Мир, пленённый запахом - градиенты репродукции

Юмористическая сатирическая статья с научным и социальным уклоном.
Все совпадения не случайны, и носят травматический для автора характер.

Мир, пленённый запахом гениталиев: градиенты репродукции.
___________________________________________________
    I. Пролог: как человечество деликатничает.

     Есть вопрос, который человечество тщится затирать до логарифмической гладкости: что прилично, а что нет. Цивилизация написала тома о скромности, построила стены, придумала нижнее бельё и эвфемизмы. Мы краснеем от слов, состоящих из двух согласных и одной гласной. Мы породили и воспитали культуры, в которых даже намёк на репродуктивную тематику требует либо шёпота, либо врачебного халата и профессионально непредвзятого лица в деликатных ситуациях.

     А теперь — маленький факт из ботаники, который приличное общество (ранее — мы с Вами) договаривается не обсуждать: то, что мы ставим в вазу на обеденный стол, торжественно вручаем на выпускном и покупаем 8 марта у бабушек у метро, — это репродуктивные органы растений. Тычинки. Пестики. Всё по-взрослому. Букет — это отчётливо интимная часть чужого организма, предъявленная обществу на блюдце.

    И самое смешное — мы эти органы нюхаем. С закрытыми глазами. С блаженной улыбкой. Заглядываемся на розу и говорим: «Ах, как изящно! Благоухание!!!». Роза в этот момент даже не подозревает, какой восторг у нас вызывает её половые принадлежности.

    Вопрос не в том, чтобы осудить. Мы обсуждаем, а не осуждаем. Вопрос в том, чтобы оглянуться и посмотреть, кто ещё в этой истории тёрся дёснами с приличиями. Оказывается — все. Весь мир.

      II. Первый класс репродуктивной школы.

      Начнём со строгого, чтобы никто не сказал, что автор не умеет в науку. Эфирное масло — это летучая смесь терпеноидов и фенилпропаноидов, вторичный метаболит растения. Это не гормон (не внутренняя почта активации систем организма), не кофактор (не ассистент ферментов) — это субстанция, работающая для сообщения наружу, со средой. Химический сигнал, который испаряется с поверхности, уносится ветром не в смысле романтики, а буквально: туда, куда дуло.

     Важная оговорка, которая будто бы антропоцентрически честна: растение — не субъект. Оно не пишет писем, не выбирает аудиторию и не вкладывает в аромат послание «позвони мне, сладкий» или "чувствуешь? это запах сильной женщины!". У цветка нет стратегии и нет адресатов — есть молекулы, которые синтезируются, хранятся в железистых структурах и испаряются. Дальше работает физика и отбор: кто-то рядом нашёл рецептор, отреагировал, и — если реакция замкнулась на воспроизводство вещества — петля укрепилась. Это называется контрагентом отбора, и звучит суше, чем «адресат», зато честнее: адресатом можно стать только по стечению экологических, экосистемных обстоятельств, попав под диффундирующее облако химического реагента.
   Каждый запах, в зависимости от влияния на контрагента, одновременно является маркером нахождения растения в среде и его жизненного (метаболического) статуса, либо косвенно информирует об изменениях, которые зелёное претерпевает. Например, что мимо пробегающая собака тёплой струёй нарушила благоприятный, но весьма шаткий солевой баланс в почве.

А теперь оглянемся по сторонам и посмотрим, кто в этом облаке чем занимается.

      
     III. Растение против растения: тихая химическая поножовщина.

     Начнём с того, что ароматы — это не только свидания. Это ещё и тривиальные спекуляции на идиоме «я просто стою рядом».

     Полынь и полынные терпеноиды — классика аллелопатии: их летучие вещества подавляют, ингибируют прорастание и рост соседей. Кустарник, на своём фирменном парфюмерном вайбе, пассивно лишает конкурентов воды, света и веры в завтрашний день.
   Никто не дерётся. Никто не устраивает драм. Просто почва вокруг становится химически некомфортной, и соседнее растение проживает медленную жизнь на пониженных оборотах, не понимая, что его травят духами.

     Это абсолютный рекорд пассивной агрессии: конкурент, который воюет, не шевелясь, и побеждает, не будучи замеченным. Человеческие придворные интриги нервно курят в стороне — у них хотя бы физиономии раздражённо дёргаются.

     И заметьте: всё это — те же самые молекулы, присутствию которых мы так умиляемся в парфюмерном бутике. А владелец вообще норовит смешать их в других вариациях. Парфюмерия — тонкое искусство! В одном случае терпеноид — ах, как романтично. В другом — тихое удушение соседа по клумбе. Вещество одно. Разница — в наблюдателе.

 
     IV. Растение и животное: мошенничество, доведённое до искусства.

      Дальше — тонкости жанра. Логика цветка проста до цинизма: молекула, которая случайно оказалась замкнута на чей-то рецептор, получает эволюционную поддержку. Никакого «зова» нет — есть селекция: линии, чей запах работал, размножились; линии, чей запах игнорировали, — ушли в тишину. За миллионы лет такой бухгалтерии состав ароматов отточен до состояния, которое человек назвал бы идеальным маркетингом. Химические градиенты влекут обладателей комплиментарных им рецепторов в движениях воздушных потоков.

      И вот тут начинается то, что ботаники называют специализацией, а обычный человек назвал бы мошенничеством.

      Отдельные орхидеи научились имитировать половые феромоны самок определённых видов ос и пчёл. Самец прилетает на запах, находит на цветке визуальный двойник партнёрши, вступает в то, что он сам счёл бы свиданием, — и уходит, обработав голову цветочной пыльцой, в полном убеждении, что провёл продуктивный вечер. Цветок при этом не произнёс ни слова. Он просто пахнет так, что чужая нервная система делает всю работу за него. Это игра в одни ворота, продлённая миллионы лет, и охваченные её аудиторией не могут подать жалобу — у них нет юриста, а у орхидеи нет совести, потому что нет и субъектности.

     Но не подумайте, что пчёлы — невинные жертвы. Пчела летит на аромат нектара, обещанного ароматной рекламой, проверяет обещание язычком, забирает оплату — и уносит пыльцу, которая ей абсолютно безразлична. Это торг: пахучая молекула против порции сахара. Две биологические системы обмениваются ресурсами по курсу, который не устанавливал ни центральный банк, ни этический комитет штата Калифорния.


       V. Животное против животного: мы живём в парфюмерном урагане.

     Теперь — откровение, к которому человечество относится с изумлением, достойным первооткрывателя, первооткрывающего, что он сам дышит.

    Животные — прямоходящие, хвостатые, плавающие — живут в непрерывном потоке запахов друг друга. Мускусный олень, бобр, цивета, хорёк — все эти организмы хранят пахучий секрет в специализированных железах и выпускают его дозированно: метка территории, половая готовность, предупреждение. Скунс довёл инженерию до баллистической точности: резервуар с концентратом, сжатие, струя — и оппонент в радиусе нескольких метров переосмысляет свои жизненные приоритеты, думая, где же тот поворот, на котором он свернул не туда.

    И вот что важно: у млекопитающих — включая нас — пахучие железы расположены не где-нибудь, а в зонах репродуктивной значимости. Апокриновые железы, препуциальные железы, околососковые структуры — это кожа, которая пахнет именно оттуда, откуда приёмнику важно узнать о партнёре. Инженерное решение «пахнущая поверхность на репродуктивных органах» у цветка и у млекопитающего — одно и то же. Просто в одном случае это роза, в другом — вы.

    Человечество это знание поместило в рамки приличия: до XIX века духовная индустрия строилась, среди прочего, на циветте и мускусе — секрециях желез, полученных от животных. Потом мы перешли на синтетику, но структурно ничего не изменилось: парфюм до сих пор конструируется вокруг молекул, которые наш нос ассоциирует с телесностью, интимностью, теплом. Культурная надстройка «ароматы приличия» выросла на фундаменте из химии совращения — буквально тех же классов соединений.

    То есть цивилизация, которая считается вершиной отвлечённого, абстрактного мышления, целиком стоит на запахах, а её парадная парфюмерия — это адаптированная химия чужих желез. Красиво? Несомненно. Прилично? Спросите у циветы.


     VI. Растение и человек: как мы стали главным клиентом цветочного.

     Теперь — о том, как наша эстетическая (замаскированная биологическая) слабость была встроена в эволюционный механизм растений. Человек — не посторонний наблюдатель в петле запахов. Он — контрагент, и в последние тысячелетия — самый результативный.

     Пчела трудолюбиво (нет, по химическому притяжению определённых молекул) переносит пыльцу на соседний цветок.
     Человек переносит розу на разные континенты, размножает её черенками в промышленных масштабах и организует международный рынок, где её половые органы продаются со скидкой к наценке, 8 марта.
     Пчелиная петля — это один полёт. Человеческая — логистика, селекционные станции и глобальный спрос. И заметьте: механизм тот же самый. Вариация ; реакция приёмника ; дифференциальное размножение. Просто между сигналом и воспроизводством у человека стоит прослойка из эстетики, экономики и культурной значимости. Пчела выбирает запах мгновенно и без сомнений — у неё нет маркетингового отдела, тимлида, тайминга, дорожной карты и совещаний по вторникам, и это, честно говоря, её существенное преимущество.

       Результат этого союза — выведенные под наш нос сорта. Веками человек отбирал цветущие растения не столько по питательности, сколько по симпатии: душистее, ярче, крупнее. Запах декоративных видов растений — это в значительной мере продукт нашего вкуса, зафиксированного отбором.
       Мы не подслушиваем разговор цветов с пчёлами — мы просто нюхаем, и наш вклад вошёл в нюхательную формулу развития. Тюльпан, который не может размножаться без человека, — это не растение, пережившее красоту ради себя. Это растение, чей запах и вид отшлифованы в чужой гедонистической системе координат.

       Человек при этом умудряется считать, что он выше всего этого. Мы смотрим на пчелу, летящую на запах цветка, и усмехаемся: мол, "Вот, простая душа, биохимия и инстинкт". Мы смотрим на оленя, метящего территорию железой, и морщимся: как грубо, как телесно, фу-у-у-у, животное.
      Мы смотрим на орхидею, обманывающую осу, и называем это «удивительной межвидовой адаптацией», не сочувствуя в том, что оса перед этим пережила самый обманчивый роман в своей жизни. А потом мы идём в парфюмерный бутик, платим сумму, равную минимальному прожиточному минимуму, за флакон, составленный из молекул, воспроизводящих телесные сигналы, и выходим оттуда с ощущением, что поднялись над природой на одну ступень.

       Мы не поднялись. Мы просто вышли из этого же магазина с более дорогим пакетом, с оправданием, что купленное эксклюзивно, уникально и эстетически утончённо.

         VII. Градиенты репродукции: что же ты, мораль!

       А теперь — вернёмся к вопросу, с которого начали. Мир, в котором мы живём, непрерывно занят репродукцией: химической, механической, химической ещё раз. Пыльца, феромоны, мускус, духи, метки, облака лимонена. Ни одно живое существо на планете не стесняется этого и не строит вокруг этого этической надстройки. У цветка нет стыда. У пчелы нет пиетета. У скунса нет репутации — зато она была у тех кто с ним неудачно свиделся.

      Только у одного вида на планете есть привычка оглядываться и возводить над всей этой химией моральные конструкты. Человек, который критически настроен к «грязным» сигналам природы, с удовольствием угощается её ароматами, покупает её цветы, заваривает её листья, дезодорирует ею жилища и вешает растительные половые гербарии повсюду.
     Мы живём внутри градиента репродукции. Молекулы половых органов растений вели нас плавных переходом из мутного болота первобытных феромонов к парфюмерному бутику, — и на каждом шагу этого градиента нам кажется, что вот здесь, на нашем этаже, мы уже выше, чем те, кто этажом ниже.

   Мы мудрствуем, мудрим. Мы формулируем абсурдные пояснения своему поведению.  И ровно в это время — через окна, из садов, с клумб, из ваз на столе — в наши ноздри, вежливо и ненавязчиво, влетают молекулы терпеноидов, синтезированные железками на поверхности репродуктивных органов растений, предназначенные для насекомых, отобранные нами самими и стоящие в офисном буфете за пятьсот рублей за веточку.

  Мир, который мы считаем простодушным, давно разобрался в делах сердечных и ведёт их на всех континентах без единого угрызения совести. А человечество, которое считает себя единственным видом с этикой, стоит посреди этого потока, и переглядывается, отказываясь другу друг признаваться в том, запах чего именно им нравится.

    
    VIII. Параллельный мир здесь и сейчас: сад "чистоты".

     Рассмотрим современный типаж: человек высокой этической планки. Он не ест животных — потому что они живые, чувствуют и страдают. Он содрогается от мысли о выделениях чужого организма: молоко — «жидкость из тела коровы», мёд — «рвотная субстанция пчелы», мускус в духах — историческое скунсово-циветовое прошлое, о котором лучше не вспоминать. Его дом — зона чистоты: никаких туш, никаких шкур, никаких секретов. Только натуральное, только растительное, только светлое.

      В центре этого светлого дома стоит ваза.

В вазе — срезанные репродуктивные органы растения. Их привезли с плантации (сначала отрезав, потом упакова;в, потом перепродав через 5 компаний посредников), поставили в воду с питательной подкормкой, чтобы органы подольше не увяли, и — нюхают. Дважды в день, минимум. С восхищением. Гости подходят по очереди.

     Заметьте симметрию, она идеальна до звона:

     Веган отказывается от коровьего молока — потому что это секреция чужого тела. И тут же покупает «эфирное масло розы», то есть концентрированный секре;т желёзок на половых органах растения, отжатый тоннами лепестков на килограмм продукта. Роза при этом, в отличие от коровы, даже не подписывала согласие — у неё, правда, и субъектности нет, но и корова таксу на забой не устанавливала.

     Веган брезгует мёдом — «это же продукты жизнедеятельности пчёл». И тут же вдыхает аромат жасмина — химическое послание, которое растение писало пчеле, а вовсе не ему. Он в буквальном смысле читает чужую переписку, наклеив на неё свою этикетку «эстетика».

      Веган возмущён мускусом в духах — «выделения желез животных!»
      И тут же дарит "партнёру № 2" духи на синтетических мускусных молекулах — которые синтезированы именно потому, что натуральный мускус так чудовищно эффективен: человек тысячелетиями не мог оторваться от запаха железы мускусного оленя и в конце концов научился варить (и верить в) её копию в лаборатории. Прогресс, говорите? Это не прогресс — это аутсорсинг того же самого секрета, поклонение выделениям, доведённым до совершенства запаха (и до экономической целесообразности).

     Обратите внимание, на чём держится вся разница между «приемлемым» и «неприемлемым» в этом сознании:

     - Молоко коровы — секреция. Секрет железки розы — тоже секреция. Первое — «жидкость из тела», второе — «натуральный аромат». Разница — не в химии и не в происхождении (то и другое — биологические выделения живого организма), а в распознаваемости.
      Корову мы видим: лицо, глаза, страдание, муууу. Желёзку розы мы не видим: она в полумиллиметровом волоске на лепестке. Что не распознано как страдающий организм — не страдает. Разговор закрыт.
     - Пчела в переписке с цветком — неосмысленная торговка нектаром за опыление. Человек, читающий эту переписку через собственный нос, — «ценитель прекрасного». Снова разница не в действии (действие одно: восприятие химического сигнала чужой репродуктивной зоны), а в упаковке. Пчела делает это с жужжанием и возбуждённым подрагиванием мохнатыми лапками — это «инстинкт». Человек делает это с бокалом просекко и расширенными ноздрями — это «культура» и "эстетика".

      Получается, что у человека есть две системы оценки одной и той же реальности, и переключатель между ними — не логика и не мораль, а некая якобы различимость и заметность якобы страданий.
    Все, у чьего страдания есть лицо, — этично нне понюхать. Если не страдания явно не заметны, — можно. И на этом фундаменте стоит целая архитектура приличий: веган, отказавшийся от мёда и коньяка на мёде, но покуривающий ладан (смола — тоже растительный секре;т, между прочим, и тоже из «раны» дерева); веганка, побывавшая на свадьбе, где невесте вручили пять килограммов отрезанных гениталиев с ленточкой; дама, которая не носит шерсть, потому что «овца страдает», но эфирное масло лаванды в диффузоре потому, что «растение от этого ничего не теряет». Теряет, кстати: для производства коммерческой лаванды поле срезают целиком в пик цветения — то есть в момент, когда растение выложило на рекламу репродукции весь свой бюджет сезона. Но у срезанного поля лица нет.

        А теперь честная (!) сводка о нюхательных предпочтениях, как мы любим сводить в итогах.

    А. О животных — "Мы их не эксплуатируем, потому что их не едим» — но секреции их желёз человечество носит на себе уже пять тысяч лет, как в натуральном виде, как и в подражаниях в синтетической копии.
    Б. О растениях — "Мы их не эксплуатируем, потому что свиду они вроде бы не страдают вовсе» — но их половые органы срезают для букетов, отжимают для масел, скрещивают для вкуса и продают со скидкой к праздникам.
    В. Человек сам по себе — «выше всего этого» — но его парфюмерия, его кухня, его спальня и его свадьба наполнены теми же молекулами, что у орхидеи, обманывающей влюблённую в приманку осу.

     Разница между веганом и остальным человечеством, таким образом, не в отказе от эксплуатации живого — а в том, чьё лицо человечество разглядело, а чьё ещё нет. Корову разглядели — корову вывели из рациона (в Бхарате (Индии)). Растение разглядеть не сумели: у него лицо не выросло, оно выращивает железки. Поэтому страдание растения остаётся в нераспознаваемом виде — то есть, по нашей системе ценностей, не существует. Удобная философия: всё, что не выглядит как я, не страдает; всё, что не страдает, — можно безнаказанно нюхать вдоль и поперёк, есть и ставить в вазу.

        И в этом смысле человек, нюхающий розу, — не лицемер по прямому умыслу. Он лицемер по суждениям. Лицемерна мораль, разводящая в разные классовые свойства то, что принадлежит к одному роду вещей (лишь бы удержать хоть какой-то порядок между тех, кому долго объяснять кто кому и чего должен). Он не видит, что держит в руках ровно тот же класс субстанций, от прямого упоминания которых этично отгородился. Лицемерие здесь — не выбор, а антишоковая оптика: у страдающего лица есть размер, и человеческий глаз настроен на определённую минимально распознаваемую субъектность.

     Представьте мир с "plants friendly"- законами, в котором растения научились морщиться (быстро)от страдания. Половина цветочных плантаций закрылась бы в первый день, флористика переквалифицировалась бы в буддистского аскета, а весь отдел «ароматы для дома» пошёл бы под следствие за систематическое извлечение секрета из половых органов принудительным путём. Веганский мир рухнул бы за неделю — не от нехватки еды, а от нехватки антидепрессантов: не на кого было бы смотреть, чтобы не страдать и не наблюдать страдания.

        К счастью для человеческого самосознания, растения быстро морщиться не научились. Они просто пахнут. И человечество, спасая свою мораль, точно так же просто не называет, а скорее игнорирует природу того, откуда пахнет.


     IX. Эпилог: маленькое ботаническое признание.

       Итак, подведём итог сухим языком науки и мокрым языком сатиры. Эфирные масла — вторичные метаболиты, работающие наружу через железистые структуры на поверхности органов. Растение — не субъект: адресатов у его сигнала нет, есть контрагенты отбора. Петля едина: вариация ; реакция ; воспроизводство, узлы меняются, закон — нет. Человек встроен в ту же петлю и, за счёт размеров узла, стал самым громким фильтром в ней — но не единственным и не главным для дикорастущей флоры. А всё морализаторство вокруг «естественного» и «неестественного», «приличного» и «неприличного» — культурная надстройка над химией, которая испаряется с чужих половых органов и от которой человечество не отказалось ни на один день своей истории.

     Мораль этого материала проста: если вам когда-нибудь покажется, что вы с высоты своих приличий выше самой природы, — просто подойдите к букету. Понюхайте. Приглядитесь. И вспомните, что узнали из этого материала. Но утешьте себя — и пчела, и оса, и скунс, и римский император с флаконом мускусного парфюма делают в этом мире ровно одно и то же.

     А инсинуации морали человеческой цивилизации — это всего лишь самый замороченный фильтр между функцией запахов и воспроизведением живыми организмами потомства: биологический механизм тот же, что у цветка, пчелы и скунса, только сверху мы достроили лицемерную культуру приличий, независимо от которой репродуктивная химия процветает без перерывов на стеснение.