Пустой крюк

Я листал телефон и наткнулся на новость: опять кто-то облил «Мону Лизу» супом.

— Ну вот, опять, — сказал я. — Каждый год одно и то же.

Дедушка чистил орехи и складывал скорлупу в жестянку из-под чая.

— А знаешь, — сказал он, — я про неё одну историю слышал. В девяносто восьмом, на Лазурном берегу. От одного француза.

— От какого?

— Отдыхал я по таймшеру. «Малибу Вилла», под Перпиньяном. Две недели. В соседнем номере жил француз, Лоран. Учитель истории из Парижа. Мы познакомились, разговорились. И он мне рассказал.

Дедушка отложил орехи.

— Он, знаешь, был не простой учитель. Он собирал материалы про эту кражу. У него была папка с вырезками из старых газет. Он мне её показывал. И вот что он рассказал.

— И что?

— А вот слушай.

Дедушка отпил чаю и начал.

— В августе 1911 года в Лувре работал художник Луи Беру. Он приходил туда делать копии с картин. Двадцать второго августа он пришёл рисовать Джоконду. Приходит в зал, а стены нет. То есть стена есть, а картины нет. Только крюк торчит. Он сначала подумал, что её перевесили. Пошёл к смотрителю. А смотритель говорит: «Я думал, её забрали на фотографирование». А Беру говорит: «Какое фотографирование? Её нет уже сутки!» Смотритель побледнел. Оказалось, в понедельник у них был выходной. Во вторник он не смотрел в ту сторону. И картины нет уже день, а может, и больше.

— И что, никто не заметил?

— Никто. Лувр тогда был большой, охраны мало. А главное — картина висела в «Квадратном салоне» без всякой особой защиты, просто на стене. Рабочие ходили туда-сюда с ящиками. Вор потом рассказывал, что просто снял её с рамы, спрятал под халатом и вышел через служебный вход. Никто его не остановил.

— А кто был вор?

— Итальянец, Винченцо Перуджа. Он раньше работал в Лувре — делал витрины, менял рамы. Знал все ходы. И вот он вынес картину и два года держал её у себя в сундуке.

— Зачем?

— Он говорил, что хотел вернуть её на родину. Что Наполеон её украл у Италии. Только вот беда: Наполеон её не крал. Леонардо сам привёз её во Францию в шестнадцатом веке. Король Франциск Первый её купил. Так что Перуджа ошибся лет на двести пятьдесят. Он хотел вернуть то, что никто не крал. А ещё он, говорят, писал отцу, что «заработает состояние» — так что патриотизм тут был не единственным мотивом.

Дедушка усмехнулся.

— А пресса? — спросил я.

— А пресса тогда как раз была такая, что любила сенсации. На следующий день после кражи газеты всего мира вышли с портретом Джоконды на первых полосах. До этого о ней знали в основном ценители. В путеводителях ей уделяли пару строк. Она висела в Лувре среди других картин, и туристы проходили мимо. А тут — кража. Два года она не сходила с первых полос. Только гибель «Титаника» на время вытеснила сообщения о ней. И пошло-поехало: одна газета оценила картину в миллионы, но напечатала по ошибке совсем другой эскиз. Другая всерьёз писала, что её украл германский кайзер, чтобы унизить Францию. Представляешь? Кайзер. Лично.

— И что, люди приходили?

— Приходили. В Лувре оставалось пустое место. Толпы зевак стояли перед пустой стеной. Среди них был даже писатель Франц Кафка. Одна дама плакала. Говорила: «Я читала, что это шедевр, теперь её нет, и я чувствую пустоту». А старик один сказал: «Я хожу сюда сорок лет и ни разу не остановился у этой картины. Думал, она всегда будет».

— А полиция?

— Полиция сбилась с ног. Подозревали всех. Представляешь, до чего дошло — арестовали даже Пикассо. У него нашли две иберийские статуэтки, украденные из Лувра раньше. Он просидел несколько дней и был отпущен. Джоконды у него не было, конечно. А знаменитый сыщик Бертильон, который в те годы как раз продвигал свою систему опознания преступников, даже не стал проверять отпечаток, оставленный вором на раме. Он в дактилоскопию не верил. Вот тебе и сыщик.

— И что, её так и не нашли?

— Нашли. Через два года. В декабре 1913 года Перуджа пришёл во Флоренцию к антиквару Альфредо Джери. Сказал, что хочет продать картину. Написал письмо, подписался «Леонардо». Джери посоветовался с директором галереи Уффици, Джованни Поджи. Они вместе пришли на встречу, посмотрели картину, увидели на обороте номер инвентаря Лувра и вызвали полицию.

— А суд? — спросил я. — Что было на суде?

— А вот слушай. Суд был в июне 1914 года, во Флоренции. Перуджа сидел на скамье подсудимых, худой, в поношенном костюме. Прокурор требовал три года. Говорил: «Это не патриот, это вор. Он два года прятал картину, а потом пытался продать её за полмиллиона лир».

— А Перуджа что говорил?

— Он говорил, что не собирался её продавать. Говорил, что хотел вернуть её Италии. И тут судья его спрашивает: «Синьор Перуджа, а вы не дрожали, когда снимали „Мону Лизу“ с крюка? Не боялись, что вас поймают?» А Перуджа посмотрел на него и говорит: «Бог с вами, ваша честь. С чего мне дрожать? Я же возвращал домой то, что у нас украли. Я нёс итальянцам улыбку Джоконды».

Дедушка усмехнулся.

— Представляешь? Он действительно в это верил. Но потом, конечно, всплыло другое. В суде зачитали письмо, которое он написал отцу через несколько месяцев после кражи. Там была фраза: «Скоро, одним ударом, мы сколотим состояние». То есть патриотизм патриотизмом, а деньги он тоже имел в виду. Ещё выяснилось, что до Флоренции он пытался продать картину в Лондоне и Париже, но ему не поверили. А когда антиквар Джери спросил, за сколько он её отдаст, Перуджа запросил пятьсот тысяч лир «в качестве компенсации за услугу, оказанную Италии».

— И что суд?

— Суд учёл его «патриотические мотивы» и прежнюю честную жизнь. Дали год и пятнадцать дней. Он отсидел семь месяцев. В Италии его встречали как героя. Газеты писали: «Синьор Перуджа вернул нам улыбку». А он стоял на балконе и махал рукой. Представляешь? Человек украл картину, два года держал её в сундуке, а теперь его чествуют как национального героя. Вот что сделала пресса.

— А что было потом? — спросил я. — С картиной?

— А что с ней было. Её выставили в Уффици. За несколько дней на неё пришли посмотреть тридцать тысяч человек. Очередь стояла на улице. Те, кто не попал, устроили беспорядки. Потом её показали в Риме, а четвёртого января 1914 года вернули в Париж. В Лувре её повесили на то же место, но уже под стеклом и с охраной.

— И что, с тех пор она так и висит?

— Так и висит. Только теперь это не просто картина. Это символ. В газетах тогда писали: «Наша национальная улыбка вернулась домой». А на самом деле вернулась не картина. Вернулась легенда. Легенда о том, как один итальянский стекольщик, который ошибся на двести пятьдесят лет, сделал «Мону Лизу» самой знаменитой картиной в мире. Не Леонардо. Не король Франциск. А он. И газеты.

Дедушка помолчал.

— И вот что Лоран мне тогда сказал. Он говорит: «Знаете, что самое интересное? Моя семья тоже имеет к этому отношение. Мой прадед работал в то время в газете. Он писал про кражу. И он всю жизнь считал, что просто делал работу. А на самом деле он сделал Джоконду. Не Леонардо, а он. Он и такие же репортёры. Они превратили картину в новость, а новость — в икону».

— И что, у него была папка?

— Была. Он её с собой привёз, в отпуск. Достал из портфеля. Там были вырезки, фотографии. И та самая фотография пустого крюка из газеты 1911 года. Он её показывал. Говорит: «Вот смотрите. Это не картина стала знаменитой. Это пустой крюк сделал её знаменитой».

— И вы её видели?

— Видел. Он мне даже подарил одну вырезку. Я её где-то в коробке храню. Найду — покажу.

Он встал и поставил чашку в раковину.

— Вот и вся история. Только знаешь, что я тебе скажу? Я тогда слушал и думал: красивая байка. А потом, когда «Мону Лизу» опять облили супом, вспомнил. И подумал: а ведь Лоран был прав. Мы не про картину говорим. Мы про пустой крюк говорим. И про то, что мы замечаем что-то только тогда, когда оно исчезает.

Он посмотрел на меня.

— Ты допиши это куда-нибудь. А то забудется.

Я тогда кивнул и тут же забыл — у меня своих дел было по горло. Но вечером, уже дома, поймал себя на том, что гуглю «Перуджа Мона Лиза» и листаю старые газетные сканы. Наверное, поэтому через месяц я сам напросился к нему — помочь с антресолями. Сказал, что за книгами.

Мы сняли коробки. В одной были ёлочные игрушки, в другой — радиодетали, в третьей — открытки.
— Дедушка, тут фотографии.
— Давай сюда.
Он перебирал, перебирал. И вдруг остановился.
— Вот.

Старая газетная вырезка. Пожелтевшая. На ней — фотография пустой стены с торчащим крюком. И подпись: «Лувр. Август 1911. На этом месте висела „Мона Лиза“».
— Можно я её заберу?
— Забирай. Мне-то она зачем. Я и так всё помню.

Теперь она у меня на полке, между Чеховым и старым словарём.

Иногда я смотрю на неё и думаю: вот пустой крюк. А рядом — очередь людей, которые пришли посмотреть на пустое место. И ни один из них не знал, что через сто лет эта картина будет самой знаменитой в мире. И сделал её такой не Леонардо, а этот пустой крюк, газеты и человек с чемоданом.

У каждого шедевра есть автор. Но иногда у него есть ещё и репортёр. И смотритель. И пустой крюк.