Быть на своём месте

   Утро первого сентября началось с крика.
Не с будильника, не с птичьего пения — с тонкого, отчаянного крика:
— Мама! Мамочка! Ой, больно!

   Дашка сидела на кровати, скрючившись, прижимая лапки к животику. Мордочка у неё была бледная, а по щекам текли слёзы. Рядом, на подушке, лежал пустой мешочек — бабушка-ежиха так и не вернулась с полянки. Сон-траву не принесла.

   Тётя Шура металась по комнате: то к дочке, то к Игоряшке, уплетающему остатки пирога, то к окну — посмотреть, не опаздывают ли они. Вот, наконец, Игоряшка стоял в дверях, в новой форме, с рюкзачком на спине и растерянно хлопал глазами.
— Я не пойду, — прошептала Дашка. — Я не могу.
— Как не пойдёшь? — ахнула Шура. — Первый класс! Линейка! Праздник!
— Не могу-у-у…

   Рита появилась на пороге, как всегда, вовремя. Она всё поняла сразу: по белой мордочке Дашки, по метаниям Шуры и по растерянному Игоряшке. И по мешочку, в котором должна была лежать сон-трава, но который так и лежал на подушке пустой.
— Тётя Шура, — сказала белочка. — Идите с Игоряшкой. Я останусь с Дашкой.
Шура замерла.
— Но… ты же… — Она не договорила, но Рита поняла. Тётя Шура знала, что Рита готовилась к выступлению на школьном празднике. Хотела сказать напутственное слово первоклашкам. Знала, что она не спала ночь, повторяя свою речь. Знала, что для Риты это очень важно.
— Идите, — повторила Рита, и улыбка у неё была очень добрая, очень правильная. — Я справлюсь. Шесть, семь, восемь — больше и не просим.
Шура колебалась всего секунду. Потом кивнула, и они с Игоряшкой выбежали за дверь.

   Рита осталась с Дашкой. Дала ей тёплый чай с мятой, укрыла пледом, села рядом. Дашка понемногу успокоилась, перестала плакать и вскоре уснула — тяжело, с всхлипами.

   А Рита ёрзала и не могла найти себе места. Она смотрела на спящую Дашку и думала: «Сейчас там линейка. Дядя Гриша говорит речь. А потом — я должна была… я готовилась… я хотела…»
Она проверила орешек за щекой — раз, другой. Шесть, семь, восемь — больше и не просим. Но не помогало.
— Я найду бабушку, — сказала она вдруг сама себе. — Она же на дальней полянке. За баю-баюшкой пошла. Я позову её, и она посидит с Дашкой. А я сбегаю в школу. Я успею. Я всё успею. Я всегда успеваю.

   Она выскользнула за дверь.
   Дальняя полянка была пуста. Только трава, примятая в том месте, где недавно стояла корзинка, да пучок сон-травы, забытый в спешке.
Бабушки не было.
Рита заметалась по лесу. Заглянула под старую сосну — никого. Обежала овраг — пусто. Вернулась на полянку. Бабушки нигде не было.
— Шишечки сосновые, только бы успеть, — шептала она, продираясь через кусты. — Только бы успеть.

   Когда Рита вернулась, на крыльце сидела тётя Шура.
   Просто сидела, прижав к себе Дашку, которая всё ещё всхлипывала, и тихо гладила её по колючкам.
Рита остановилась как вкопанная.
— Тётя Шура? Вы с Игоряшкой уже вернулись? Так быстро?
— Дэн прилетел. Сказал, что Дашка плачет, а тебя нет. Я и вернулась.
— Тётя Шура… — прошептала белочка. — Я… я искала бабушку. Я думала, она…
Шура подняла на неё глаза. И в этих глазах не было злости. Было что-то гораздо тяжелее — усталость.
— Ничего, Рита, — сказала она тихо. — Это же мои дети. Мне надо было самой всё успеть.

   Рита открыла рот — и не нашла, что сказать. Она хотела объяснить, что не бросила Дашку, что просто искала бабушку, что хотела как лучше. Но все слова казались маленькими и ненужными.
— Игоряшка? — только и спросила она.
— В школе, — сказала Шура. — С Лёнькой, с дроздами. Дядя Гриша там с ними рядом.
Она не сказала: «Он там без мамы». Но Рита услышала это в тишине.

   Белочка села под старым раскидистым дубом, который рос рядом и надёжно прятал своими могучими корнями норку тёти Шуры и ежат, и заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись в колени.
Лапка сама потянулась к щеке — проверить орешек. Орешек был на месте. Но сегодня это почему-то не успокаивало.
— Шишечки сосновые… — прошептала она. — Я не успела. Ни там, ни тут.

   И тут раздалось знакомое покашливание. Рита подняла голову.
   Бабушка-ежиха стояла рядом. С полной корзинкой сон-травы. Она смотрела на Риту сверху вниз, и взгляд у неё был мудрый и всё понимающий.
Рита хотела встать.
— Сиди, — сказала бабушка, и в её голосе было столько спокойствия, что Рита снова села.

   Ежиха опустилась рядом. Поставила корзинку. Долго молчала.
— Ты не можешь быть везде, белочка, — сказала она наконец. — Я уже тебе говорила. Но ты меня не услыхала. Ты не кудесница. Ты белка. Ты не можешь уследить за всем лесом.
Рита всхлипнула.
— Я знаю. Просто… я боюсь, что если я не буду везде, то всё рухнет.
Бабушка-ежиха усмехнулась — не горько, а тепло.
— Не рухнет. Мы же рядом. Я вот — здесь. Шура — там. Гриша — в школе. Клара — на сосне. Борька в своей хатке-палатке. Каждый на своём месте. И ты должна быть на своём. А не везде.
Рита подняла на неё глаза.
— А где моё место?
— Это тебе подскажет твоё сердце.
 — А если опять не успею?
— Успеешь. Если не будешь рваться в сто мест сразу. Даже если ты не успеешь, ничего страшного не станется. Мир не рухнет.
 
   Рита долго молчала. А потом — впервые за весь день — улыбнулась. Не своей правильной улыбкой, которую она берегла для всех. А настоящей — усталой, чуть кривоватой, но своей.
— Шесть, семь, восемь, — прошептала она. — Больше и не просим.
— Вот и ладно, — сказала бабушка-ежиха и погладила её по голове. — Вот и хорошо, милая. А теперь пойдём чай пить. Я чувствую запах пирога с тёрном.
Ежиха поводила носом, принюхиваясь:
 — Точно, Шура уже испекла. Идём.
Рита удивлённо посмотрела на неё.
— После всего, что я натворила?
— А что ты натворила? Ты знаешь теперь, что мир вполне справится и без тебя. А Дашка — нет. И ты без неё — нет.

   И они пошли пить чай, есть пирог и ждать, когда вернётся из школы Игоряшка.