Хорошая девочка

Он пришел в наш десятый "А" в середине второй четверти откуда-то из школы другого района, а в начале третьей я поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно. Гордость мамы и папы, круглая отличница, уверенно идущая на медаль, отрада учителей и пример для подражания, я впервые влюбилась– горячо, отчаянно- слепо, до красных щёк и потных ладошек, до бессонницы и корявых стишков собственного сочинения, до длинных писем, мелкие клочки которых толстым слоем устилали потом дно корзинки под письменным столом. Мир в один момент просто перестал без него существовать.
Я не понимала что со мною происходит: почему когда его нет рядом мне  нечем дышать, а когда он оказывался в поле зрения ноги становились ватными и сердце застревало где-то в горле.
Одноклассницы сначала ехидно подшучивали– вляпалась наша медалистка!–
Но со временим стали сочувствовать и чем дальше, тем больше.
Может потому, что я не была зазнайкой, списывать всем желающим давала регулярно, знаниями не кичилась, чужие секреты не болтала.
Близких подруг у меня особо не было, времени хватало лишь на уроки, музыкалку и репетитора по английскому– у папы была мечта об инязе для меня и непременно в столице и я послушно старалась оправдать его ожидания изо всех сил.
Женька же ничем не блистал, был обычным троечником середнячком, внешность тоже так себе, но! Когда он молча смотрел на мир своими серыми глазами там были такие тепло и доброта, что хотелось плакать.
На меня так не смотрел никто. Мама говорила: "Если будешь хорошей девочкой получишь то или это",  а папа вторил: " Ничего в жизни не даётся человеку просто так! Любовь надо заслужить!" Я им верила.
Первый раз Женька подошел ко мне и заговорил на большой перемене, когда я, выскочив на минутку во двор, кормила уличную кошку недоеденной столовской котлетой.
Он присел, погладил рыжую спинку, и глядя на меня снизу вверх, буднично произнёс: "Пойдем в кино?"
Я растерянно теребила фартук, лихорадочно соображая, что ответить.
В голове гулко бухало, уши заложило, мне казалось ещё чуть-чуть и я грохнусь в обморок.
А Женька, стоя рядом, беспечно улыбался, глядя на кошку и вдруг чуть качнувшись, коснулся плеча.
Меня как током шибануло.
Еле-еле просипела пересохшими губами:"А как же уроки? Ведь не кончились?"
Женька,  рассмеявшись свистнул:" А мы фьють! И нет нас!"
Я только обессиленно кивнула, соглашаясь. И ведь знала, что нельзя. Что не имею права. Что так хорошие девочки не поступают. Но он был рядом, на расстоянии вытянутой руки, и тепло его взгляда согревало меня, заливая душу радостным светом.
А потом...
Мы оба сошли с ума. Гуляли, придурялись, болтали обо всём на свете, мечтали, спорили, ругались, соглашались...
Целовались, смеясь, и смеялись, целуясь.
Мы были единым целым со всем миром, со всей Вселенной.
Переходы и подъезды, кафешки и чужие дворы, лавки в старом парке– мы каждую знали "в лицо"
Ни разу за всё время он не обидел меня ни словом ни намёком, ни разу не перешел грань дозволенного. Юность часто бывает отчаянно откровенна в проявлениях чувств, но одновременно целомудрена и чиста.
Мы оба хранили эту чистоту.  Ведь у нас была впереди целая жизнь. Так мы думали...
Из разноцветной горячечной кутерьмы тех дней я вынесла одно– ощущение огромного абсолютного счастья.
Учебный год подходил к концу, жаркий май вступал в свои права, на носу были экзамены.
В тот день, прячась от слепящего солнца в дальней аллее парка, мы шли по мягкому асфальту, лениво перепрыгивая через солнечных зайчиков от мельтешащей листвы.
– Ой, смотри, какой ключик!– Женька гибко наклонился и поднял с дорожки небольшой  серебристо блестящий ключ.
–Потерял кто-то. Красивый! А давай это будет ключ от нашего дома? Ведь у нас с тобой когда-нибудь обязательно будет дом!
Я рассмеялась от счастья и поцеловала его в нос:"  Давай! "
Женька в ответ чмокнул меня в макушку и деловито сказал:" На шею повешу, чтоб не потерять, талисманом будет."
Черная тень идущего человека, вытянувшись, накрыла солнечные блики на асфальте и ледяной голос отца обрушился на нас лавиной:" Что ты тут делаешь мерзавка? Ты где должна быть? А ну быстро отошла от него бесстыдница! Через пол-часа у тебя английский!"
Хлёсткая пощёчина придавила, приплюснула, в голове тоскливо зазвенело– Вот и всё... Вот и всё...
Женька дёрнулся ко мне, закрывая собой, но отец, схватив мою руку, развернул и толкнул в спину так сильно, что я отлетела тряпичной куклой, и, споткнувшись, упала, обдирая колени об асфальт.
Потом покорно пошла, всё быстрее и быстрее, побежала, размазывая слёзы, душащие меня.
Я была не только хорошей девочкой. Я была послушной девочкой. Целых семнадцать лет.
Оглянуться смогла только раз. Отец с Женькой стояли друг напротив друга и отец, на удивление мирно, что-то говорил Женьке, назидательно подняв палец.
Я знала, КАК он умеет говорить– умно, убедительно, горячо. Он мог переубедить любого, если ему это было выгодно.
А Женька исчез.  Не пришёл в школу. Его мама, с жалостью глядя на моё опухшее от слёз лицо, суетливо теребя старенький фартук и отводя глаза, сказала, что он срочно уехал к больной бабушке в деревню,  и она не знает, когда Женька вернётся. Адрес не дала...
Я плохо помню, что было дальше. Крики матери, ругань отца, таблетки, скорая.
Сутками лежала, глядя в стену. Временами выныривая из бессильного равнодушия смотрела на разбросанные по всей комнате сотни листков, исписанных моим почерком– Бросил... Предала... Не прощу... Я не помнила, когда их писала.
Родители поменяли квартиру на другой район. Год спустя поступила в  иняз,  правда не столичный– хотелось уехать, как можно дальше, а через пять вернулась, по-прежнему не понимая зачем я живу.
Были попытки знакомств, были случайные связи– глупые, пьяные, не было лишь одного– средства заткнуть дыру, что свистела в груди, надсадно  разрастаясь.
К своему старому дому я подходила в сумерках, растерянно оглядываясь и не понимая что тут делаю. Вспомнилась бабушкина поговорка– "Дурная голова ногам покоя не даёт"– воистину так. Зачем? Я не знала.
Постояла под опавшим клёном, глядя на когда-то родные окна. Ноги не держали.
Села на влажную от тумана лавку, ища в глубинах кожаной сумки сигарету.
Жадно вдохнула горький дым и замерла, ощущая, как постепенно замедляется бешенный стук в груди.
Сколько прошло времени? Похолодало, лужи прихватило ломким ледком, сигарета давно дотлела и осыпалась серебристой пылью под ноги.
Мимо в подъезд прошла пожилая грузная женщина с потёртой авоськой.
 Она оглянулась на ходу и остановилась, изумлённо глядя на меня: "Машенька, ты ли это? Да как же, милая моя! "
 Глядя на моё растерянное лицо торопливо произнесла:" Соседка я ваша, тётя Надя из десятой квартиры! Иль не признала?"
Она засуетилась, неловко обняла и, причитая:"А вот мы сейчас поднимемся, чайку попьем, погреемся, вон, руки как ледышки"– повела в подъезд.
Только за клеёнчатым столом в ромашках, с кружкой кипятка с плавающим пакетиком я поняла, как продрогла.
Монотонный голос тёти Нади убаюкивал и я, постепенно согреваясь, сладко уплывала в никуда.
К действительности меня вернули слова об отце:" Если, говорит, придёт кто и будет про Машу спрашивать, не смей отвечать, что знаешь где она. Так я и не отвечала, хотя бегал тут один малахольный целый год, караулил. Больно папаша твой строг, всегда его побаивалась, бабы болтали в милиции большой пост у него, правда?"
Я машинально кивнула и похолодела. Бегал... Караулил...
–Ты побледнела вся дитятко, знакомый что ль?
 Снова кивнула– горло перехватило.
Соседка жалостливо погладила по руке и продолжила:" Потом парень этот пропал и больше я его не видала.
Чтоб не закричать я прикусила губу и поднялась:" Мне пора тёть Надь. Дома ждут."
Враньё было привычным, на автомате, я давно научилась носить маску не снимая. Так было легче, проще и почти не больно.
Отец ушёл из семьи к молоденькой безмозглой дурочке, когда я училась на третьем курсе, бросив маме в лицо напоследок, что мы главная ошибка в его жизни– не оправдали так сказать.
Мамы не стало год назад– рак. Всю жизнь она ломала себя и меня под его амбиции. И сломалась в конце концов.
Одеваясь в коридоре, полой пальто я нечаянно смахнула с журнального столика мелочь и квитанции. Наклонилась поднять и замерла.
На стареньком линолеуме среди бумажек и монет лежал серебристый ключик с обрывком шнурка.
Дрожащей рукой схватила, поднесла поближе к глазам. Да, это был он. Наш с Женькой талисман, ключ от будущего счастливого дома.
–Тётя Надя, откуда он у вас?
Я сползала по стене, тупо повторяя вопрос снова и снова.
Соседка кинулась меня поднимать, но сил у нее не хватило и она метнулась на кухню за водой. Стакан плясал в руке, зубы стукали о край, я жадно пила расплескивая и задыхаясь.
–И чего ты так разволновалась милая не пойму. Разве напомнил о чём, ключ- то? Я вчера вечером с работы шла, гляжу– скорая стоит прям у нашего подъезда, соседки, участковый. Я  спрашиваю у них, что случилось?
А они и говорят–на лавке мужик сидел мол, ну сидел и сидел, кому какое дело?  А только после опроса участкового  выходит он почти сутки просидел. Когда к нему Иваныч со второй подошел попросить прикурить он уже мёртвый был, закоченелый. Сердце, видать прихватило. Был человек и нет человека. Говорят не старый вовсе. А ключик я на следующий день под лавкой нашла, внуку взяла играться– красивый!
Я  шла по знакомой с детства дорожке к остановке. На душе было странно холодно, покойно и пусто. Первые снежинки летели, крася пальто белым.
–Словно саван– подумала я.
Навстречу шагала молодая мамочка, громко цокая каблуками,  гневно таща за руку плачущую навзрыд малышку лет пяти.
–Прежде чем просить что-то, это нужно заслужить! Не смей реветь! Ты должна быть хорошей и послушной девочкой!
Визгливый голос мамашки отдавался в ушах и звучал эхом долго.
Хорошей девочкой... Послушной девочкой...