Игровые фантазии 4

Я очнулся перед рассветом. Передо мной была река. Широкая и тёмная, как остывшая смола. От неё пахло дымом, как от папиных сигарет, и самой этой смолой. А над водой смеялся туман Самайна. Из-за него в реке совсем не отражалось небо, только чёрная пустота.
На том берегу летали духи. Они пищали тоненько, как комары. И пахло апельсином — прямо как на Новый год — и церковным ладаном, от которого всегда щекочет в носу. Мне так захотелось туда, к этому запаху, что живот свело. Но как переплыть? Моста не было.
Зато был паромщик. Он был похож на Джека-фонарщика, у которого на голове вместо тыквы сидела большая дыня. Она светилась и медленно сползала ему на ухо. Он дрейфовал на своем пароме среди огромных чёрных льдин. Льдины почему-то были горячие — над ними дрожал воздух, и если прищуриться, казалось, что они вот-вот закипят.
— Дяденька, — крикнул я.
— Сколько стоит на тот берег?
— Деньгами не беру, — он улыбнулся, и я увидел, что во рту у него не хватает передних зубов, как у меня, когда я в первом классе с качелей упал.
— Сыграем в кости. Что выпадет, тем и заплатишь.
Я кинул кубики. Они стукнули о доски: тук-тук. Выпало две четвёрки.
— Это знаааачит, — протянул он, — ты мне должен подариииить что-то красиииивое.
— Что, например?
— А что у тебяяя есть красиииивого? Я похлопал себя по карманам. Там было пусто. Только один фантик от ириски «Кис-кис», но он уже скомканный.
— У меня есть стих, — сказал я. — Нам по чтению задавали.
— Ну-ка, ну-ка, — он даже паром перестал толкать шестом.
Я набрал побольше воздуха и начал читать громко, чтобы не было страшно: «Река тёмная была, В даль она меня несла…»
— Ну чтооо ж, мааааленький проказник, — паромщик аж зажмуууурился от удовоооольствия.
— Мне нраааавится твой стиииих. Он оооочень красиииивый. Прямо как луууужа в лууууже. Садиииись, довезууу.
— А плыть долго?
— Двееее недеееели.
— А есть что? У меня бутерброд в портфеле остался, он уже, наверное, плесенью покрылся.
— Воооот тебеее уууудочка. Буууудешь рыыыбу ловиииить.
— Сырую? Меня мама заругает, если я без хлеба.
— Здеееесь вода горяяяяячая, — он ткнул шестом в реку, и оттуда пошел пар.
— Онааа плаааавает ужееее жаааареная. Ловииии и еееешь.
— Как вас зовут?
— Меняяяя не нуууужно зваааать, я саааам прихожуууу. А если меня позваааать, то я тоооолько бееееды могуууу приносиииить.
Мне такие беды точно не нужны. Но как-то же его надо называть.
— Можно я буду называть вас Водяной? Как в мультике.
— Водяноооой, так Водяноооой. Договориииились. Только я не зелёёёёный и хвостаааа неееет, не перепуууутай.
Прошло, наверное, и правда две недели. Я сначала считал дни, загибая пальцы, но потом сбился. Пальцы от воды стали как изюм. За это время я забыл, как пахнет школьная столовая, но зато научился чистить горячую чешую голыми руками.
Мы начали подплывать к берегу. Там, в воде, сидели русалки. У них были венки из сухой, шуршащей осоки, а пели они что-то очень грустное, как бабушка в деревне, только на непонятном языке.
Паром ткнулся носом в песок. Я ступил на эту грешную землю долины мёртвых. Песок под ногами был тёплый и хрустел, как крахмал.