меня.
-Выросла девочка, какая большая.
Не представляю, откуда они все меня знают, но при встрече дарят мне мягкие игрушки. В первый раз, когда мне подарили плюшевого мишку, я была очень рада. Он был такой красивый: коричневый с ярко-красным бантом на шее. У него были мягкие пушистые лапки и голубые блестящие глаза. Мне казалось, что он всё-всё понимает, как живой. На одной лапке у него была заплатка, не из-за того, что с ним уже кто-то играл, а потому что это был такой дизайн.
-Держи крепче, Кэт, - сказал мне тогда папа, - не урони.
Как я могла его уронить? Я мечтала о таком медвежонке. Пока мы добирались домой, я уже успела его полюбить и назвала Микки. Я всё время поправляла ему бантик, гладила по спинке. У меня было столько планов относительно него. Я думала, что теперь мне уже не будет скучно, у меня будет такой мягенький дружок. Папа редко покупает мне игрушки. Он считает это бесполезной тратой денег. Но когда мы вернулись домой от моей радости не осталось и следа. Папа отобрал у меня Микки и забрал себе.
-Дай его сюда, Кэт. Не всё в мире принадлежит тебе. Поиграла, и хватит.
Когда я увидела, что он с ним сделал, то пришла в ужас. Он его просто разорвал, вспорол ему брюшко, а потом просто выбросил его в ведро. Я хотела достать его оттуда и уже протянула руку.
-Не смей, помойная девка. Никогда ничего не доставай из мусорки. Будь выше этого.
 Я думала, что чем-то рассердила папу, и поэтому он так поступил со мной и с мишкой, но не могла вспомнить, что сделала не так. Мне хотелось крикнуть папе, что это нечестно. Ведь это мне подарили мишку. Это был мой Микки. Но я знала, что нельзя кричать. И спорить нельзя. Пришлось промолчать.
С тех пор каждый раз, когда мне дарят игрушку, папа думает, что это его вещь, поэтому забирает её у меня, а потом рвёт. Так он расправился с моим зайчиком, лисичкой, тигрёнком и овечкой. Не могу понять смысла этого, как ни стараюсь. Но мне уже не хочется, чтобы мне что-то дарили. Какой в этом смысл, если всё равно нельзя будет оставить это себе. Хотя однажды всё пошло не так, как рассчитывал папа. Начиналось всё, как обычно. Мы с папой вышли из дома и отправились к метро. По дороге он всё время оглядывался и заставлял идти быстрее.
-Давай, скорее. Мы уже опаздываем.
Мне нравилось ездить в поездах. Я всё время старалась встать, прислонившись к двери, чтобы смотреть на разноцветные огни, которые с огромной скоростью пролетали мимо. Но в тот день я не успевала даже встать туда, куда хотела.
-Кэт, давай руку. Выходим. Быстро.
Я не могла понять, что происходит. Мы пересаживались из поезда в поезд. А один раз даже успели перебежать из одного вагона в другой. Тогда папа позвонил кому-то и сказал, что за ним хвост. Я тогда очень внимательно осмотрела папу. Как говорится, с головы до ног. Никакого хвоста у него не было.
Но папа продолжал упорно врать:
-Говорю же, хвост. Конечно, она со мной. Я знаю правила. Всё, давай.
Когда мы вышли из метро, папа наоборот заставлял меня останавливаться на каждом шагу.
-Кэт, через 20 шагов сделай вид, что у тебя развязался шнурок. Только ничего не отвечай.
Но потом он успокоился, и мы вошли в парк уже без всяких остановок. Вскоре нам навстречу вышел мужчина в коричневой куртке и вязаной шапке. На поводке он вёл собаку. Я сразу нагнулась, чтобы её погладить. Она подпрыгивала и пыталась лизнуть меня в нос. Это было очень забавно. А потом этот мужчина протянул мне Кузю - маленького пушистого цырлёнка. У него на головке едва показывался крошечный красный гребешок. Такой игрушки мне ещё никогда не доводилось видеть. Я уже хотела было по обыкновению сказать “спасибо”. Но мужчина вдруг резко дёрнулся и побежал куда-то к деревьям. Наверное, его собака захотела сделать свои дела, иначе как объяснить, что он помчался не по дороге, а по земле. Но мне было некогда об этом думать, потому что мы тоже припустили бегом к выходу из парка. Папа так крепко сжал мою руку, что было больно. Казалось, что ещё чуть-чуть и мои кости хрустнут и сломаются. От такого быстрого бега мне захотелось пить, волосы лезли в глаза. Я выронила Кузю. Хорошо, что папа это заметил и позволил мне поднять моего цыплёнка.
У выхода из парка около нас затормозила машина, и мы быстро забрались на заднее сиденье. Папа только повторял всё время:
-Давай, кулёма, давай. Быстрее.
В тот день мы переехали на новую квартиру. Она была совсем небольшой, и своей комнаты у меня не было. Кузю у меня опять отобрали.
-Давай сюда, - произнёс он, едва мы переступили порог. Потом прошёл на кухню, взял нож и распорол животик цыплёнку. Он раздвинул дырку и хотел просунуть туда пальцы, но они были слишком большими.
-Иди сюда, Кэт, - позвал он, - ты должна достать то, что там лежит.
Я аккуратно просунула два пальца в животик Кузи, нащупала какой-то острый уголок, схватилась за него и вытащила маленький пакетик. Внутри были какие-то мелкие бусинки. Но я не успела их рассмотреть, потому что папа тут же вырвал находку из моих рук и положил в карман.
-Молодец, хорошая девочка.
Кузю папа выбросил. Зато я целую неделю отдыхала от занятий с Тоштой и Ворчетерпит. Это было чудесное время, потому что мы с папой жили как пещерные люди. Даже свет не включали. Я думала, что и готовить придётся на костре и ждала этого. Но оказалось, что в холодильнике полно тушёнки и кукурузы в железных банках. Но потом мы всё-таки вернулись в свою квартиру. Я была этому рада, потому что не люблю переезжать. Хотя иногда приходится.
 А как-то раз папа привёл меня в музей. Там он тоже с кем-то встречался, но в тот раз мне никто ничего не подарил. И я вздохнула с облегчением. Папа только долго разговаривал с каким-то мужчиной. Но общались они всё время в разных местах. Мы так быстро ходили из одного зала в другой, что я даже не успевала ничего рассмотреть. Непонятно, зачем папа брал меня с собой.

Под кроватью

Кроме воскресенья тоже бывает время, когда ко мне не ходят учителя, можно даже не заниматься онлайн. Это было бы проблематично, я бы сказала. В такие дни к папе наведываются его друзья. А мне приходится запирать дверь своей комнаты и никуда не выходить, даже в туалет. О том, что начнётся ужас, можно догадаться по звонкам в дверь. Они длинные, резкие и нетерпеливые, не похожие на все остальные. Тошта звонила один раз. Сдержанно и коротко. В руках у неё всегда была сумка, из которой осторожно выглядывала папка для нот. Ворчетерпит всегда звонила три раза, будто боялась, что её не услышат с первого раза. А эти звонки были совсем другие, и от них сразу замирало сердце. Папа совсем не умеет выбирать себе друзей. Они очень злые. И очень старые. Думаю, что они и есть дьяволы. Хотя папа говорил, что они приходят по работе. Сначала они шли на кухню, чем-то громыхали и разговаривали о товаре, о каких-то партиях и поставках. И только потом направлялись в комнату. Папа не рассказывал, кем он работает, но я догадывалась, что в каком-то магазине. Ведь именно туда привозят товары. Сама я никогда не спрашивала об этом, ведь лучший вопрос тот, который не задаёшь. Однажды мне удалось посмотреть на папиных друзей через щёлку в двери. Лучше бы я этого не делала. Я успела разглядеть, что их было трое. Один был очень большой и толстый с красным лицом. Волосы его висели сосульками, а когда он открывал рот, были видны его чёрные зубы, огромные, как клыки. У второго на щеке был страшный шрам, а на пальцах нарисованы картинки. Третий был худой, с коричневыми кругами под глазами и с бородой, как у настоящего козла. Когда они заметили меня, то назвали «щенком» и «обузой». Не понимаю, как папа может дружить с ними. Иногда они зачем-то вспоминают обо мне. Тогда я слышу, как они приближаются к двери моей комнаты. От страха у меня всё обрывается внутри.
— Деточка, открой дверцу, — говорит один из них. И от его голоса по всему телу бегут мурашки. Потом они начинают стучать. Но это не просто стук. Они бьют в дверь кулаками, ботинками. В такие моменты мне кажется, что ещё немного, и дверь просто не выдержит и рухнет. Им весело от этого. Они специально пугают меня и дёргают ручку вверх-вниз, вверх-вниз. Я очень боюсь, что они ворвутся и сделают со мной то же самое, что папа делает с моими игрушками — просто разорвут меня на части. В  такие минуты я быстро прячусь под кровать и мечтаю поскорее исчезнуть. Я забиваюсь в самый дальний угол к стене. Под кроватью очень мало места. Хорошо, что я подметаю и мою полы каждый день. Но в углах пыль всё равно есть и она постоянно лезет в нос. Я лежу на животе, закрыв уши руками так сильно, что начинают болеть пальцы.  Чтобы было не так жутко, я закусываю рукав своей кофты. Конечно, я знаю, что уже большая и не должна сосать кофту или палец, но мне так страшно, что по-другому у меня не получается. Я стараюсь не дышать, потому что если издам хоть звук, меня найдут, и мне конец.
-Оставьте её, она уже спит, - раздаётся голос папы.
Мне кажется, ещё немного, эти дядьки ворвутся ко мне и, конечно, тут же вытащат из моего укрытия. Мне становится очень жутко. Когда у меня уже затекает всё тело, я переворачиваюсь на спину. Сделать это очень сложно, потому что под моей кроватью мало места. Если бы его было больше, я могла бы оборудовать себе маленькую комнатку. Иногда я лежу и представляю, что нахожусь одна на необитаемом острове, поэтому еды у меня нет, но я всегда могу полакомиться бананом, который растёт рядом на пальме, просто не хочу. Это помогает мне немного отвлечься, и уже не так сильно хочется есть и пить. Ведь вокруг меня бескрайнее море. Но воду пить нельзя, потому что она солёная. Я ни разу ещё не была на море, но папа говорил, что мы туда съездим. Когда в животе начинает урчать, я притворяюсь, что там поселилась маленькая мышка. Ей хочется выбраться, поэтому она пищит и царапает мой живот изнутри.
-Сиди тихо, - приказываю я ей, - иначе нас найдут и убьют. И ты сгоришь в аду.
Иногда мне кажется, что мышка отвечает:
-Не уйду, мне и здесь хорошо.
А иногда, если становится холодно, я представляю, что сейчас зима. Вокруг снег, и мне чудом удалось найти себе укрытие в небольшой пещерке. Где-то вдали воют волки, грохочут снаряды. А потом решаюсь совершить отважный рывок. Очень тихо и осторожно я выбираюсь из-под кровати, всего лишь на несколько секунд, хватаю одеяло и быстро залезаю обратно. Теперь уже не будет так холодно. Но укрыться полностью не выходит, потому что тесно, но всё-таки становится теплее. О том, чтобы прокрасться на кухню и взять что-то поесть, я боюсь даже думать.
-Эй, кто там в домике живёт, - опять раздаётся за дверью, и я просто леденею от ужаса. Не знаю, как описать моё состояние в такие моменты.
-Открой дверь, чего ты там прячешься? - этот голос так пугает меня.
Мне страшно даже дышать. Если бы мы жили на первом этаже, я могла бы открыть окно и убежать, хоть куда-нибудь. Но мы живём слишком высоко. Мне никак не выбраться, всё, что я могу - это прятаться под кроватью и молиться, чтобы никто не зашёл в комнату. Иногда, чтобы отвлечься, я считаю. Тошта однажды сказала, что в музыке самое трудное — не сыграть ноту, а выдержать паузу перед ней, досчитать до конца такта. Нельзя торопиться, даже если руки сами тянутся начать раньше времени. Она постукивала карандашом по столу — раз, два, три, четыре — и говорила:
— Ты должна понять то, что тишина - это не пустота, это часть музыки.
Бывает, что я кладу скрипку с собой под кровать. И разговариваю с ней. Кажется, что она одна меня понимает. Я боюсь, что когда-нибудь Тошта заберёт её, и та ей всё расскажет. Честно говоря, я немного завидую скрипке. Я же понимаю, что у меня она всего лишь гостит, рано или поздно она отправится к себе домой вместе с Тоштой. А я останусь здесь. Под кроватью. Иногда мне удаётся подготовиться заранее. Папа часто оставляет в шкафу тонкие сухие макароны в квадратных пачках. Но папа и их умудряется приготовить так, что невозможно есть. Тогда приходится грызть их сухими. Для подкроватных дней это самое лучшее, что можно придумать. Поэтому иногда на всякий случай я  уношу их в свою комнату. Тогда мне хотя бы не так сильно хочется есть.
В детстве я очень боялась темноты. Но тогда мне ещё было неизвестно, чего на самом деле нужно бояться. В темноте тебя некому тронуть, если ты один. А вот если не один, тогда да. Но тогда уже не темноты боишься, а того, кто находится рядом. Ближе к ночи за дверью начинается настоящий ад. Папина доброта окончательно исчезает. Он начинает кричать очень громко, как бешеный зверь, колотит кулаками в стены, грохочет и что-то ломает. В такие минуты я молюсь, чтобы папа обо мне забыл, потому что иногда он страшнее любого дьявола. Я осмеливаюсь вылезти из своего укрытия только, когда все уходят, и становится тихо. Но бывает, что мне приходится лежать под кроватью очень долго. Очень-очень долго. Так долго, что я писаюсь. Мне стыдно из-за этого. Но это лучше, чем всё-таки выбраться и выйти из комнаты. Приходится вести себя очень тихо. Так, будто меня вовсе нет. Но это очень тяжело - лежать неподвижно. Руки перестают слушаться, а ноги становятся деревянными. Иногда я засыпаю, но долго спать не могу, потому что мне всё время кажется, что кто-то зайдёт в комнату. Мне нужно быть готовой, чтобы меня хотя бы не вытащили из-под кровати спящую. Не знаю, понимает ли папа, как мне страшно, когда он такой злой. Зачем он всё рушит? Но потом папа успокаивается, я понимаю это по его шагам, по тому, как он кашляет. И тогда мне уже нечего бояться. Я вылезаю из-под кровати и выхожу из комнаты. Однажды после моей ночёвки под кроватью папа сказал мне, что убил бы меня, если бы я вышла. Но не думаю, что это правда. На самом деле он меня любит и даже называет дочкой. Правда редко. Когда я вырасту, буду жить одна. И никогда никого не приглашу к себе в гости.

Опека

Иногда к нам приходят женщины и разговаривают со мной о моей учёбе, спрашивают, как мы живём, что едим. Они приходят из опеки. Обычно их две. Они одеты в одинаковые тёмно-синие куртки. У одной из них всегда пахнет изо рта мятной жвачкой, а на сумке болтается маленький брелок в виде щеночка. Я всегда любуюсь на эту собачку, чтобы не смотреть женщине в глаза. Мне кажется, если мы посмотрим друг на друга одновременно, она увидит отражение того, что происходит у нас под кроватью.
-Как твои дела, Катюш? - спрашивают они. - Чем занимаешься? Ты сегодня ела?
-Всё хорошо, спасибо, - мне приходится улыбаться им. -Сегодня мы пойдём обедать в ресторан, - произношу я тихо.
Мне приходится врать. Папа не объяснял мне, зачем они приходят, но знаю, что это как-то связано с моей гуляющей мамой. Я убираюсь каждый день, поэтому у нас чисто. Но папа не всегда думает о том, что нам надо питаться. Он часто забывает купить что-то, не хочет готовить, и мы едим то, что всегда есть в шкафу. Например, сушёное мясо, лапша быстрого приготовления, чипсы или печенье. По крайней мере, это хотя бы можно есть. Я уже к этому привыкла, а эти две женщины из опеки - нет. Хотя уже столько раз у нас были. Бывает, что с ними приходит полицейский. Тогда папа сжимает кулаки и молчит. Хорошо, что я всегда знаю, что именно нужно ответить. Однажды они пожаловали в тот момент, когда я только что вылезла из-под кровати. Хорошо хоть, что я в ванну успела заскочить, когда папа шёпотом сообщил, кто это звонит в дверь. Так быстро, как в тот раз, я ещё не мылась. Думаю, что справилась минут за 5.
-Ну, здравствуй, - сказал полицейский, когда я вышла из ванной.
-Здравствуйте, - очень вежливо ответила я.
-Чем занимались сегодня с папой?
Этот вопрос застал меня врасплох, потому что я никак не могла вспомнить, какой был день недели. А это ведь важно. Сегодня был день Тошты или Ворчетерпит?
-Мы отдыхали от уроков, а сейчас собираемся с Кэт в магазин, - с улыбкой произнёс папа.
Он шагнул вперёд и положил свою ладонь мне на плечо. Его пальцы больно впились в мои кости. Сразу понятно, что это означало: «Молчи. Только попробуй пикнуть».
Я редко видела, как он улыбается. От этой его улыбки мне становилось еще страшнее, чем от его криков.
-А вчера где были? - продолжал расспрашивать полицейский.
-Я делала уроки и играла на скрипке.
-А соседи говорят, что очень шумно у вас было.
-Да? - с удивлением произнёс папа. - Может, телевизор смотрели.
Только бы они не зашли к папе в комнату. После прихода дьяволов убираться приходится основательно.
К счастью, в тот раз всё прошло гладко. Когда они ушли, папа сказал, что нас сдали соседи, поэтому доверять никому нельзя. Это я и так знала. Но думаю, что выдали нас его гости, которые громко орали, или холодильник, в котором из еды были яйца и кетчуп. Папа каждый раз обещает купить фруктов, овощей, молоко и творог. Но сразу об этом забывает. Больше всего мне нравится картошка, но мы покупаем её редко, потому что, как говорит папа, её нужно чистить, а это долго. Поэтому он часто приносит макароны. А вот их я терпеть не могу. Папа совсем не умеет их готовить. У него получается не еда, а какой-то строительный материал. Если их не съесть сразу после варки, они остывают и превращаются в одну липкую массу. Они буквально застревают в горле и никак не желают проталкиваться внутрь. Я их не ела даже после того, как провела под кроватью два с половиной дня. А есть мне тогда очень хотелось. И пить тоже. Вообще папа разрешает мне выбирать, что я буду есть. Например, он спрашивает:
-Ты будешь сушёное мясо или макароны?
По-моему, выбор очевиден. Как-то раз папа подозвал меня и сказал:
-Кэт, знаешь, когда-нибудь в твоей жизни встретятся люди, которые будут обижать тебя. Смогут ударить, обмануть, предать. Чтобы этого не случилось, нельзя развешивать уши, нельзя никому верить. Слышишь меня? Никому.
Я слышала. И не собиралась никому верить.
-Посмотри, - говорил он мне, подводя к зеркалу в ванной. - Что ты видишь?
-Себя.
-А должна видеть всё. Должна видеть, что я стою за спиной. Должна думать, нет ли кого-то рядом со мной. Понимаешь меня? Не доверяй никому. Даже зеркалу.
Я понимала. И не собиралась никому доверять.
После подкроватных дней наступала тишина, и мне снова нужно было возвращаться к занятиям. И всё начиналось вновь. Приходила Тошта, и мы играли гаммы, изучали пьесы. Снова болели пальцы. Мне хотелось бежать без оглядки, чтобы только не видеть эту скрипку. Потом приходила Ворчетерпит, водила длинным носом по принесённому учебнику и объясняла мне то, что я и сама могла бы прочитать. Потом проверяла мои тетради и, конечно, ворчала.

Задание

Как-то раз Ворчетерпит дала мне очень интересное задание, я даже на миг подумала, что она исправилась, и вдруг полюбила меня. Она попросила понаблюдать за каким-нибудь животным и записывать все мои наблюдения в тетрадь. А потом мы собирались написать сочинение на основе этих наблюдений. Это было так необычно. Мне хотелось поскорее начать наблюдать, но была одна проблема - животных у нас дома не было, и на улицу меня не пускали. Я пробовала выглядывать в окно, но с восьмого этажа трудно разглядеть кого-то. Тогда я решила, что можно наблюдать и за папой. Но это оказалось довольно скучно. В будние дни он работал и возвращался поздно вечером. В выходные обычно сидел дома перед компьютером, лежал или вовсе отсутствовал. Но тем не менее, задание выполнить было нужно. Поэтому я тайно следила за папой и чувствовала себя настоящим детективом. В моём тайном шпионском дневнике одна за другой появлялись записи:
Пятница.
19:20. Объект 1 пришёл с работы и сразу заперся в ванной. На ботинках коричневая грязь. Запах странный (ржавое железо?).
22:00. Объект 1 ещё не спит. Сидит за компьютером и чистит пистолет.
Суббота.
11:00. Объект номер 1 встал с дивана.
11:01. Объект номер 1 отправился к компьютеру.
Пытался включить, но не получилось.
11:15. Объект лёг обратно на диван.
12:14. Объект номер 1 решил ещё раз включить компьютер. Результата не было. Объект ругался.
14:15. Объект номер 1 попытался починить компьютер. Объект громко вспомнил чью-то мать.
15:01. Объект встал и проследовал на кухню, всё время озираясь.
Объект поставил чайник и сел на стул.
Объект прошёл с кружкой в комнату.
Объект пролил весь чай на клавиатуру.
Объект выругался.
Объект тридцать минут искал очки, которые всё это время были у него на лбу.
Я только наблюдала, потому что помнила: культурного человека выдаёт молчание.
20:08. К объекту 1 пришли дьяволы. За ними наблюдать не могу. Прячусь под кровать.
23:00. Мышка в животе урчит. Но её я описать не могу.
Ночь. Дьяволы ушли. Сегодня быстро.
Воскресенье.
6:00. Объект 1 злой. Идём в парк.
?:? В парке объект 2 дал мне зайку с очень длинными ушами.
11:00. Объект 1 зайчика отнял. Порвал, как всегда. Пакетики спрятал.
Я задумалась. Достаточно ли этих наблюдений для сочинения? Похвалит ли меня Ворчетерпит?
Когда я делала эти записи, то не думала, что они могут произвести такой эффект.
-Катя, что это? Это правда? Объект 1 - это твой папа? Какие дьяволы? Ты правда пряталась под кроватью? Тебя обижают?
Вопросы от неё так и сыпались. Я даже не знала, на какой из них сначала ответить, да и нужно ли отвечать. Всё занятие Ворчетерпит смотрела на меня и охала. Она даже забрала мой дневник наблюдений, хотя это была моя единственная тетрадка, в которой можно порисовать. Сочинение мы так и не написали. Все мои старания пропали зря.
Ворчетерпит пришла в воскресенье, хотя в этот день её никто не ждал. Она говорила папе что-то про нечеловеческие условия, что она не может так работать. А потом просто зашла в комнату, тихо поздоровалась со мной, забрала свой учебник и обняла меня, а потом сказала, что больше не придёт. Она меня предала. Мне хотелось плакать, но я терпела. Ну, и пусть идёт. Наоборот, лучше будет. Папа прав. Нельзя доверять и верить.
-Что ты ей сказала, Кэт?
-Ничего.
-Она что-то знает про нас, про наши дела, прогулки?
-Нет, - я чувствовала, что рассказывать правду нельзя.
- Ты уверена?
Я кивнула.
-Допустим. Но теперь ты видишь, как могут поступать люди. Но это не её вина, Кэт. Это порода людей. Как твоя мать.
Я слушала и молчала.
-У тебя есть я, Кэт, твой отец. Только я. Помни это.
Лучше бы Тошта тоже ушла навсегда. Ненавижу скрипку. Теперь, когда Ворчетерпит больше не приходит, мне нужно заниматься музыкой ещё больше.

Поликлиника

Кроме недолгих прогулок в парк или в магазин, мы с папой ходим в поликлинику, где мне нужно побывать у разных врачей. В такие дни папа сильно злится, а я молчу. Не знаю, зачем мы туда ходим. Папа никогда не покупает то, что мне выписывают. В кабинете у доктора он обычно кивает, берёт бумажку с рекомендациями, а по дороге домой выкидывает в урну. Но врачи этого, конечно не знают. Сначала мы должны выстоять очередь, чтобы у меня взяли кровь. Я не знаю для кого мы все её сдаём, но очевидно крови ему нужно очень много.
В одном кабинете врач однажды был какой-то странный. Он отошёл в самый дальний угол кабинета, повернулся ко мне спиной и начал шептать:
— Сорок шесть... Тридцать два...
Я посмотрела на папу. Папа сидел на стуле и смотрел на врача. Я сосредоточилась. Врач снова прошептал:
— Шестьдесят восемь...
Я никак не могла понять, чего он от меня хочет. Врач резко повернулся ко мне, очки у него съехали на кончик носа. Он долго смотрел то на меня, то на папу, у которого глаза в этот момент стали почти чёрными, а потом спросил:
-Она не слышит?
-Вы же врач, вы и определяйте, - рявкнул в ответ папа.
И тут до меня дошло, что нужно врачу, и я выдала:
- Сорок шесть, тридцать два, шестьдесят восемь.
-Слышит всё-таки, - с грустью сказал врач.
Больше мы к этому доктору не ходили.
В другом кабинете меня заставляли наклоняться вперёд и рассматривали мою спину, водя рукой по позвоночнику. В третьем - худая женщина в очках заставила меня встать, закрыть глаза, вытянуть руки в стороны и дотронуться пальцем до кончика носа. Просто? Как оказалось, нет. Моя рука отказывалась на лице находить нос. Я не попала с первого раза, со второго, с третьего, но потом всё-таки справилась. Но это были ещё не все испытания. Когда я села, эта женщина в очках ударила меня молотком сначала по одной коленке, потом по другой. А папа просто стоял и смотрел, как избивают его дочь.
В четвёртом кабинете проверяли зрение. И обычно это просто смешно. Пока врач сидит за компьютером, можно подойти к плакату и прочитать все буквы, которые там написаны: Ш Б М Н К...
Потом я сажусь в кресло напротив плаката, врач показывает буквы, а я их называю быстро и без запинок. Мне пишут, что зрение 100%. Не знаю, какое оно на самом деле, но память у меня хорошая.
Но хуже всего в кабинете у зубного. Вот тут уже никак не обманешь и не спрячешь дырки, даже самые маленькие. Мне больно сверлить зубы, но я терплю и молчу, крепко сжимая в руках бумажный платок. Я не люблю врачей и болеть тоже не люблю. Когда у меня поднимается температура, мне нужно пить горькие таблетки. Одна радость, что в такие дни не приходит Тошта. Но мне приходится выполнять больше заданий онлайн. Папа говорит, что свободное время надо проводить с пользой. Иногда я засыпаю прямо перед компьютером, потому что у меня начинают сильно болеть глаза. Тогда папа будит меня и разрешает лечь в кровать.

Школа

Недавно моя жизнь резко изменилась. Папа сказал, что я теперь буду ходить в школу. Только в пятый класс меня не взяли, как и в четвёртый. Меня взяли во второй. Это было то ещё унижение. Мне предложили выполнить задания по математике и по русскому языку. Я всё знала. Абсолютно всё. Но я не представляла, как это всё записать на листах в клетку и в линейку, которые мне дали. Я быстро написала ответы ко всем задачам. Откуда же мне было знать, что нужно писать ещё и решение, ведь это не было сказано. А по русскому, как выяснилось, я очень медленно писала. Время вышло, а я не успела даже текст переписать. Почему нельзя было просто вставить пропущенные буквы, как в онлайн школе? Я была вне себя от злости. Но мне пришлось молчать. Папа сказал, что этого так не оставит и добьётся справедливости. Но не добился. Выяснилось, что во второй класс мне всё-таки идти придётся.
Школа была рядом с домом, но папа привёл меня туда, крепко держа за руку. Наверное, чтобы я не вырвалась и не убежала. Внизу меня встретила учительница и отвела в класс. Все, кто там были, тут же замерли, побросали все свои дела и уставились на меня. По крайней мере мне так казалось. Тридцать пар глаз смотрели на меня, почти не моргая. Они изучали меня, как диковинную вещь. А я вынуждена была стоять перед ними. Потом мне разрешили сесть, и я почти бесшумно прокралась на самую последнюю парту. Оттуда ничего не было видно. На уроках было очень скучно. Чтобы не уснуть, я достала лист бумаги из пакета и начала рисовать. Пока портфеля у меня не было. Когда я уже решила дорисовать своему медведю пару, ко мне подошла учительница. Она сделала это так незаметно, что я вздрогнула. На миг мне показалось, что она меня ударит.
-Катя, на уроке не рисуют. Где твоя тетрадь?
Тетрадь у меня была одна, и она уже лежала на парте. Я молча открыла её.
-Это тетрадь в клетку, а у нас урок русского языка. Мы пишем в линейку. У тебя есть такая тетрадка? - она показала мне тетрадь мальчика, сидящего впереди. Я помотала головой. Такой тетради у меня не было.
-На перемене мы сходим в библиотеку и получим учебники, - сказала она и отошла, наконец, от моей парты.
Потом она выдала мне тетрадь в такую же линейку, как у мальчика.
-Записывай вместе со всеми предложения, которые я диктую, хорошо?
Я кивнула. И даже попробовала писать, но она диктовала слишком быстро. Поэтому я бросила это занятие. Когда ко мне приходила репетитор, я выводила каждую букву. Писала я без ошибок, но медленно. Из-за этого Ворчетерпит ругала меня и торопила. Но это не помогало.
На перемене мне и вправду выдали учебники. Они пахли чем-то старым и пыльным. Мне не хотелось брать их в руки, но пришлось. На уроках мне было неинтересно, и от скуки я чертила линии на страницах учебников. На переменах тоже нечем было заняться. Ко мне подходили девочки из класса, задавали странные вопросы, но было непонятно, что они от меня хотят. Я обрадовалась, когда можно было идти домой. Быстро собрала свои вещи в пакет и направилась было к выходу, но пакет оказался не очень прочным и угол учебника по математике вылез наружу, как будто высунул нос, чтобы вдохнуть. Из этой дырочки выскочила ручка. Какой-то мальчик пнул её ногой, и она укатилась. Пришлось искать, иначе попадёт от папы. Перед самым выходом меня задержал охранник.
-Эй, подожди, за тобой уже точно пришли?
Я кивнула, хотя знала, что у школы меня никто не ждал. Папа был на работе. Я видела, как других детей встречают за воротами, а мне предстояло идти одной. Об этом мы договорились с папой ещё вчера. Я твёрдо решила, что в школу больше не пойду. Там нечего делать. На уроке чтения у меня глаза на лоб полезли, когда услышала, как читают эти дети. Они допускали столько ошибок. Как им вообще удавалось понимать прочитанное? Я так читала в три года. Единственное, что у меня получалось хуже - так это писать в тетради по русскому. В тот день мне так и не удалось дождаться папу с работы. Видимо он пришёл очень поздно. Утром разговаривать на серьёзные темы было бесполезно, поэтому в школу мне опять пришлось идти. Я решила потерпеть до выходных, а потом поставить перед папой вопрос ребром. Не такой я человек, чтобы заставлять меня делать что-то против моей воли. Я представила, как громко говорю папе:
-Я не намерена больше посещать эту школу. Мне там скучно. Немедленно забери меня оттуда.
В моих мечтах я ещё топала ногой в конце своей речи. Не думаю, что папа ответил бы мне. Зато я вмиг почувствовала, как сильно у меня заболели бы губы после этих слов.
Как вы понимаете, за выходные ничего не поменялось. Нет, я набралась смелости в воскресенье и вошла в комнату к папе. Он сидел за компьютером и что-то читал.
-Папа, - произнесла я тихо.
-Подумай, Кэт, это действительно что-то важное?
Я хотела сказать:
-Да! Это важно! Важно всё, что со мной происходит! Важно, что я не хочу в школу! Не хочу!
Но я промолчала. Как всегда. И просто вышла из его комнаты.
Поэтому на следующее утро мне пришлось снова тащиться в школу. Теперь не только я, но и другие ребята заметили, как мы отличаемся. Я не понимала их, а они не понимали меня. По утрам я стояла у стены перед кабинетом и не знала, зачем они бегают друг за другом, зачем кричат и толкаются. Как-то раз ко мне подошли две девочки из моего класса и спросили, почему я всегда молчу. Они так и сказали:
-Ты что, немая? Эй, ты разговаривать вообще умеешь?
Знаете, что я сказала им в ответ? Ничего. Ровным счётом ничего. И они стали подходить ко мне постоянно, на всех переменах. И всё время спрашивали:
-Ты немая?
А я смотрела в одну точку перед собой и молчала.
Потом их стало больше. Уже не две девочки, а почти весь класс смеялся надо мной. Мне не было обидно, просто хотелось быть дома, где никто не будет меня ни о чём спрашивать, где нет столько людей. Я даже согласна была каждый день играть на скрипке, только бы не ходить в школу.
-Чокнутая! - кричали мои одноклассники, едва увидев меня у школьных ворот. Однажды это услышала наша учительница. Не знаю, что она им сказала, но теперь они больше ничего не кричали мне при встрече. А шептали и толкали, пока никто не видит.
-Ненормальная.
-С пакетом в школу ходит.
-Отсталая.
-Больная.
-Чокнутая.
Становилось невыносимо, но я молчала. И с каждым днём было всё хуже. Однажды после уроков они окружили меня.
-Ты зачем пришла в нашу школу, психичка?
-Что тебе надо?
-Ты откуда такая? А?
Я стояла в середине этого круга и молчала. Я не знала, что мне надо было сделать, чтобы они отстали. А потом они отняли у меня пакет. Мальчик просто подбежал и вырвал его. Они высыпали мои вещи на пол и топтали. Потом толкнули меня, но я не упала, просто ушла. Очень быстро. Вещи я так и не подняла. Хотя знала, что дома мне за это попадёт. Но вечером папа не спрашивал, как дела у меня в школе. Думаю, ему было не до меня, ведь он много работал и уставал.

Разговор

Но однажды я всё-таки решилась. Я проснулась в субботу очень рано и ждала, когда встанет папа. Спустя какое-то время я услышала его шаги. Вот он прошёл в туалет, потом в ванну, вернулся к себе. Пора. Я подошла к двери его комнаты и постучала. Папа не ответил. Тогда я постучала громче.
-Папа, - позвала я.
-Сначала подумай. Это важно?
Я молчала. Это было действительно важно для меня. Уйти сейчас - означало пойти в школу в понедельник и снова терпеть этих мерзких одноклассников. И я решилась:
-Да.
-Вот как?
Папа уже сидел перед включённым компьютером. Он медленно перевёл на меня взгляд. Я почувствовала, как у меня всё сжимается внутри.
-Говори.
Мне хотелось закричать: “Я ненавижу эту школу! Забери меня оттуда!!!” Но я знала, что кричать нельзя.
Вдохнув побольше воздуха, я быстро произнесла:
-Можно я больше не пойду в школу?
Папа молчал, поэтому я продолжила:
-Я обещаю, что научусь хорошо играть на скрипке или на чём скажешь. Я всегда и во всём буду слушаться. Я буду мыть туалет и ванну.
Я чувствовала, что готова на всё, лишь бы туда больше не ходить.
-Закрой рот.
Если бы не эта школа, я бы тут же ушла и никогда не позволила бы себе того, что сказала дальше:
-Если ты не разрешишь, я расскажу опеке про твоих друзей, про то, что ты рвёшь мои игрушки и про то, что я прячусь в комнате.
Я сказала это и сжалась, боясь взглянуть на папу. И тут он меня ударил. По лицу. Со всей силы.
-Пошла вон, - папа сказал эти слова с такой злостью, что я не посмела ослушаться.
Я ушла. Папа не разговаривал со мной все выходные. А вечером в воскресенье он пришёл ко мне в комнату.
-Никогда впредь не говори мне таких слов, поняла?
Я кивнула. И он продолжил:
-Если опека про что-то узнает, мне ничего не будет. А тебя заберут в детский дом. Думаешь, там будет лучше, чем в этой школе? По-твоему, там не обижают?
Я молчала.
-Но только из школы ты возвращаешься домой, а оттуда уже не вернёшься.
Сказав это, папа вышел из комнаты.
Я обычно не плачу. Но в тот вечер я не смогла сдержаться.
Тогда я ещё не знала, что победила. В школу в понедельник мне идти не пришлось. Я снова занималась онлайн. И вы не поверите, ко мне вернулась моя Ворчетерпит. Она даже обняла меня, точнее попыталась. Я отстранилась от неё, потому что не знала, как ей теперь доверять. Ведь однажды она уже предала меня. Но я была так счастлива, что не нужно было ходить в эту школу, что готова была простить весь мир.

Перемены

Это был первый раз, когда я смогла чего-то добиться. Папа даже женщинам из опеки объяснил, почему я не хожу в обычную школу.
-Она попыталась. Её взяли во второй класс, хотя знания на пятый. Понимаете? Ей плохо там. С ребятами не сложилось. Я не буду через неё переступать. Онлайн дети тоже учатся.
Папа так и сказал, что не будет через меня переступать. Значит, он меня всё-таки немного любит.
И мне было уже неважно, что ему ответили, и что ещё он говорил. Самое главное я уже услышала. Мне очень хотелось обнять папу, но я не решилась. На этом можно было бы и поставить точку в этой истории, если бы не одно но… Папа перестал меня брать с собой гулять в парк. Это было подозрительно, потому что мы всегда ходили на такие прогулки вместе. Но однажды в воскресенье папа принёс игрушечного кота. Серого, с белой полоской на лбу. Я нашла его в мусорном ведре. Не то, чтобы я специально рылась в мусорке, просто хотела посмотреть, что там. Ещё днём ничего не было. И вот к вечеру оказался этот пушистый котик. У него была разодрана спинка, но это не очень его портило. Мне пришлось положить его обратно, хотя очень хотелось оставить его себе. Почему папа всё выбрасывает? Если ему не нужны игрушки, почему он не отдаст их мне? Но к такому я уже привыкла. Самое странное я увидела в холодильнике в одно воскресное утро. Там была еда. Много. Очень много. Там хватило бы на целую толпу. А потом папа сказал, что это можно брать и есть. Другими словами это всё было для нас. Я-то думала, что он ждёт гостей, но нет. Мы пировали всю неделю, пока продукты не закончились. В субботу пришла Тошта и после занятия забрала скрипку. Тогда я не обратила на это внимания. Но я же не знала, что произойдёт дальше.
В понедельник я раздумывала, чем бы мне позавтракать. По привычке открыла холодильник и ахнула. Он опять был полный. Но когда я, обернувшись на шум, увидела папу, тогда я по-настоящему удивилась. Он не пошёл на работу. Он был дома. Вот это да.
-Нам надо поговорить, Кэт, -сказал папа.
Я села на табуретку и приготовилась слушать.
-Скоро мне придётся уехать на несколько дней. По работе. Ты ведь справишься одна?
Я кивнула. Ещё никогда мне не приходилось оставаться одной так надолго.
-Тебе будут говорить про меня гадости, но ты не должна никому верить. Только мне. Понимаешь меня?
Я снова кивнула. Но не знала, что ответить.
-Я вернусь за тобой. И найду, где бы ты ни была.
Он никогда не говорил мне таких слов, поэтому чувствовала, что должно произойти что-то особенное, то, чего раньше никогда не было.
Мы сидели на табуретках и смотрели друг на друга. И тут папа взял меня за руку. И при этом мы остались сидеть, то есть мы никуда не пошли. Он никогда не брал меня за руку просто так. А днём папа повёл меня на прогулку в парк. Я шла с обречённым видом, уже зная, что сейчас произойдёт. Мы с кем-нибудь встретимся, потом поедем обратно. Дома папа отнимет игрушку, поэтому имя ей можно не придумывать. Но в этот день мы шли медленно, не торопясь. Папа купил мне мороженое. Я даже прокатилась два раза на карусели. Это такой аттракцион, под названием “Ветерок”, где сиденья на длинных цепочках.

Пропажа

А во вторник, когда я проснулась, папы уже не было дома. Ворчетерпит тоже не приходила, хотя это был её день. Я думала, что он вернётся вечером, как обычно, но этого не произошло. Мне хотелось лечь пораньше, чтобы быстрее наступило завтра. Но на следующий день папы тоже не было. Даже Тошта не пришла. Это было очень странно. Она меня тоже бросила, ну и ладно. Можно жить и одной. Еды у меня хватит. Я пыталась вспомнить, что сделала не так. Неужели папа тоже загулял, как мама? Может, что-то случилось? Я ждала его у окна до поздней ночи, рискуя получить по шее из-за того, что не легла вовремя, но он так и не вернулся. А на третий день пришли две женщины из опеки. Но я им не открыла. Папа говорил, что без него, никого впускать в дом нельзя. Когда они ушли, я вздохнула с облегчением. В пятницу они пожаловали уже с полицейским. Папа должен был уже вот-вот вернуться. Он никогда не оставлял меня так надолго. Думаю, он объяснит сам, почему я не открывала. Но папы не было, а они стали не только звонить в дверь, но и стучать. Вы не поверите, но наш замок в двери щёлкнул. Когда я поняла, что они сейчас вломятся в квартиру, то быстро юркнула под кровать и решила не вылезать до их ухода. Мне было очень страшно. Я старалась не плакать и даже не дышать и изо всех сил надеялась, что тут меня не найдут.  Но они нашли меня каким-то чудесным образом. Когда я увидела лицо женщины из опеки, которая нагнулась ко мне под кровать, то зажмурилась и вцепилась обеими руками в ножку кровати. Я очень хотела, чтобы они ушли и оставили меня в покое. Но нет.
-Катюш, вылезай. Давай поговорим?
Я молчала.
-Не бойся меня, я не причиню тебе вреда и не обижу.
Я молчала.
-Катенька, ну, что ты, давай, нам ехать надо.
Но я знала точно, что мне никуда не нужно. Я хотела закричать: “Уходите!!!” Но не могла, и поэтому молчала. К горлу подступил комок, стало трудно дышать, но я терпела.
-Катюш, не бойся, маленькая.
Две женщины уговаривали меня на все лады. Но я и не думала их слушаться.
И тут заговорил полицейский:
-Кэт, вылезай, хватит.
Он сказал: “Кэт”.

СРЦ

Я вылезла. И тут же об этом пожалела. Мой мир рухнул. Они стояли передо мной, как три великана и смотрели то на меня, то друг на друга.
Одна женщина присела на мою кровать и заговорила:
-Катюш, папа больше не придёт. Ты будешь жить в другом месте. Можешь взять с собой всё, что хочешь.
Я смотрела на неё и не могла понять, что она говорит. В голове вертелось: “не придёт, не придёт, не придёт, …” Никому нельзя верить, никому нельзя доверять. Как может папа не прийти? Пусть лучше бьёт меня, пусть друзья его приходят каждый день, пусть рвёт мои игрушки, только пусть вернётся ко мне. Я стояла, не двигаясь. Волосы лезли в глаза. Мне уже не хотелось слушать, что говорят эти женщины. Мой папа не придёт.
-Ты хочешь взять что-то с собой?
Я молчала.
-Если нет, то пойдём.
-Надо собрать её вещи. – Одна из женщин достала большой пакет и положила туда мою одежду.
-Выходи.
Идти мне не хотелось. Я схватила рукой кусок одеяла и крепко зажала его в кулаке. Но их это не остановило, они тянули меня за собой.
-Пойдём, давай.
Полицейский взял меня на руки. Мне пришлось отпустить моё одеяло. Из квартиры напротив вышли соседи. Они смотрели на меня, и у них были такие странные лица. Мне хотелось вырваться и спрятаться обратно под свою кровать. Но было уже поздно. У подъезда стояла машина. Мы сели туда и поехали. Я смотрела в окно и надеялась увидеть на дороге папу. Он должен же быть хоть где-то. Вдруг он ещё не очень далеко ушёл. Очень скоро мы приехали и вылезли из машины. Меня буквально вытолкнули из неё. Мы подошли к красивому трёхэтажному зданию. Внутри пахло едой, было душно. Вышла какая-то женщина.
-Приехали уже?
-Да, принимайте пополнение.
Женщины подписали какие-то бумаги и ушли. Меня привели в какой-то кабинет, как у врача. Зачем-то взвесили, измерили рост. Покопались у меня в голове. Это было неприятно.
-Вшей у тебя нет, - сообщила женщина в белом халате, наверное, врач или медсестра. - Теперь давай тебя послушаем. Хрипов нет. Измерь-ка температуру.
Я была здорова.
-Ты есть хочешь? Пойдём, покормим тебя.
Мы спустились по лестнице и оказались в большом помещении, как в школе, в которую мне пришлось ходить. Это была столовая. Мне дали кашу и чай. Но есть я не стала. Не хотелось.
-Ну, что? Привыкай. Здесь у нас все хорошо едят.
Я думала, что мне дадут по губам, потому что отказалась есть.
-Не хочет, пусть не ест.
Подошла ещё одна женщина.
-Пойдём. Как тебя зовут? Не переживай, привыкнешь. Ребята у нас тут все хорошие.
Мы снова пошли по лестнице, но теперь уже вверх. Поднимались мы долго. Потом оказались в длинном коридоре с множеством дверей, как в поликлинике. Мы прошли мимо огромного зала с большим количеством игрушек, как в магазине.
-Давай, проходи. Это теперь твоя комната.
Было странно это слышать. Я огляделась и насчитала четыре. кровати. Это означало, что комната совсем не моя. Кроме кроватей здесь были четыре тумбочки, два больших письменных стола и четыре узких шкафа.
-Сейчас девочки на занятиях, но ты познакомишься со всеми позже. Ты можешь располагаться тут.
Пакет с моими вещами уже стоял у одного из шкафов.
Немного позже меня отвели в кабинет к психологу. Там были занавешены окна. На полу лежал большой ковёр. Стоял небольшой стол и три стула.
-Проходи, присаживайся. Меня зовут Пушистя Пальмовна.
На самом деле её звали как-то по-другому, но я не запомнила. Имя, которое я дала, подходило ей гораздо больше, ведь у неё была такая волосатая, мохнатая и мягкая кофточка. Мне очень хотелось потрогать её. Но я знаю, что этого делать нельзя. А ещё на голове у неё была причёска в виде пальмы.
Она была намного старше моего папы. Думаю, ей было сорок пять или даже больше.
-А тебя как зовут? - продолжала психолог.
-Катя.
Я старалась не смотреть ей в глаза и разглядывала стены.
-У тебя очень красивое имя. Расскажи мне о себе всё, что тебе кажется важным. Сколько тебе лет? С кем ты жила? Что ты любишь делать?
Эта женщина была очень мила со мной. И мне захотелось рассказать ей обо всём. Но я молчала.
-Вижу, ты пока не готова разговаривать. А хочешь порисуем?
Я посмотрела на неё, не шутит ли.
Психолог протянула мне лист бумаги и карандаши. -Нарисуй свою семью и дом.
Я взяла чёрный карандаш и нарисовала дом. Он получился такой маленький, что в него никто не смог бы поместиться. Поэтому я нарисовала папу рядом с домом. Немного подальше изобразила себя. Я получилась страшная и лохматая. Немного подумав, я пририсовала маму рядом с собой. На рисунке выходило, что я крепко держу маму за руку, а её кто-то чёрный тянет вниз. Это были её грехи. Так как мама в них горела, я закрасила её полностью чёрным. А потом и себя. И папу. И наш дом.
После этого я покосилась на психолога и приготовилась, что сейчас получу по шее. Но этого не произошло. Она убрала мой рисунок в папку. Это меня очень удивило. Пушистя не выбросила его, как это сделал бы папа. Она хотела его сохранить, значит, он понравился ей.
В одной комнате со мной было две девочки. Четвёртая кровать пустовала. В первую ночь, когда меня только привезли сюда, я слышала, как плачет младшая из этих девочек. Почти беззвучно. Она всё время повторяла:
-Мама, мама…
Мне хотелось её как-то успокоить. Но я не знала, что говорят в таких случаях, поэтому просто сказала ей:
-Заткнись.
Я слышала, как встала со своей кровати другая девочка, как она шептала маленькой:
-Успокойся, не плачь, скоро тебя заберут.
Но её никто так и не забрал. И это ещё раз подтверждало, что папа был прав. Никому нельзя верить.

Посетитель

Я живу в СРЦ уже очень долго. Это такое место, куда привозят детей, если дома у них что-то произошло. Вот как у меня, например. Мой папа пропал, поэтому я здесь уже целых две недели. Здесь за нами смотрят воспитатели. Они сказали, что если мой папа не придёт за мной, и не найдутся другие родственники, то меня сможет забрать новая семья. Но для этого надо подождать. И я ждала. Девочки, которые жили со мной в одной комнате, всё время лезли ко мне со своими детскими играми. А когда поняли, что общаться я не буду, стали называть букой. Но мне было всё равно. Мне больше нравилось читать книги. Оказалось, что их тут очень много. И их можно брать без разрешения, когда захочешь.
Сначала мне тут было очень трудно. Я никак не могла привыкнуть, что в столовую нужно приходить целых четыре раза в день. Однажды после завтрака я увидела поднос с хлебом и набила им полные карманы, чтобы хватило до вечера. Откуда мне было знать, что потом нас позовут обедать. Но сейчас я привыкла, и просто жду папу.
Обычно к нам не пускают гостей. Но бывает, что к некоторым детям приходят ненадолго родители. Я видела, как неделю назад одну девочку забрала домой мама. Насовсем. Не думаю, что я была рада этому. Мне тоже хотелось, чтобы однажды за мной пришёл папа. Если бы он знал, что я снова во втором классе, то непременно забрал бы меня отсюда. Но однажды случилось кое-что совершенно необыкновенное.
-Катя, к тебе пришли!
Воспитательница прямо так и сказала: “к тебе”. Я даже не поверила. За мной пришёл папа! Наконец-то! -Это женщина, - шепнула она.
Глаза мои раскрылись от удивления. Может быть, это пришла Ворчетерпит, чтобы навестить меня. Или Тошта принесла мне свою скрипку, чтобы я не разучилась играть. Когда я вошла в кабинет к заведующей, там сидела Пушистя Пальмовна и какая-то незнакомая женщина.
-Катюш, проходи, присаживайся.
Я прошла чуть ближе к ним, но садиться не стала. У этой женщины были светлые волосы, забранные в пучок, и от неё очень вкусно пахло.
-Катя, ты меня, конечно, не помнишь, я сестра твоей мамы, твоя тётя.
Мамы! Она сказала: Мамы!
-Меня зовут Рита, - голос женщины мне очень понравился. Он был нежным и мелодичным. Если, конечно, так можно сказать про голос.
Мне хотелось спросить, где моя мама, почему она не пришла, но я побоялась. Женщина села передо мной на корточки и сказала, что скоро меня заберёт. Интересно, куда? К маме? И почему я не могу уехать с ней сегодня, раз она моя тётя? И где она была раньше?
Выяснилось, что ей нужно собрать кучу каких-то документов. Но она сможет навещать меня. И вы не поверите, она правда ко мне приходила. Мы ходили гулять вдвоём, но не как с папой. Она рассказывала мне разные истории. О себе. О жизни. Я узнала, что детей у неё нет. Только я - племянница. А ещё она рассказала, что очень долго искала меня, иначе бы раньше забрала меня от папы. Но не думаю, что он бы ей это позволил. Если бы тётя Рита пришла к нам, то скорее всего мы с ней вдвоём бы прятались под кроватью. А места там не так много. Мне хотелось узнать у неё про маму, но я никак не решалась спросить.
А потом я услышала разговор Пушисти Пальмовны и заведующей.
-Где она раньше-то была? Ребёнок семь лет под кроватью без матери жил.  Это был голос нашего психолога. Я сразу поняла, что речь идёт обо мне.
-Он на суде признался, что прятал девочку от её родни. Они же переезжали. А когда Маргарите Алексеевне удалось их найти однажды, он начал угрожать. И ладно, если бы ей самой. Так он запугивал, что Катю убьёт.
-Кошмар какой! Я думала, такое только в фильмах показывают.
Я слушала. И не верила. Не мог мой папа так говорить.
Через месяц меня вызвала к себе Пушистя Пальмовна и сказала, что документы готовы, и я могу поехать с тётей Ритой к ней домой.
-Катенька, ты что, не рада? - спросила Пушистя.
Я была рада. Наверное. Но мои мысли не давали мне покоя.
-Тебя что-то тревожит?
И я решилась задать вопрос, который беспокоил меня больше всего.
-А кровать у неё большая? Под ней будет место?
-Какое место? Ты о чём?
-Чтобы прятаться.
-Тебе больше не нужно будет прятаться, - сказала Пушистя Пальмовна так тихо, что я почти не слышала её.
-А папа? Вдруг он меня не найдёт?
-Папа пока не сможет приезжать к тебе. Его не будет долго. Он в тюрьме.
Я ещё не знала этого слова, но поняла, что папа меня не заберёт.

Новый дом

Квартира у тёти Риты была большая и светлая, совсем не такая, как у нас с папой.
-Проходи, Катюнь. Вот, смотри, это твоя комната. Нравится?
На самом деле это помещение сложно было назвать комнатой. Это был гигантский зал с розовыми обоями в мелкий цветочек. На потолке была огромная люстра со смешными висюльками. А кровать была такой большой, как будто на ней спать буду не я одна, а ещё человек десять. Вообще всё в этой комнате было огромным. И шкаф, и стол, и кресло, и тумбочка.
А в углу около окна стояла этажерка с игрушками. Я таких кукол никогда не видела.
-Мы сходим в магазин, купим тебе одежду и всё, что ты захочешь, - улыбнувшись, сказала тётя Рита.
Жаль, папа не видит всю эту красоту.
Ночью я почти не спала, вздрагивала от любого шороха. Мне казалось, что придут дьяволы и найдут меня здесь. Хорошо, что кровать в этой комнате была такая большая и под ней было много места. Я спустила туда подушку и одеяло и только тогда уснула.
-Катюша, Катенька, ты почему здесь?
Я проснулась из-за того, что тётя Рита гладила меня по руке и звала.
-Ты что, маленькая моя? Вылезай. Пойдём умываться и завтракать.
Пришлось вылезти. На столе было столько еды, что мне показалось - у тёти Риты будут гости. Но это всё было для меня. И омлет, и каша, и мармелад, и вафли, и печенье, и даже сухой завтрак с маленькими колечками на упаковке. Когда тётя Рита вышла я быстро затолкала печенье себе в карман про запас. Неизвестно же, когда в следующий раз будет еда, а я в этом доме ещё ничего не знаю.
Но в тот день печенье мне не пригодилось. Зато вскоре оно напомнило о себе.
-Катюш, что это?
Тётя Рита решила постирать мои штаны и обнаружила в кармане моё печенье. Я думала, что получу за это. Но она просто взяла меня за руку и сказала, что я могу в любое время прийти на кухню и взять всё, что хочу.
А потом мы пошли за покупками. Мне купили всё, что я попросила. По правде говоря, мне не верилось в это. Взрослые обычно не говорят правду. Поэтому, увидев в магазине огромную пачку ярких фломастеров, я просто так, не ожидая, что они станут моими, протянув руку к ним, произнесла:
-Можно?
-Конечно, - ответила тётя Рита и быстро положила их в тележку.
-Ты любишь рисовать? - спросила она.
-Да.
И тогда она взяла для меня большую белую бумагу. Листы были плотные и немного шершавые.
Больше я ничего не просила. Но тётя Рита всё покупала и покупала. Она просто брала что-то и спрашивала:
-Нравится?
И когда я кивала, складывала в тележку. На кассе мне показалось, что нам столько вещей просто не продадут. Но нет, продали. Дома у тёти Риты я прежде всего села рисовать. Я никогда не видела таких цветов, которыми рисовали эти фломастеры. Они были необыкновенные. Некоторые из них были тонкие, какие-то потолще, некоторые очень толстые и даже с кисточкой на конце.
-Катюш, я тебе хочу показать кое-что, - сказала тётя Рита и села на огромную кровать. В руках у неё была большая папка.
-Это альбом с фотографиями. Посмотри, это я маленькая. А это твоя мама, - и она показала на маленькую девочку в платьице на фотографии. Малышка смешно нахмурила бровки, выставив вперёд нижнюю губу.
-Видишь, как на тебя похожа. Твоя мама была младше меня на три года. А здесь мы в школе, - тётя Рита перевернула несколько страниц и продолжила рассказ. - Она тоже любила рисовать, как и ты, - сказала она, улыбаясь.
Она всё говорила и говорила. Я слушала внимательно и с интересом рассматривала фотографии.
-А здесь она…
-Папа, - произнесла я, увидев папу с молодой и очень красивой девушкой в белом пышном платье.
-Здесь они сразу после свадьбы. А здесь ты в кроватке.
Я узнала свою колыбельку, которую выбросил папа, только комната была совсем другой.
-Но счастлива твоя мама была недолго. Она узнала, что твой папа был связан с очень тёмными делами и захотела тебя забрать. Но он не позволил. Он стал обижать её. Очень сильно.
Но я не верила. Я слушала тётю Риту и не верила, что мой папа мог обидеть кого-то. Он хороший и добрый.
Я всё ждала, когда же тётя скажет слова: загуляла, сгорела, но она этого не говорила.
-А потом твоя мама очень тяжело заболела и умерла. Тебе тогда только исполнился год. Я хотела тебя забрать, но суд решил в его пользу. Он переехал в другой город. Я много раз пыталась добиться хотя бы встреч с тобой. Но это долгая история. И только недавно смогла тебя увидеть, когда получила письмо из опеки.
В глазах у тёти Риты были слёзы. Почему? Я её обидела?
Она сказала, что мама умерла. Это слово было такое короткое и такое страшное. Моя мама не бросила меня, не сгорела. Папа обманул меня. Почему? Зачем? Как? Он же хороший. Он не мог. Неужели? Все эти мысли летали и гудели в моей голове, как пчёлы. Я хотела броситься под кровать, зажать уши, чтобы не слышать этих пчёл. Но потом тётя Рита взяла меня за руку, я взглянула на неё и подумала, что под кровать пока не полезу.