И день прошёл и день грядёт. 4-3

3.

  Аркадий больше не звонил Агнессе. Всегда строгий к внешнему виду, в последнее время он запустил себя: осунулся, похудел, не всегда был выбрит, забыл про парикмахерскую, перестал выбирать галстуки перед выходом на работу, ходил в одном и том же и чувствовал себя нездоровым. С коллегами общался через силу, через минуту разговора хотелось, чтобы он поскорее закончился, улыбался принуждённо фальшиво, они это чувствовали и мягко дистанцировались.


  Лето было жарким, белые ночи отходили, светало в третьем часу. Он просыпался с рассветом, маялся, иногда выходил к пустынному в это время каналу, подышать утренней прохладой. Недочитанная книга Ренана лежала на прикроватной тумбочке рядом с пепельницей. Вечерами он скромно попивал: грамм сто-двести коньяка и пытался удерживать себя, — с деньгами было неважно, а депрессия одолевала. 
По питерским меркам, если пройти по переулкам, жил он недалеко от салона Агнессы. Рядом с его домом был магазин «Дикси», но с некоторых пор он стал ходить к магазину напротив её салона. Обманывая себя тем, что, мол, нужно двигаться, поглядывая на часы, подходил сюда за полчаса до закрытия салона. С благодушным видом торчал у магазина, на противоположной от салона Агнессы стороне улицы, курил, изображая равнодушного городского повесу.
 
  В один из вечеров он увидел Сафрона входящего в салон и ноги сами перевели его на другую сторону проспекта. Набросив на лицо улыбку, он вошёл в салон вслед за ним. Сафрон обнимал Агнессу, что-то говоря, Таня смотрела на них, смеясь. Они не видели его, а Аркадий весело проговорил:
— Честной компании горячий привет, простите, что испортил ваш идиллический настрой.

  Агнесса с Сафроном повернулись. Таня запнулась, Агнесса побледнела, замерла, пытаясь улыбнуться, улыбка вышла вымученной и напряжённой. Сафрон стоял окаменело, Таня принялась суетливо перекладывать бумаги.
— Что это с вами? — рассмеялся Аркадий, подходя к ним, — живая картина Репина «Не ждали».


  Протягивая руку Сафрону, намеренно сильно её сжимая, он продолжил благодушным тоном:
— Не узнаёте друга Аркадия? Я жив, здоров, снимите чёрные повязки. Танечка, ты немного располнела. Сафрон, ты на диете? Нессочка, ты как всегда прекрасна и свежа.    пишешь что-нибудь новое?.


  Не сводя с него глаз, Агнесса взяла руку растерявшегося Сафрона в свою, крепко сжимая, сделала шаг вперёд, словно приготовилась к защите. Она смотрела в глаза Аркадию взглядом, в котором был разлит коктейль из укора, боли, отваги и тревоги. Играть во взаимные экивоки она не стала: ярость подступала к горлу, она хорошо видела грязную, недостойную игру человека, которого любила, ценила и уважала. Не сводя с него взгляда, всё ещё держа руку Сафрона, она попыталась изменить стиль разговора:
— Этим летом у меня было много важных дел.


  Стороннему зрителю со стороны могло показаться, что непринуждённо беседуют давно знакомые приятели и атмосфера вполне естественная, но он бы не увидел того, что видел сейчас Аркадий. А увидел он, как в её потемневших глазах, тает только что горевший счастливый свет, плещется страдание и немой укор. Видел, что она разгадала намеренность его действий, действий ни того благородного Аркадия, которого она уважала ценила и была другом, а Аркадия нового, пошедшего против своих же принципов, Аркадия, который хотел  сделать ей больно. С ужасом он понял и главное: он навсегда сломал хрупкий лёд надежды на примирение.


  Эта сцена длилась секунды. Аркадий задержал тяжёлый взгляд на растерянно застывшем, не сводившего с него глаз Сафроне, руку которого Агнесса так и не выпустила.
— Всё хорошо… я так и думал, окей…что ж, всем добра и прощайте, — круто развернувшись, он пошёл к двери, как-то обмякнув, по-стариковски опав плечами.
И тут Сафрон бросился за ним с возгласом: «Аркадий, Аркадий, погодите!». Агнесса лишь успела прошептать срывающимся голосом: «Сафрон…», бросившись за ним, но Таня остановила её у двери, обняла за трясущиеся плечи, успокаивающе говоря: «Всё будет хорошо, Агнессочка Станиславовна, успокойтесь, вам нельзя волноваться». Агнесса глянула на неё, со слезами в глазах: «Что в сердце вари;тся, то в лице не утаится, Танюша, он врагом становится, это другой Аркадий».
 

  Сафрон выбежал из салона, ещё раз выкрикнув: «Аркадий!» Аркадий приостановился, повернулся к нему, злобно сверкнув глазами: «Ах, ах, Сафрон, наивный и добренький? А поговорить, да? Языком почесать?» Сафрон сделал к нему шаг и остановился, увидев выражение его лица, повторил растерянно: «Аркадий…». Тот устало махнул рукой: «Я с рождения Аркадий. Иди, иди к ней, утешь, береги её, герой нашего времени». Он быстро перешёл на другую сторону проспекта, под нервные сигналы притормаживающих машин. Сафрон смотрел в его спину до тех пор, пока он не исчез за дверью продуктового магазина и вернулся в салон.
 

  Заглядывая ему в глаза, Агнесса приобняла, Он дрожал, бессвязно и отрешённо бормоча:
— Я обнять его хотел, Нессочка, поговорить по-человечески, объясниться.  Так плохо расставаться, так нельзя расставаться. Как же так? Я любил его и люблю, я думаю о нём, я всё это время думаю о нём.
— Танечка, закрывай салон, мы тебя подвезём домой, — сказала Агнесса.
Ехали молча. Одна навязчивая мысль вертелась в голове Агнессы: «Он всегда будет стоять между нами». Она сделала несколько необдуманных манёвров, ей тревожно сигналили.

  Когда попрощались с Татьяной, не сразу тронулась, повернулась к Сафрону, взяла его руки в свои.
— Мальчик мой, это жизнь во всей её красе. От неё не убежать и не сказать себе забей, как сейчас молодые говорят. Думай о нашем малыше, мы не должны его мучить негативом, он всё чувствует. Ничто не должно разрушать наше счастье и не разрушит, любовь моя. Малыш наше спасение, эликсир, продолжение жизни, а Аркадий…
Она не договорила, скомкано рассмеялась, сжимая его колено.
— Я всегда буду с тобой, поцелуй меня.
Целуя её, Сафрон горячо шептал:
— Любовь моя, я такой ещё мальчишка, наверное, никогда не повзрослею…мне его жалко и стыдно, невыразимо стыдно.
— И оставайся мальчишкой, я таким тебя полюбила и таким всегда буду любить, — тронулась Агнесса, говоря:
— Чуть не забыла! Звонил Потапыч, просил приехать на дачу, что-то мне сообщить важное, но по телефону не стал говорить о сути. Завтра воскресенье, давай сейчас приедем и будем собираться, а утречком и двинем за город.


— — —

  А Аркадий в магазине открыл бутылку, отпил из неё, не останавливаясь, допил и швырнул в урну. Шёл без цели, не думая куда идёт, задевая плечами недовольных прохожих. Демоны овладевали его сознанием, умом и сердцем. Большое сердце, всегда говорившее ему, что оно источник любви, умирало, скукоживалось, становилось ссохшимся на солнцепёке яблоком, потерявшим приток жизненных сил, маленьким — билось злобно и холодно, покрывалось ржой ревности и злобы.
   

Ум терял трезвую логику, а с ней и доброту, вскипало обиженное тщеславие, побеждая все жизненные наработки. Где-то рядом с ними уже шевелились пока ещё неосознанные фантомы мести, виделся карикатурный Сафрон с глупо улыбающимся лицом, а презрительно кривящиеся губы беззвучно шептали: «Променяла меня на дурачка, идиота, провинциала из восточного дикого, варварского захолустья, пропахшего луком и бараниной, водила меня за нос в ожидании принца-идиота, а он пользуется моей, моей любовью, моей! Свинья, свинья, свинья!».


  Так он дошёл Витебского вокзала, где очнулся и сел в такси. Из него позвонил декану, сказал, что уходит в положенный каникулярный отпуск, попросил перечислить деньги на карту, заявление вышлет по ватсапу. Позвонил знакомому, который давно облизывался на его раритетные книги, иконы и предлагал хорошие деньги. Выйдя из такси, зашёл в магазин и запасся спиртным. Когда приехал покупатель, он был уже пьян. Увидев расслабленного Аркадия, тот воспользовался моментом и выцыганил ещё гравюру и акварель девятнадцатого века.


  — — —

  В семье Головчиных царило смятение и раздрай, смех и радость покинули дом. Развод матери с отцом тяжело переносился всеми, а Верочка, узнав о ситуации, до такой степени разгневалась, что собралась тут же встретиться с отцом, устроить разборку, заявив матери, что готова на отречение от него. Мать, рыдая, уговорила её не делать этого, признавшись, что к этому всё давно шло и жаль, что всё так долго спускалось на тормозах из-за её излишней мягкости и терпимости. Любаша всё свободное время проводила дома с бабушкой и матерью, стараясь предугадать их любое желание.
 

  А беда, как водится, не приходит одна. Любаше позвонила общая с Надей подруга, сообщив, что Надя тайно сделала аборт. Клавдии Дмитриевне вызывали Скорую, у Тамары Мурадовны на некоторое время отнялась левая рука, Надю положили в нервно-соматическое отделение клиники. После выписки она замкнулась, никуда не выходила из дома, Любаша не покидала её.


 Головчину ничего о случившемся с Надей не говорили, судьбой дочерей он не особо интересовался, точнее, увидеться хотел, но предвидя жестокую обструкцию жены и тёщи, решил не портить себе нервы. Он вёл тоскливую жизнь в своей квартире на Московском проспекте. Юридическая тяжба о разводе тянулась и приносила ему только озлобление и досаду. Очень поздно он осознал, что в горячке и озлоблении совершил непоправимую ошибку, отрезав себе все пути к примирению, ввязавшись в глупую тяжбу, отбросив вариант благородного решения вопроса, то есть безоговорочно и сразу отказаться от попытки раздела имущества.


  Выглядел он на процессе нелепо, всё и все было против него. В его положении разумнее было бы по-тихому откатиться от разборок, чтобы бы не потерять лицо отца и мужа, но жлобство и ханжество парвеню, как однажды обозвала его тёща, требовало сатисфакции, что выглядело весьма мерзко и работало против него.
Нужно сказать, что зубастый юрист Клавдии Дмитриевны не ходил из стороны в сторону, не миндальничал, умело и доказательно приводил весомые доводы в пользу Тамары Мурадовны, главным аргументом которых были дети и аморальное поведение Головчина. Он даже однажды, тет а тет, заявил Головчину на перекуре, что безмерно удивлён его позицией, мол, в его практике было немало подобных дел совсем не бедных клиентов, но такого скаредного и при этом не нищего отца семейства, оставляющего трёх дочерей без приличных условий жизни, при наличие трёх квартир он встречает впервые в своей практике.


 С дачей Головчин, как говорит сейчас молодёжь, вообще ступи;л, — твёрдо зная итог, ввязался в бессмысленную глупую тяжбу.  Уже через полчаса после подачи заявления он бил себя по голове, но злоба к тёще (виновнице всех бед!) не дала ему отрезвления.
Клавдия Дмитриевна же, предоставила расписки зятя в получение им от неё немалых сумм на строительство дачи, и главный, не побиваемый козырь — своё свидетельство о праве на земельный участок. Хранила она и все чеки на строительные материалы, на которые она выделяла зятю деньги и его расписки в получении денег. Адвокат документально доказал, что зятёк крепко завышал цены на строительство, (необоснованно щедро платил строителям), что выглядело благотворительностью), также некрасиво выглядели и его транспортные расходы. К тому же выходил коллапс: земля ему не принадлежит, тёща землю ему не продаст, в завещании, уже давно отписав её дочери, а его наивный довод, что он три года тратил и свои деньги, время и здоровье, вызвал не только смех адвоката Клавдии Дмитриевны, но даже ухмылку судьи, рассматривающего тяжбу.


  Посоветовавшись с Клавдией Дмитриевной, адвокат неожиданно предложил выплатить ему моральную компенсацию за труды по возведению дачи и закончить разбор полётов. Предложение заставило Головчина краснеть и фальшиво беситься. Претензии на «трёшку» на площади Труда сразу же затрещали по швам. Он понимал, что всю квартиру ему не заполучить, мог только рассчитывать на раздел и то с оговорками, а адвокат, не особо церемонившийся с ним, весело расхохотался: «Господин Головчин, неужели вы собираетесь жить с дочерью и её мужем, при наличии такого количества собственного жилья? Или возможно вы будете сдавать свою часть гастарбайтерам, чтобы испортить жизнь дочери? Вы, мне кажется, уже достаточно преуспели в унижении своих близких. Клавдия Дмитриевна готова купить вашу часть по разумной цене, это было бы для вас лучшим выходом». Головчин чуть не кинулся на него, а после пил валокордин — никогда ещё ему не приходилось испытывать таких прилюдных унижений!



  Тамара Мурадовна ужасно страдала на этих заседаниях, пару раз ей стало плохо и заседания переносились. Она часто звонила Агнессе, та, как могла поддерживала подругу. Приглашала её к себе и однажды она приехала. Женщины выплакались, пообнимались.   
Но дело о разводе неожиданно быстро окончилось звонком адвоката Клавдии Дмитриевне.  Смеясь, он сообщил, что огорошен, мол, Головчин снял заявление и все претензии и отказался от иска. Такое решение зятя удивило и насторожило её, она подозревала его в жульничестве, но время шло и ничего не изменилось, всё вступило в законную силу. Ни тёща, ни бывшая жена не знали, о том, что он ездил к брату и разговор с ним подвигнул его к этому решению. Не знали они и о том, что он стал распродавать свою недвижимость.

  Оперативно быстро и выгодно продал квартиру на Васильевском и коммуналку, превращённую в хоспис у Московского вокзала.
Его компаньоны из фирмы лакокрасочных изделий и стройматериалов давно предлагали ему должность финансового директора и покупку по выгодной цене пакета акций. Дело стоило того, деньги были, но ему не хотелось терять юридическое агентство, поскольку новое место работы не позволило бы ему постоянно находится в агентстве, держать руку на пульсе, теряя неплохие деньги. Продать же долю мешала не остывающая злоба к Белоцерковскому — это выглядело бы обидным поражением, а он ещё надеялся на то, что Михаил может согласиться продать ему, потому что тот не подавал признаков действий в этом направлении, куда-то исчезнув. Подумав: «Как там дальше всё будет непонятно, собака лает, караван идёт», он решил, чтобы не терять место в компании, оставить место за собой хитрым способом. Он предложил Матвею должность зиц-председателя на весьма выгодных условиях с приличной прибавкой конвертной зарплаты. Матвей растерялся, думал неделю и согласился, в итоге состряпали соглашение.



  Тому, что происходило сейчас в семье Голубятниковых, трудно найти определение. Сергей Андреевич был необычайно тих и нежен со всеми. Он не пил совсем, не острил, постарел, не лицом даже, а образом, так сказать: поскучнел, печальные глаза не вспыхивали озорным блеском, поселилась в них неизбывная виноватость. Даже ходил он теперь по-старчески шаркая шлёпанцами, Саша сказал Герману, что у деда села батарейка.  Герман стал приходить к ним. Сергей Андреевич всегда при встрече с ним светлел, обнимал, усиленно моргая глазами. Саша к деду был чрезмерно предупредительным, старался угадать любое его желание и спешил их исполнить, часто обнимал его, а тот прижимал его к груди. Даже Карацюпа, кажется, проникся общим настроением, с поджатым хвостом и печальными глазами он неотступно ходил за хозяином, тяжко вздыхая, совсем как старик, кряхтя, укладываясь у ног хозяина.
 

  Ольга Николаевна ходила ещё бесшумней, чем обычно, горькие морщинки появились у уголков рта, руки потрясывались. В разговорах Сергей Андреевич иногда мог замолчать, замереть, взгляд затуманивался, нездешний свет затепливался в глазах. Неожиданно вздрогнув, он приходил в себя, виновато улыбаясь. Ольга Николаевна долго искала определение этому взгляду мужа и решила, что так смотрят старики на улетающую на юг стаю журавлей.


  Неожиданно случилось и радостное событие, поднявшее настроение у всех. Приехала дочь Сергея Андреевича от первого брака, долго не могла понять, что случилось в семье. Раскричалась, жёстко поднапёрла на сына и Саша, конечно, рассказал матери всю историю.
С полчаса она сидела безвольно свесив руки со стула, и решительно вскочив, бросилась к отцу. Прижимая к себе, плача, она целовала в щёки, голову, шепча: «Папа, папа, милый мой папуля, я так тебя люблю, я всегда очень тебя любила». Саша и Ольга Николаевна со слезами на глазах переглянулись, подумав об одном: вот оно долгожданное примирение и катарсис. После падчерица бросилась к мачехе. Целуя Ольгу Николаевну, со слезами приговаривая: «Мамочка, моя дорогая, самая любимая, самая родная, самая лучшая, самая настоящая мама». А после произошёл и вообще экстазный всплеск!

  Поглаживая живот, она начала: «Господа, к вам едет…», сбилась и выпалила: «Папа и мама у вас будет внучка Ольга, у Саши сестрёнка, у Матвея, наверное, племянница!» Выяснилось, что в связи с поздней беременностью, разрешение возможно только с кесаревым сечением, Ольга Николаевна тут же заручилась помощью подруги опытного гинеколога.


  На девятый день после похорон вместе с Татьяной семья ездила на кладбище, Ольга Николаевна испекла поминальный пирог и уговорила Татьяну зайти к ним. Сидели за столом, после Татьяна с Ольгой Николаевной уединились. Когда же Татьяна уходила, она неожиданно протянула руку Сергею Андреевичу, задержала его руку в своей с глазами, в которых плавилась горечь и жалость. Этой ночью Сергей Андреевич бесшумно встал. Жена тихо скользнула за ним: он плакал в ванной комнате, закрыв лицо руками! Ольга Николаевна накапала валокордина, поставила стакан на стол и так же тихо вернулась в спальню.


   Матвей дома не ночевал. Несколько раз заходил, чтобы взять что-то из одежды, Саша ему рассказал о смерти Игорька, похоронах, умолчав о том, что касалось истории с дедом.  Матвей пожал плечами: «Бывает и дети умирают» и ушёл.
Гриша засыпа;л страницу Сафрона фотографиями и видео с маленьким Сафроном. Писал, что они с Софой мечтают о поездке в Питер, соседи часто спрашивают о нём, интересуются, как он устроился в России, передают приветы.
Захар навещал Сафрона и Агнессу. Они как-то спросили его об отношениях с Любашей. С непроницаемым лицом он ответил, что они переписываются. Он врал. Какое-то суеверное чувство сдерживало его выразить свою радость, рассказать о том, что они уже несколько раз встречались, гуляли в Летнем саду, ходили на матч «Зенита», в кафе, ездили в Петродворец, встречали развод мостов, что Любаша наврала матери, что идёт с институтской группой на развод мостов, чтобы быть с ним.