Шаг семнадцатый

(продолжение воспоминаний "На пути к себе")

   
    Ещё зимой мы с Ефимовым Виталием, концертмейстером «Атлантики», с которым сблизились и подружились наиболее основательно, купили путёвки на Камчатку, с пешим 200-километровым маршрутом в Долину гейзеров. Решили до Владивостока проехать на поезде, самым длинным железнодорожным маршрутом в мире, а дальше – как получится. Он – с женой, я – с гитарой. Виталий, как самый денежный из нас, выкупил четвёртое место в купе уже известного мне поезда «Россия», и к нам всю дорогу никого не подсаживали: мы не нуждались в попутчиках, нам втроём было и весело, и познавательно.
    В Ефимове кипела артистическая энергия. Невысокий, почти круглый, с короткими, казалось бы руками и пальчиками, – я всё удивлялся: как Ефимов их растягивает, растопыривает на целую октаву? –  он мог жестами, мимикой и голосом изобразить любую личность, любое настроение, любое состояние души. Родившись в 37-м в Питере, пережил блокаду и, похоже, никогда уже не мог наесться досыта: варил себе в большой кастрюле целую трещину, время от времени приговаривая: «Треска – это вещь!» Рассказывал, что уже в послевоенное, но всё ещё голодное время подходил к соседкиной двери, откуда доносился чуть слышный запах, приоткрывал её и робко спрашивал:
    - Тётенька, можно я понюхаю, как вы макароны варите?
    А вот у юной жены Ефимова, Ирины Вихровой, круглым было только личико, а фигурка радовала глаз так, как удачный музыкальный этюд радует слух, Она только что окончила музучилище, где преподавал её муж, и ей ещё предстояло найти себе работу. А сейчас, как и мы, отдыхала всей своей милой отзывчивой натурой.
    К окну мы не прилипали. Вид огромной российской  фактически неухоженной равнины  быстро примелькался. Наши внутренние ландшафты казались куда интереснее. Виталий не только был профессиональным пианистом; он хорошо играл на гитаре и подучил меня по дороге. Мы с ним за время пути даже написали песенку, и я впоследствии несколько лет не стеснялся показывать её на встречах с читателями, но теперь помню лишь припев:

             Птицей в синеве утешенье витает:
             разом семи бед никогда не бывает.
             Разве только две сговорятся прийти:
             первая – извне, а вторая – в груди.

    После Иркутска стали более внимательными к заоконным событиям. Не хотелось пропустить Байкал: если не искупаться, то хоть полюбоваться. Между Слюдянкой и Славянкой подъезжали к юго-западному берегу гиганта почти вплотную, открывали окно, фотографировали. Потом водная гладь Байкала ещё не раз посверкивала за деревьями, но уже широко не обозревалась.
    В Забайкалье однажды остановились среди поля: с обеих сторон состава – цветы! Буквально необозримое море. Видно, поезд остановился не по технической нужде, а именно по эстетической. Пассажиры посыпались из вагонов и разбрелись, собирая букеты. Мы, само собой, тоже посыпались. Потом машинист трижды сигналил, чтобы отправиться дальше, не потеряв никого. Что за цветы? – никто не мог ответить, а Интернета ещё не было, как и персонального компьютера. Крупные, типа макового цветка.
    В Биробиджане купил местную газету. Прочитал о том, что токарь Кацман перекрыл месячный норматив почти на 60%. Порадовался не только за Кацмана, а и за всю их советскую диаспору, которую по персональным знакомствам знал только с лучшей стороны.
    Перед Хабаровском переезжали через Амур. Его я тоже жаждал увидеть. Уж если на Уссури, его притоке, поместился крупный остров Даманский,  недавно кроваво прославившийся на всю страну, то каково величие самого Амура? Но, неожиданно для самого себя, я его проспал, Видать, переутомился ожиданием.
    Во Владивостоке мы не задержались: пора было отправляться в Петропавловск-Камчатский. Большой теплоход «Русь» уже готовился к отплытию. Это было пожилое, повидавшее виды судно, построенное в 1933-м году в Германии для трансантлантических  рейсов в Америку. Теплоход тогда назывался «CORDILLERA». В нём было 419 штатных пассажирских мест и развивал он скорость в 17 узлов. В марте 45–го именно американские бомбардировщики по старой памяти его и потопили в бухте Свинемюнде. После войны бухта стала польской, судно в 49-м подняли, за три года сумели неплохо отремонтировать, реконструировать и передать в Дальневосточное морское пароходство. Теперь «Русь» связывала Владивосток с Петропавловском, заходя только на Сахалин. Количество пассажирских мест на «Руси» увеличилось до 722-ти (за счёт появления  3-го пассажирского класса), а скорость уменьшилась до 15 узлов, но кое-какие следы былой роскоши на теплоходе всё ещё сохранились, особенно в ресторане, где мы питались. Впрочем, она, то есть роскошь, нас не интересовала, а вот тихоокеанская сельдь, щедро выставляемая на закуску, привлекала чрезвычайно:  мясистые, крупные её дольки нежного посола так нас и провоцировали…  Да, кстати: цены в этом ресторане были вполне сопоставимы со столовскими, и питал ресторан всех подряд, не разбивая на классы. В этом и проявлялось торжество нашей советской демократии.
    В Петропавловске мы сразу же зарегистрировались в турцентре и тут же получили строгий наказ запастись репудином: комары, мол, тамошние, особенно на потухшем вулкане Узон, входящем в маршрут, зело велики и беспредельно свирепы. Теплоход местной линии доставит нас до Жупанова, откуда начнётся пеший маршрут по Кроноцкому заповеднику.
    Походили по городу. Отовсюду бросались в глаза две главные природные достопримечательности Петропавловска – два действующих вулкана: Авачинская и Корячинская сопки. Прошли мы и на Никольскую сопку, где были сосредоточены памятники рукотворные, говорящие о здешних подвигах времён Крымской войны. Россия её проиграла, но петропавловцы свою часть баталии не проигрывали.
    Жупанова мы достигли в тот же день. Там действовала небольшая рыбообрабатывающая фабрика; собственно потому Жупаново и существовало. Наш базовый лагерь располагался всего в полукилометре от фабрики, но – уже на территории Кроноцкого заповедника.
    В тот же вечер на туристском костре какая-то компания  варила в ведре огромного камчатского краба. То ли пойманного, то ли принесённого с фабрики. Угостили и меня, как человека с гитарой.
    Ночевали в больших армейских  десятиместных палатках. Завтракали из полевой кухни. Сразу же началось комплектование и снабжение. Мы трое, не имевшие с собой никакой специальной  экипировки, получили по рюкзаку, по спальному мешку и по набору алюминиевой походной посуды. На группу в 12 человек выдали недельный запас сухих продуктов,  и тут же умело распределили по рюкзакам: превращать продукты в еду на стоянках нам предстояло самим. Группе был придан проводник-инструктор, но перед самой отправкой нас выстроили, и прощальную напутственную речь произнёс главный инструктор – женщина заматеревшего туристского вида по фамилии Галушко, подтверждающая свои аргументы беспрекословными, словно забивающими гвоздь, жестами. Говорила она примерно следующее:
    - Отсюда через залив будете переправляться на лодках, которые движутся либо вёслами, либо мотором: в зависимости от того, чего работает.
    - В походе каждый должен следить за своей ложкой, кружкой и чашкой, потому что на маршруте вы их не найдёте, а что?..  Правильно! Потеряете.
    И ещё одно, особо врезавшееся в мою память предупреждение, потому что вскоре оно получило практическое развитие:
    - На речке Шумной к вам придёт мишка, так вы в него головешками не кидайтесь, потому что он уйдёт, и что?.. Ага, не вернётся. Вы лучше не доешьте свою кашу и угостите мишку. И ему хорошо, и вам: на сытого зверя глядеть веселее будет.
    И вот – отправились.  Пересказывать весь маршрут не берусь; поделюсь тем, что уже не забудется, что ношу с собой.

    ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ