Рассказ Я выбираю жизнь

Мишка Ковалёв жил в селе Берёзовке, на краю степи. За последним забором начинались поля, и оттуда всегда дул ветер.

Мишке было семнадцать. Он бегал. Утром, до школы, четыре круга по стадиону, вечером — кросс до реки и обратно. Бег был его главным делом, и он верил, что когда-нибудь выберется из села: сначала чемпионат области, потом училище олимпийского резерва, потом большая жизнь.

Бег ему достался от отца. Андрей Ковалёв когда-то бегал за область, вешал медали над кроватью, а потом уехал на заработки. Сначала звонил раз в неделю, потом раз в месяц, потом перестал совсем. Мать, Люда Ковалёва, работала на молокозаводе, смена с четырёх утра, и про отца говорила только одно: «Сам выбрал». Мишка не понимал, как можно выбрать такое, но матери не перечил.

Лучшим другом был Вовка Свиридов. Толстощёкий, шумный, он не любил бегать, зато умел чинить всё на свете — от мопеда до бабушкиного радио — и смеялся так, что смеялась вся улица.

— Ты, Мишка, всё бежишь и бежишь. От чего бежать-то?

— Не от чего, — отвечал Мишка. — К чему.

— К чему?

— К чемпионату. К тому, чтобы уехать. Не буду же я всю жизнь стоять у молокозавода.

— А я не буду, — говорил Вовка. — Открою мастерскую. «Свиридов и сын». Сына, правда, ещё нет, но мастерская уже есть.

Под мастерской он имел в виду сарай за домом, где пахло маслом и железом и где на гвоздях висели ключи всех размеров.

В мае Мишка выиграл областной кросс среди юниоров. Прибежал первым, упал на траву и долго дышал ртом, а Вовка прыгал через ограждение и кричал:

— Первое место! Ковалёв — первое место!

Мать в тот вечер испекла пирог с капустой и сказала тихо:

— Ты у меня беги, Мишенька. Беги, пока летится.

В июне они поехали за сено. Вовка вёл мопед, Мишка сидел сзади. Дорога до дальнего луга шла мимо песчаного карьера, и оттуда открывалось небо на все четыре стороны.

Поворот у карьера был плохой: песок, уклон, старый знак «Осторожно, поворот», выцветший до розового. Навстречу выскочил самосвал с щебнем. Вовка не успел. Мишка ничего не помнил — только летящую в сторону траву, чей-то крик и тишину, которая была громче крика.

Вовку не спасли.

Мишку спасли. Левая нога была раздроблена ниже колена — три операции, титановая пластина, спицы. Правая осталась целой, но рассечённой. Рёбра дали трещины. А голова работала против него: с утра до ночи прокручивала одно и то же.

Почему он сел сзади. Почему они поехали через карьер, хотя можно было по трассе, длиннее, но безопаснее. Почему Вовка повернул руль влево, а не вправо.

Если бы я сидел за рулём. Если бы попросил ехать по трассе. Если бы.

Эти «если бы» преследовали его каждый день и не отпускали по ночам.

Вовку похоронили в двадцатых числах июня, в грозу. Мишку из больницы не отпустили: нога была в аппарате Илизарова, в паутине из спиц и гаек. Он весь день лежал и смотрел в потолок. Когда за окном загремело, он подумал с холодной ясностью: «Вовка мокнет. А я нет». И эта мысль сломала его окончательно.

Мать приходила каждый день после смены. При нём она не плакала — плакала в коридоре, и он слышал через дверь. Отец не приехал. Позвонил через неделю, сказал четыре фразы и повесил трубку первым.

В начале июля врачу стало можно снимать Илизаров.

— Кость срастается, — сказал врач, молодой, но с глазами старика. — Ходить будешь. Так, что сам удивишься. А вот бегать — как повезёт. Пластина есть пластина, нерв задет. Может, через год легко побежишь. А может, через пять будешь хромать.

— А если не побегу совсем? — спросил Мишка.

— Значит, не побежишь, — врач посмотрел на него без жалости, как на взрослого. — Ты вообще понял, что живой? Живой — это уже повезло. Дальше — выбор.

Вечером того же дня Мишка докатился на кресле в конец палатного коридора, где было открытое окно. Седьмой этаж. Мать стояла у поста, и никто его не заметил. Он выглянул. Внизу шумела парковка, светили фонари, звенели велосипеды — обычная июльская жизнь, которой в нём не было места.

И тогда случилось то, о чём он потом не рассказывал никому. Он не хотел ничего. Не хотел мстить, не хотел прощать, не хотел жить — и не хотел умирать. Он хотел, чтобы всё это просто кончилось. И в этой пустоте, в серой тишине, где не было уже ни «за», ни «против», он вдруг услышал, как внизу смеётся ребёнок. Просто смеётся. Обычный детский смех.

И Мишка подумал: он смеётся, потому что не знает, что я здесь сижу. А если узнает — испугается. Значит, я кому-то нужен. Хотя бы как человек, которого не должно быть страшно встретить.

Это была глупая, детская мысль. И она была единственной настоящей вещью в этом коридоре.

Он отвернулся от окна.

— Я выбираю жизнь, — сказал вслух. Не громко. Себе. — Пусть хромой. Пусть без бега. Я выбираю.

В коридоре никого не было. Но Мишке показалось, что в дальнем его конце кто-то коротко и звонко свистнул. Он был уверен в этом до конца жизни.

Реабилитация началась в августе, в областном центре восстановительного лечения. Там Мишка встретил Петра Степановича — инструктора лечебной физкультуры, грузного мужика под шестьдесят, который сам ходил с палочкой после мотоциклетной аварии тридцатилетней давности.

— Ну что, чемпион, — сказал он в первый день, глядя на Мишкину ногу в ортезе. — Больно?

— Больно.

— Надо. Не больно — значит, не растёшь. На чём бегал-то?

— Кросс. Пять, десять километров.

— Хорошо. Лёгкие в порядке, сердце в порядке, голова — посмотрим. Ставь ногу. Сюда. Теперь вес. Медленно. Переноси.

Мишка перенёс. И заорал — не сдержался, — и схватился за поручень.

— Молодец! — Пётр Степанович хлопнул в ладоши. — Орал! Значит, живой. Запомни, парень: ноль — это не конец. Ноль — это точка отсчёта.

В соседней палате лежал Слава, парень двадцати лет, автогонщик-любитель, разбившийся на кольцевой трассе. Операцию он называл «пит-стопом», физиопроцедуры — «техобслуживанием», а Мишку — «напарником».

— Слушай, напарник, — сказал он однажды вечером, когда Мишка молча ковырял одеяло. — Я тут третью неделю. Понял одну вещь: тут все делятся не на здоровых и больных. Тут все делятся на тех, кто сдался, и тех, кто идёт. Я иду. Ты идёшь?

— Иду.

— Ну и ладно. А то я видел, как ты у окна сидел. Меня так же прорабатывало, — Слава помолчал. — Только не вздумай это в одиночку делать. Приходи ко мне — вместе быстрее пройдём.

И Мишка приходил. Они играли в шахматы, спорили, чья машина круче, а по ночам, когда палаты затихали, говорили всерьёз — о страхе, о вине, о том, каково это, когда жизнь разворачивается не туда. Говорить было легче, чем думать. Думать было легче, чем молчать.

В сентябре Мишка вернулся в школу — на костылях, в одиннадцатый класс. Первая неделя была хуже операций: коридоры, взгляды, шёпот — это он, тот самый. И страшнее всего была Вовкина мать, Нина Петровна, которая жила через два дома и которую Мишка теперь обходил другой улицей.

Продержался он три недели. А потом Нина Петровна перехватила его у калитки.

— Постой. Мишенька, постой.

Мишка стоял на костылях и смотрел в землю.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказала она. — Думаешь: это я виноват. Так?

Мишка кивнул, не поднимая головы.

— А теперь слушай меня, потому что я скажу это один раз, — голос у неё дрожал, но держался. — Ты не виноват. Ты понимаешь, что я говорю? Мать Вовки тебе это говорит. Не виноват. ГИБДД разобралось: водитель самосвала ответит, и правильно. А ты — живой. И пока ты живой, Вовка тоже не до конца ушёл. Ты помнишь его смех? Ты несёшь его в себе. И если ты скиснешь, потому что тебе совестно дышать, — это будет второй раз, когда мир потерял моего сына. Не смей делать мне такое, Мишенька. Не смей.

И она обняла его — крепко, так, что у Мишки хрустнули ещё не сросшиеся рёбра, — и он заплакал, прямо там, у калитки, впервые с июня.

Зимой Мишка начал бегать.

Сначала он не бегал, а переставлял ноги: двести метров по школьному коридору, когда все ушли, держась за стену и глотая слёзы от боли в шраме. Потом — пятьсот. Потом — круг по снежной дорожке вокруг стадиона, в темноте, один.

Соседи заметили не сразу. А когда заметили, стали говорить друг другу: «Ковалёва-то сын бегает. Говорят, хромает. А по-моему — бежит». Мишка слышал эти разговоры и молчал, потому что хромал он только по утрам, а к вечеру разрабатывался и почти забывал про пластину.

Пётр Степанович звонил раз в неделю:

— Ну что, чемпион. Сколько сегодня?

— Три километра.

— Темп?

— Медленный.

— Славный медленный. Медленный бег — это честный бег. Быстро бегают дураки и герои, а герои потом в больнице. Беги медленно. Год — и на кросс.

— А если пластина... — начинал Мишка.

— Пластина у тебя в ноге, а трусость — в голове. Выбирай, где чему место, — и Пётр Степанович смеялся своим трескучим смехом. — Всё, давай. И не забывай: ноль — это точка отсчёта.

В феврале Мишка пошёл в школьную мастерскую — к учителю труда, Сергею Палычу, — и попросился помогать после уроков. Паял, строгал, красил. В мае они сделали для первоклашек новый спортивный инвентарь: скамейки, стойки, лесенку. Мишка писал на табличке «Мастерская имени В. Свиридова» и не знал, что Нина Петровна об этом уже знает. Она пришла в школу посмотреть на табличку, постояла, прочитала и ушла домой — рассказывать Вовкиной фотографии.

Кросс памяти Вовки Свиридова провели в конце сентября — силами школы и посёлка: пять километров вокруг карьера, по той самой дороге, по песку, где всё случилось. Название предложила Нина Петровна. Мишка сначала отказался — не смогу на этой дороге. А потом понял: если не пробежит сейчас, не пробежит никогда, и дорога навсегда останется местом, где он сломался, а не местом, где он встал.

Утром в день кросса он вышел из дома в четыре тридцать и прошёл дорогу до карьера пешком. Солнце вставало за степью, в низинах лежал туман. Он дошёл до поворота, постоял и сказал — в воздух, в траву:

— Вовка. Я здесь. Я живой. Ты видишь?

И ему показалось, что в тумане коротко и звонко свистнуло. Так же, как тогда, в больничном коридоре.

Мишка побежал.

Кросс собрал сорок человек: школьники, учителя, рабочие с молокозавода, бабушки, которые шли первый километр, а потом отдувались на скамейке. Нина Петровна стояла на финише с секундомером и смотрела на каждого финиширующего так, будто это был её собственный сын.

Мишка пришёл шестым. Не первым, не вторым — шестым, с мокрым лицом. Но пришёл. Нина Петровна ничего не сказала, взяла его за руку и повела к столу с чаем.

— Знаешь, что я тебе скажу, Мишенька, — сказала она тихо. — Вовка выбрал бы то же самое. Он всегда выбирал жизнь. Он же всё чинил. Он и жизнь чинил, где мог.

Весной Мишка поступил в медицинский колледж — на фельдшера. Все удивлялись: парень, который всю жизнь мечтал о спорте, — и вдруг медицина? А он отвечал коротко:

— Хочу помогать тем, кто лежит и смотрит в потолок. Я знаю, что это такое.

Летом, перед колледжем, он поехал к отцу — нашёл его через маминых знакомых, в соседней области, в маленьком городке. Отец постарел, пил, жил в съёмной комнате. Мишка не стал устраивать сцен. Он просто постучал. Отец открыл, и они посмотрели друг на друга.

— Здравствуй, пап.

Отец заплакал — вдруг, некрасиво, по-стариковски. Они просидели два часа. Мишка не всё простил — не смог, — но что-то отпустил, и стало легче.

Вечером того же дня он стоял на берегу реки, смотрел на воду и думал: я выбираю жизнь. Не один раз — каждый день. Утром, когда встаю. Вечером, когда ложусь. И когда больно, и когда страшно, и когда ничего не хочется.

В этой мысли не было ни пафоса, ни подвига. Была простая, ежедневная работа — самая трудная и самая важная: просто жить. За себя и за того, кто всегда выбирал жизнь.

А осенью, в первом же кроссе среди студентов, Мишка пришёл четвёртым. Хромал на финише — но пришёл. И когда тренеры спросили: «Ковалёв, ты откуда такой?» — он улыбнулся и ответил:

— Из нуля. Ноль — это не конец. Это точка отсчёта.

И в ушах у него, как тогда, в больничном коридоре, коротко и звонко свистнуло.