Родительский день в Вырице. Записки геолога-6

Из материалов ленинградского архива С. В. Ярилина.

(Записи 1982 года. Расшифровка и личные воспоминания о первом Ладовом празднике)
«…Два года я носил это знание в себе как потаенный огонь. В душных кабинетах НИИ, среди чертежей, полевых отчетов и серых ленинградских буден я засыпал и просыпался с одной мыслью: как разорвать этот частотный морок? Как вернуть людям хотя бы каплю той звенящей, изумрудной радости Даарии, которую я вдохнул на таежной заимке?
И вот, в майские Родительские Дни, когда земля окончательно сбросила зимний сон, узел развязался. Я решился.
Мы собрались на старой даче Кольки Воронцова под Вырицей. Место было тихое, глухое, окруженное столетними корабельными соснами. Я позвал самых близких — ребят из нашей геологической партии, тех самых, с кем мы спорили про Тунгуску, их жен и детей. Всего душ пятнадцать. Они ехали отдыхать «на шашлыки», предвкушая привычное застолье с портвейном и радиоприемником «Маяк», но у меня в рюкзаке лежал совсем другой сценарий, зашифрованный в стенограммах Матвея.

Очищение стола: Первое чудо

Когда Колька начал выгружать из сумки свертки с сырым мясом, купленным по блату на рынке, я подошел и мягко положил руку ему на плечо.
— Коля, — тихо, но твердо сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Давай сегодня без крови. На этот раз — по-другому. Праздник у нас сегодня… особенный. Помянуть надо предков так, чтобы им радостно было, а не жутко.
Ребята притихли, удивленные моим тоном. Саваоф приучил людей к кровавой пище, и отказ от нее поначалу вызвал замешательство. Но во мне в этот момент зазвучала та самая низкая, спокойная таежная нота, и спорить со мной никто не решился. Колька лишь удивленно крякнул и убрал свертки назад в погреб.
Вместо этого бабы под моим руководством завели на веранде праздничный стол. Из сумок появились глиняные плошки, мешки с полбой, сушеная брусника, блинная мука и янтарный дикий мед. За три дня до этого я тайно выставил на солнце на кухонном подоконнике трехлитровые банки с травами — чабрецом, душицей и мятой. Наша Сурица Наливная подоспела вовремя: она звенела сквозь стекло, искрилась мелкими пузырьками и пахла так, словно в одной банке заперли всё цветущее вологодское лето.
А посреди стола исходила густым, сладким паром горячая Страва «Родовая Веда» — каша из цельной полбы, томленая в чугунке, щедро сдобренная маковым молочком и кедровыми орехами. Когда этот чистый, мирный дух пищи поднялся над дачным двором, сосны над нашими головами словно шумно вздохнули, приветствуя уходящий вверх пар — первое подношение Предкам.

Песня-ключ и Гости из Вырия

Мы сели за стол, когда Ярило-Солнце начало медленно склоняться к верхушкам сосен. Радиоприемник я выключил — техногенный гул не должен был глушить пространство. Поначалу сидели скованно, по-городскому. Но когда мы пустили по кругу большую глиняную чашу с газированной, хмельной от солнца сурицей, и каждый сделал по глотку, тепло разлилось по венам. Лица разгладились, ушла наносная городская тревога.
Я поднялся, закрыл глаза, поймал внутренний ритм своего Чертога Финиста и запел — негромко, на частоте 432 Герца, как учил Матвей:
«Жива-Матушка, приди, хворобушку разведи…
Макошь-пряха, тки мой век, чтоб был светел человек!»
Мой голос, вибрирующий под ребрами, подхватила Колькина жена, у нее оказался чистый, напевный альт. За ней робко вступили остальные мужчины. И произошло чудо сонастройки: наш рваный, нестройный городской хор вдруг слился в единую, звенящую струну.
Воздух над костровищем стал плотным, сквозным.
Я открыл глаза и замер: сквозь лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь сосновые лапы, на поляну начали опускаться столбы мягкого, лазурного света. Это не были призраки — это было осязаемое физически присутствие колоссальной любви. Дети притихли, глядя в пустоту и улыбаясь, будто кто-то невидимый гладил их по головам. Наши Предки пришли на страву. Они сели рядом с нами на деревянные скамьи, и пространство вокруг дачи расширилось до размеров вселенной. Каждое наше слово теперь имело вес, каждая мысль сияла золотом. Душа Кольки перевернулась в этот миг на абсолютный, звенящий плюс — он сидел, и по его обветренным щекам геолога текли слезы очищения.

Живой Хоровод: Пробуждение Лада

— А теперь — в круг! — скомандовал я, чувствуя, как ярая сила бурлит в теле.
Мы выбежали на поляну. Мужчины, женщины, дети — мы взялись за руки, замыкая живой контур. Мы завели Ручеек «Ладовы Узы». Колька Воронцов шел под нашими сцепленными руками, выискивая глазами свою жену, а мы хором пели древний код: «Ой ты, реченька-река, катишь волны сквозь века… Лада-Матушка, гляди, суженого приводи!» И когда их глаза встретились, это был не просто взгляд супругов, уставших от быта, — это было космическое узнавание двух душ из созвучных Чертогов. Они обнялись так, словно встретились после тысячи лет разлуки в Великой Ассе.
Потом мы отдали поляну детям. С каким восторгом наши ленинградские пионеры, забыв про свои джинсы и жвачки, резались в Чижика и Выбивалы! Маленькая палочка взлетала ввысь, подбрасываемая детским ударом, и казалось, что вместе с ней взлетает в Сваргу сама их заблокированная ДНК. Они хохотали, уворачивались от мяча, и их звенящий смех напрочь выжигал из дачного кооператива остатки серого морока Ялдабаофа.

Ночная Комоедица и Страж на опушке

Уже в глубоких сумерках, когда костер прогорел до изумрудных углей, мы вынесли к краю леса, на замшелый пень, глубокую тарелку с остывшим, густым овсяным киселем — Комоедицу, политую медом. Это был наш потаенный договор с тайгой, дань уважения старшему лесному брату — Кому.
Мы вернулись к веранде, тихо разговаривая о Чертогах, о Сварожьем Круге, о том, как будем жить дальше. И вдруг из темной чащи, прямо у кромки сосен, раздался тяжелый, утробный выдох. Ветки хрустнули.
Женщины охнули, мужчины инстинктивно потянулись к топорам. Под Питером медведи — редкость, но этот пришел. Огромная темная тень остановилась у пня.
— Стойте, ребята. Не надо железа, — тихо сказал я, выходя вперед. Я закрыл глаза, выдохнул из сердца чистую частоту любви, лишенную всякого страха, и мысленно послал образ: «Здравствуй, Ком. Угощайся. Мы свои. Мы вспомнили Род».
Медведь замер. В темноте блеснули его маленькие умные глаза. Он медленно, чинно подошел к пню, наклонил голову, совсем как нашаливший мальчишка на таежной заимке у Матвея, и аккуратно вылизал тарелку с овсяным киселем. Затем он повернулся в нашу сторону, навострил ушки, будто вслушиваясь в затихающие вибрации нашей вечерней песни, смешно чихнул, ловя носом майскую мошкару, и неторопливо ушел обратно в темноту леса.
На поляне воцарилась звенящая, благоговейная тишина. Матрица слепого бога архонтов в этот вечер проиграла бой на одной отдельно взятой даче под Ленинградом. Люди стояли, обнявшись, и смотрели на огромные звездные Чертоги, распахнувшиеся над нашими головами. Мы больше не были рабами времени и дефицита. Мы были Расой, вернувшейся домой».

                (Продолжение следует)

Авторы: Мирослав Любомиров и Диди Васанта