Банник

В один прекрасный зимний вечер, когда за окном не падает снег, но луна сыпет блеск на снег, в одной деревушке было очень весёлое настроение. На улице никого: ни одно око не глядит на зимнюю красу. Куда же подевался люд? Все укрылись в домах своих. Не особо понятно, отчего народ укрылся, будто сова в дупле, но давайте же заглянем через окошки.

В одной избе одна семья пела и плясала так, что дом прыгал, словно заяц с повреждённой лапкой; в другой собралось три мужа и три жены. Такие были любовные куры, что одному мужу чужая жена огромный кусок картофеля сунула в рот, а тот, не давясь, проглотил! А пахло так, что прищепкой затыкай нос, как рот рукой! Вот же дивно пахнет водка из уст их, что окна пропотели и не видать ничего более. В иной же избе собрались и молодые, и седые мужички: одни рыдали с рюмкой в три пальца, а другие так смеялись, что охрипли и слезами ослепли, мотая пред лицом своим бумажки, будто веером. Одним словом, запах везде один и тот же, что хоть к какому окошку сорока не проползёт — хмель лучше пугала. Что за праздник такой?.. Слава Богу, что русский человек хотя бы знает меру. А кто не знает, того и выкопать человек не в силах.

В одной такой избе пил водку с мужиками и бабами Лёшка Башмак. Хилый паренёк был — ему тогда только двадцать исполнилось. Не успел плод дозреть, а уж черви полезли. Чёрные волосы его были растрёпаны, как кусты; рубаха на нём вся в томате и чёрт знает ещё в чём; портки такой же натуры, как рубаха, а лаптей и не было вовсе — забыл в прихожей. Его пальцы на ногах посинели, но кровь в его жилах такая горячая была, как кожа человека на летней жаре. Горяч же он был, потому что проиграл он мужикам свои деньги, а остался только с одним несчастным и одиноким рублём. Бабы над ним такой смех подняли, что он, не краснея, тоже смеялся. Чёрт знает, над ними смеётся или над собой смеётся?

Лёшка Башмак же был человек вольный и не дурак, и не умный, а просто простодум: любил волю, еду, гулянья и карты, пусть даже если никогда в них не выигрывал. Башмаком же его прозвали оттого, что каждый раз, когда напьётся в гостях у мужиков и у друзей своих, то он оставлял им башмаки, лапти и всякую обувку на память. Один раз его товарищ ругнулся перед ним над тем, что у него уже столько лаптей и башмаков накопилось, сколько в колодце зимой воды не бывает. Лёшка же лишь обещал, что придёт их забрать, но каждый раз выходил из гостей кривой и без обуви. Дивный был этот паренёк в то время! Хоть и выглядел он всегда кривой, будто осколок стекла, но душа его была светлая. Не пройдёт мимо церкви или храма без молитвы и поклона (его просто туда не пускали в его обыденном состоянии); в доме у него стоят иконы Творца, Божией Матери и Николая Чудотворца, а на полке у него — Святое Евангелие, покрытое пылью, но на котором всегда видны отпечатки пальцев. Но довольно о нашем герое, а лучше приступим к истории!

В тот день он был в гостях у своих товарищей, с которыми он всегда весело проигрывал почти все свои деньги. Тогда их мужики протопили баню. И когда Лёшка Башмак в конце концов остался с одним рублём, каждый из них по очереди шёл в баню (а кто-то и вовсе со своей бабой...). Настало время теперь Лёшке отправиться и отмыть от себя всю скверну.

Прибыл он в баню и давай мыться и веником себя парить. Чёрт знает, какая там была температура, но, ей-богу, всякий мог в обморок упасть... Пока он мылся, из печи кто-то вылез. Это был маленький старичок, размером с тыкву. Такой худющий, что аж рёбра видны и иные кости, будто он не ел три месяца. Волосы его были длинные и борода такая же. Лёшка не сразу его увидел, потому что, пока парился, пел песни так, будто у него во рту вода и слова не выговариваются. Но всё-таки, протерев глаза, он увидел этого маленького старика.

— Господи, помилуй! — вздрогнул Лёшка. — У нас никакого деда в доме не было! Откуда ты, старче?

— А ты, я вижу, не понял, — ответил старичок.

— Да я будто лишний грамм выпил...

— Эх ты, дуралей! Чай не видишь, что ли, кто я?

— Вижу.

— Ну?

— И!

— Что?

— Я в тебя сейчас уголь кину! — начал ругаться старичок.

— Да погоди ты со своими углями! — ответил Лёшка. — Ты сначала скажи, кто ты? Дедушка чей?

— Какой я тебе дедушка! Банник я, дубина!

— Банник?

— Да, банник.

— Какой такой банник?

— Ох, дубина... — ударил себе по лбу банник и хотел уже взять раскалённый уголь.

— Э, старик, брось это дело! Ожог ещё какой-нибудь получишь, а врач у нас здесь дубина.

— Да поди всякий раз лучше тебя будет.

— Отчего это? Чем я не люб?

— Это мне говорит мужик, который не знает банника...

— Ну и пусть, что я немного или чуть хлеще пьян! Рассудок мой ещё, это самое, при себе.

— Я тебе его сейчас ещё лучше сделаю!

— Да ладно тебе! Ты лучше скажи, чего ты тут делаешь?

Тут банник посмотрел на него с поднятыми бровями, вздохнул, сказал себе: «Ну, ничего не поделаешь!» — и ответил Лёшке:

— Живу я тут. Слежу за тем, чтоб порядок был.

— Хах, выдумал ты мне тут ещё! — рассмеялся и хлопнул по ноге Лёшка.

— Отчего же выдумал?

— Да как же тут жить-то можно? Под полкой?

— Нет, за печкой, — но Лёшка лишь только рассмеялся, схватив руками свой трясущийся живот.

— Хорош ржать!

— Ой, не могу, Боже!

— Я тебе сейчас как... — и начал кидаться в Лёшку раскалёнными углями.

Лёшка начал бегать по бане, роняя всё, что попадалось ему под ноги, и банник так разгневался, что стал ещё на три размера больше, взял Лёшку за шиворот и начал подносить к печи. Лёшка кричал, чтобы он прекратил дурью заниматься, и молил Бога о прощении. Он кричал товарищам, просил у банника прощения, но банник, окунувшись в свой гнев, как в воду, не слушал его и прислонил Лёшку к печи. Тот начал кричать, визжать и дрожать, будто голый вышел в лютый мороз, но... он проснулся.

К нему пришли мужики, вынесли в предбанник и облили холодной водой. Стали его спрашивать, что случилось, и вскоре они поняли, что он просто упал в обморок от перегара. Но Лёшка немного запаниковал, начал рассматривать себя, затем зашёл в баню, начал разглядывать везде, но никого не нашёл. Он стал говорить о том, что здесь было и кто здесь был, но мужики только обменялись взглядами с поднятыми бровями. «Видно, не отошла водка ещё!» — подумали мужики и ушли с Лёшкой, который вскоре, как ни странно, начал уже просто смеяться.

А время уже было утро: солнце начинало восходить, птицы начинали репетировать свои утренние симфонии, а банник за печкой лишь промолвил:

— Для него и показаться ещё! Тьфу! И ещё такой хохотун! И чего это он над собой смеётся? Чёрт его знает!