Хождение за три горя, Гл. 4. Шутовское поругание

- Ой , што на улке - то деется ! - кудахтала Егоровна, распахнув двери и впуская из сенок в горницу морозное облако!
-Што там? - не донес  Микула до рта деревянную ложку с горячей гречневой кашей из чугунка, только што вынутого ухватом из печного зева. Румяная, как раскаленная заслонка, баба всплеснула пухленькими ладошками.
- Архимандрита Пимена на белой кобыле женили,как и сулил ему царь-батюшка,што не быть ему в иереях!
- Как так,на кобыле!- перекрестился Микула на образ в углу ,смахнул с бороды крошки недоеденного обеда и, накинув полушубок,не забыв при этом сунуть ноги в поршни, не надев даже шапки, так  што распластались  русые власы по хладному ветру,выскочил на крыльцо, добежал до отворенной калитки-и выглянул на улицу. Попрятавшиеся было по избам люд Торговой стороны вывалил на вольный воздух, толпясь у подножий горбами высящихся сугробов. Мужики, бабы, ребятишки, пестрая, будто лоскутное одеяло, толпа гомонила.
- Гля, гля! В одной рубахе посконной и портах!-продолжала, блажа, дуть в мерзнущее ухо Егоровна.
-Неуж батюшка наш, Пимен, коему я ручки лобызала, прося благословения?-  сокрушалась другая соседка...
- Да ён, Марфутка, аль не видишь, ён!А исхудал- то как!Кожа да кости! Вить справный был!А теперя шкелетина!- не унималась Егоровна.

В сам дель.И микула видел-он. Сидя на отощавшей кобыле с выпирающими ребрами, почти голый, без роскошного облачения- рясы и епатрихили передвигался вдоль изб посада ещё недавно венчавший Микулу с Марией архимандрит. Седая борода его колыхалась на ветру, подобно флагу капитулировавшего осаждённого воинства из рухнувшей крепости -белой тряпицей на кривой жердине. Нос с набрякшей соплёй свесился  клювом. Он, казалось, жевал ввалившимися фиолетовыми губами не то какую-то молитву,не то благословение, но слов было не разобрать, а ведь как раскатными громами гудел под куполами его голос, когда он распевал псалмы, как отдавалось в кувшинах-голосняках* торжественное "иже еси на небеси", "да святится",как, лаская слух, рокотало всепрощающее "благословляю"! И вот. В одной свесившейся руке развенчанного архиерея виден был привязанный к ней шнуром бубен, в другой - волынка. Ударяясь об острое колено, бубен издавал звук при каждом шаге клячи.Врывающийся в скважины дудки ветерок , мнилось, наигрывает какую-то жуткую мелодию. Иным посадским блазнилось, што вслед за поруганным архимандритом Пименом  следует толпа масленичных потешников, кои с веселым гвалтом, ряженые в ведьм и чертей тащут соломенное чучело за город, штобы сжечь его за околицей посадской.И хотя такое могло примерещится только с глубокого похмелья при неумеренном разговлении брагою после долгого поста, но потом много судачили и о чертовщине сопровождающей это поругание.Да и Егоровна продолжала голосить, прихохатывая:
-Гля, Микула! А следом за этой Смертью -черти...

 И то-дело- гурьба опричников для потехи  нацепивших поверх своих черных плащан-кто  бычий череп с рогами, кто, накинув медвежью шкуру с надвинутой на голову мордой, а кто и волчью-таким же манером, с улюлюканьем погоняла изможденного одра и архиепископа в раздвоенном шутовском колпаке на нем. Позвякивали бубенцы на скоморошьей короне, постукивал бубен, повизгивал ветер в волынке, посвистывал , заложив два пальца рот, передовой опричник.Под эту музыку сия  свадебная процессия женитьбы архиепископа на кобыле проехала уже и всю Софийскую сторону, и мост через Волхов, и Торг,и Лубеницу, И Славкову, и Федоровскую, и Никитинскую улицы и вот вступили на Молотковскую.
 Мне, послушнику моностырскому, призванному с черноризной братией прибирать после разгрома в соборе тожеть довелось видеть то глумливое позорище.Служки соборные рассказывали, што было в архиеревом дворце, когда после встречи государя и молебна, отправились все трапезничать. Уселись за богато накрытый яствами стол, начали заздравные ковши и кубки за здравие царя подымать, желать одолеть ляхов с поляками- и вдруг как вскинется самодержец из-за стола коршуном, как возопит.Тот крик был сигналом для поджидавших в сенях опричников. Ворвавшись, они кинулись к Пимену срывать с него драгоценное ахиепископское облачение - крест златой , усыпанный драгоценными каменьями, и расшитые золотом и жемчугами ризы. А клобук, сверкающий алмазами с Серафимом посредине так сразу порхнул и ушибся об пол от первого удара опричного кулака. Посыпались жемчуга в блюда , покатились по полу словами самодержца, продолжавшего начатое на мосту через Волхов обвинение в том, што тайным заговором хотят новгородцы перейти к Жигмунту-  Августу.
 И бывший при том немец на опричной службе  Альберт Шлихтинг в  сочинении своем «Сказание»  напишет опосля , как прилюдно  Иван Грозный  обвинил архиепископа  глумясь над саном Пимена,как заявил,ярясь и сбрасывая блюда со стала, потянувши скатерть самобаную, што Пимену  не пристало быть архиепископом, а следует стать скоморохом и жениться.Намотав на кулак покров из льна новгородского, вымомченого северными дождями, вычесанного терпеливыми девами при свете лучины, сотканного на деревянных станках- и полетели на пол блюда с яствами- осетр , драконом пролетел вдоль стола - и уткнулся рылом в боярское брюхо, словно копие архангела Михаила, вино монастырское полилось, словно слезы вдовьи. То не скатерть была, а , покрытая снегами земля Новгородская, которую одним рывком вырвал царь из вонзившихся в неё когтей польско-литовского льва, коим были украшены гербы на знаменах католических конквистадоров.Ну а Пимен и обещанная царем женитьба его на кобыле? Не фантазия ли то ланскнехта -наёмника? Кто знает.
 
 Но мстится мне сейчас, на моем острову сидючи, не в книжках крамольных прочел я про ту женитьбу, а  созерцал её воочию. Но отчего же было то ожившей картинко,привезенной мною из дальнего плавания? Юнцом ещё безбородым с купеческой оказией  побывав в Гамбурге, выменял я на тамошней ярмарке за три бобровые шкурки  эстамп Альбрехта Дюрера "Четыре всадника Апокалипсиса". Эту картинку прикрепил я в первой своей монастырской келье к стене рядом с образом Спаса. Бо прочтенное в ту пору и поразившее Откровение Иоанна Богослова оживало в линиях и образах того художества. "... Конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными", -нашептывал я, выводя уставным письмом на пергамене,бо было мне поручение игумена -переписать Откровение.
-Што ты творишь, шептун? -прогремел над моей головой голос игумена.- Што за бесовскую картинку порвесил рядом с образим Спаса! Ты спортил кожи, недоумок...И метнувшись черной тенью по стене, когтистая рука сорвала со стены коней Апокалипсиса. С того и начался мой Армагеддон...
 
И ежели бы токмо это. В кобыле , на которой женили Пимена узнал я ту лошадь , в кою запрягали сани с медвежьей полстью во время последней поездки в Москву. И сидя на облучке, я мог созерцать упитанный круп резвой коняжки. А теперь из одра выпирали кожа да кости. И куда подевалась та резвость?
  Вот и Микула на мог в ум взять, как так быстро спала с тела архиреива кобыла. Ведь намедни токмо ее подковывал он специальными позолоченными подковами и почитай в похвостье красавице заглядывал. Ой, красива была, жалковал кузнец,што не жеребец он-и вот те на, её под венец , а она шкелетина! И отчего такие непотребные мысли червями  копошились в его голове! Может от того, што продолжала кудахтать, посмеиваясь в ухо, Егоровна? Да и Марфа подначивала её своими соромными прибаутками.
- По загуменью игуменья идёт,
  а игумну то , конешно праздник,
  он и в пост её болезную е...,
  а она -то знай хохочет:"Вот проказник"
       
Вот бабы-срамницы. Не то што его Марья. Накинула полушалочек пуховый, жакет, онучи на боусу ногу, стоит, молча, скорбная. И чему тутока радоваться. Да и я ведь не радовался, и высыпавшая на мост монастырская братия, еще вчера пособлявшая вылавливать из полыньи порубленных опричниками, а теперя там опять утояки плескалися, налимы , обоэравшиеся мертывеяины, морды казали. Да- худа была кляча, и протопоп бел, как смерть.Так на то и Апокалипсис! На то и знамения были допреж того на небеси -бесбы, али ангелы их казали нам сие неведомо.  Одно помню, как мы через Торжок с епископом Пимененом до Московии проветривались на той же кобыле-было! 
 
 От Новгорода до Торжка мы долетели будто на крыльях. Трапезничали у тамошней монастырской братии, говея карасями и красной икрою, слушая благоверного, как начинал он свое иночество в столь почитаемой царем батюшкой Кириллово-Белозерской обители, перед тем как почил новгородский ахиепископ сделавшийся жертвою морового поветрия.
- А про обретение мощей святителя Никиты Затворника ,особый сказ, - говорил Пимен, высасывая мозг из головы карасика.- Допреж того приснился он мне. Мол, не смущайся , Пимен, открой раку мою - и познаешь чудо. И когда открыли мы ее 500 лет закрытую,почитай с времён Рурика, то увидели святителя нетленным рядом с нетронутыми ржой его пудовыми веригами*...
 И не токмо принявшему мученическую смерть Пимену являлся Никита, но видели его опосля и при обороне Ругодива.И се диво!

 Как и то диво, што узрел Микула, глядя на удаляющегося в даль улицы в сторону колоколенки за околичной, што будто из подхвостья ее што то вывалислось. Но то был не катыш навозный , а закатное солнышко зимнее, красное, как крашено пасхальное яично и вдруг из того яичка, вылупился дракончик - и пыхнув пламенем, стал жечь кровли изб.
- Дык грешен был Пимен-то, как и царь наш батюшка охочь до женского полу это я тебе грю, раба божия!
- Не раба божия! А ряба кожею!- ругнулся Микула и проснулся от плача мальца в колыбели.



__________


*Достойно замечания, что открытие мощей святителя Никиты последовало в самую тяжкую годину для Новгорода, когда грозные тучи собирались над городом, обреченным гневу Грозного царя. Святитель явился опять, как бы живой, посреди смятенной своей паствы, в утешение скорбящих, дабы видели они, что не отступает от них благословение Божие.

И не только в Новгороде, но и вдали от него, в рядах русских воинов, осаждавших тогда город Ругодив (Нарву), святитель Никита явил свою чудесную силу и помощь в день открытия мощей его. Многие ливонцы видели тогда между русскими полками ездившего по берегу реки Наровы мужа безбородого в ризах святительских, с жезлом и крестом. Это был не иной кто, как святитель Христов Никита. В это же время в Ругодиве один немец, пивовар, бросил в огонь, разведенный под котлом, две иконы, похищенные из Иван-города. На одной из них изображена была Богоматерь с Предвечным Младенцем, а на другой - угодники Божии: Николай Чудотворец, Власий, Козьма и Дамиан. Внезапно поднялся сильный ветер, и пламя, разливаясь из-под котла, охватило весь город. Не только дома, но стены и ворота города сгорели, а войска русские вместе с жителями Иван-города, воспользовавшись смятением немцев, быстро переправились через реку и овладели Ругодивом без приступа и стенобитных орудий. Русские одержали блистательную победу и взяли на государя и царя все немецкие города числом 18. К довершению чудесного события обе иконы, брошенные в огонь последователями Лютера, найдены невредимыми на месте пивоварения. Таковые чудесные события совершились при открытии мощей святителя Никиты и вне Новгорода, в стране чужой.

Иконы, вынутые из огня невредимыми, 23 июля привез из Ругодива в Новгород Юрьевский архимандрит Варфоломей, который ездил туда освящать церкви. Привезенные иконы встречал архиепископ Пимен, «со всем собором, со множес-твом граждан, и для всенародного поклонения поставил их в храме святой Софии». 26 июля эти иконы архимандрит Варфоломей с игуменом Благовещенского монастыря Трифоном повез к Москве, «а вместе с иконами и шапку Иоанна Злато-устого, да ризы Никиты чюдотворца епископа, - к царю государю, великому князю». (Здесь явная описка: должно быть: шапку кого-либо из владык Новгородских, может быть, и святителя Иоанна - архиепископа Новгородского. Далее опять повторено: «Лисья монастыря Трифон, а повез шапку Иона Златоустаго монастыря».