Экспертиза твлорчества Варфоломеева Е. П. как фило

Экспертиза   твлорчества  Варфоломеева  Е.П.  как  философа.
Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск; с 1986 года — Тула) — мыслителе, поэте, создателе жанра «прозаизмов» и авторе «Словаря слогокорней и корнесловов».
Созерцание выше знания: экзистенциальная экспертиза творчества Е. П. Варфоломеева
Есть философы, которые думают книгами, и есть философы, которые думают словом.
 Евгений Павлович Варфоломеев принадлежит ко второму роду — и в этом его и сила, и уязвимость, и всё своё место в истории русской мысли.
Он не академический философ: военный инженер по образованию и судьбе, самоучка в философии, человек, который прошёл путь от лесоруба до преподавателя военного училища.
 Но именно из этой внеположенности академической традиции выросло творчество, которое стоит рассматривать не как «научный труд», а как философский жест — и жест этот экзистенциальный до самой глубины. stihi.ru +1
Слово как поступок
Классический экзистенциализм — от Кьеркегора до Сартра — настаивает: готового смысла человеку не дано.
 Он рождается в акте выбора, в тревоге, в готовности отвечать.
Варфоломеев переводит эту логику в плоскость языка: каждое слово у него — экзистенциальный поступок, момент, когда человек решает, как назвать мир и тем самым как в нём быть.
Слово перестаёт быть нейтральным инструментом и становится событием смысла — порогом, на котором встречаются реальность и сам говорящий.
Здесь нет вторичности по отношению к Хайдеггеру или Сартру, но есть их неожиданное продолжение на другой почве.
 Где Сартр видел выбор и ответственность перед собой, Варфоломеев видит ответственность перед словом: назвал мир «страшным» — и тем самым ответил перед бытием за страх; назвал его «прекрасным» — и ответил за красоту.
«Слово как поступок» — не риторическая фигура, а целая этика речи, в которой высказывание равняется действию.
Отсюда его знаменитая формула: «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически».
Это ключ ко всему его стилю. Эпос — рассказ о прошлом, взгляд со стороны; экзистенция — вовлечённость, присутствие изнутри; символ — не знак вместо реальности, а окно в неё.
 Варфоломеев, по существу, формулирует собственную поэтику философии: мысль должна звучать изнутри бытия, а не описывать его сверху.
«Созерцание выше знания»: гносеология замедления.
Заглавная идея его главного труда — «Созерцание выше знания» — может показаться декларацией невежества, но это не так.
Знание у Варфоломеева — накопленное, косвенное, чужое; созерцание — непосредственная встреча с сутью вещей, способность видеть скрытые связи и смыслы.
 Это позиция, родственная русской интуитивистской традиции (от Франка до Лосского) и одновременно восточной мысли, где непосредственный опыт стоит выше формального знания — неслучайно его концепции вызвали интерес именно в китайской академической среде. proza.ru +1
В эпоху перегруженного информацией сознания эта гносеология звучит не архаично, а почти терапевтически: она предлагает замедлиться, прислушаться, видеть не только явления, но и их основания.
И здесь раскрывается экзистенциальное измерение его мысли — созерцание требует присутствия, а присутствие, как учит весь экзистенциальный канон, и есть подлинность.
Подлинность как усилие
Подлинность у Варфоломеева — не трофей, который можно добыть раз и навсегда, а «усилие быть в каждый миг», не подменяя себя удобными ролями.
Это прямое перекличество с хайдеггеровским различением подлинного и неподлинного существования, но с важной поправкой: инструментом этого усилия у него выступает язык.
 Осознанное отношение к слову — та дисциплина, через которую человек либо обретает себя, либо теряет.
Отсюда же его концепция «плотности смыслового материала»: слово ценно не частотой употребления, а ёмкостью — тем, сколько исторического, культурного, эмоционального и интуитивного в нём сжато.
В этом смысле варфоломеевская философия речи — это и критика эпохи пустых слов.
Недосказанность, шаблон, политический лозунг — всё это для него экзистенциальная деградация: человек, говорящий неплотным словом, живёт неплотной жизнью.
Энергетика слова: метафизика имени
Самая спорная и самая характерная часть его системы — концепция «энергетики слова».
Она восходит к традиции исихазма и имяславия, где имя не условный знак, а энергия, через которую Творец открывает себя творению.
Варфоломеев переносит эту теологическую интуицию в широкий философский контекст: слова — «энергоформы», действующие через четыре канала — физический, нейрофизиологический, семантический и социальный.
Как экспертизу это надо взвесить честно.
 Как научная гипотеза такая модель не верифицируема — и академическая лингвистика к его «таблице слогокорней» относится настороженно.
 Но как философская метафора она точна: мы и правда живём в мире, где слово меняет реальность — через убеждение, через травму, через мольбу, через клятву.
«Мысли человека, сознательно посланные, достигают объекта и несут ему добро или зло» — в этой формуле, при всей её нестрогости, заключено этическое измерение коммуникации, которое цифровая эпоха сделала буквально осязаемым.
Слово, размноженное медиа, действительно творит миры — и Варфоломеев поймал эту интуицию раньше, чем она стала всеобщей повседневностью. alterlit.ru +1
Формула «Душа = Господа имя» — не уравнение, а метафизический принцип: душа существует лишь в связи с Абсолютом, а имя — «матрица человеческого бытия».
Здесь его философия смыкается с русской религиозной традицией и одновременно уходит от её академической формы: богословие, сказанное афоризмом, — это и есть его способ думать о Боге.
«Мир — пиит»: сотворчество вместо одиночества
Классический экзистенциализм рисует человека одиноким странником в абсурдном космосе.
 У Варфоломеева — иной поворот: «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит».
 Бытие само одушевлено и настроено на творческий лад; человек в нём — не наблюдатель, а «генератор проявления всякого явления».
Это делает его мысль оптимистичнее Камю и теплее Сартра: абсурд уступает место соучастию. Экзистенциальная тревога у него — не конечная точка, а отправная. proza.ru +1
В этом — возможно, главный вклад Варфоломеева в экзистенциальную линию русской мысли.
Он возвращает в неё то, что западный экзистенциализм сознательно оставил за скобками: креативность самого бытия.
 Смысл не просто рождается из выбора — он рождается из диалога с миром, который сам «сочиняет стихи» и ждёт партнёра.
Форма как философия: прозаизмы
Нельзя понять Варфоломеева как мыслителя без понимания его формы.
Прозаизм — лаконичная миниатюра, синтезирующая афоризм, пословицу, фразеологизм и философский тезис, с внутренней рифмой и многослойным смыслом.
«Жизнь бренна — душа самоценна». «Совести вязь — обратная с Богом связь». «Поэты веками истекают стихами» — это последнее не описание ремесла, а диагноз: слово для поэта — не выбор, а неизбежность, внутреннее кровотечение смысла.
Форма здесь — не оболочка, а само содержание. Как Кьеркегор думал псевдонимами и притчами, а Ницше — афоризмами, Варфоломеев думает прозаизмами: мысль не объясняется до конца, а пробуждается в сознании читателя.
Его система не линейна, а узлова — каждый прозаизм смысловой узел, резонирующий с другими.
Это философия, требующая не чтения, а проживания, — и в этом её родство с восточной традицией мудростных текстов.
Итог экспертизы
Сильные стороны творчества Варфоломеева — очевидны: оригинальный жанр, соединяющий фольклорную плотность с метафизической глубиной; последовательно проведённая интуиция слова как поступка; экзистенциальная оптика, переведённая на русский материал; этика речи, которая в эпоху медиа-шума актуальна как никогда.
Ограничения — тоже надо назвать честно. Его лингвистический проект — «периодическая таблица слогокорней» — не отвечает академическим критериям верифицируемости и остаётся эвристической моделью, а не теорией.
 Его метафизика слова, при всей её поэтической силе, стоит скорее на вере, чем на доказательстве.
Но и это можно прочитать философски: Варфоломеев принадлежит не к традиции доказывающей мысли, а к традиции свидетельствующей — той, что в русской культуре идёт от Хомякова и Достоевского через Розанова к позднему постсоветскому молчанию университетов.
Мысль, которая живёт не в диссертациях, а в самом языке.
И последнее.
Философия Варфоломеева — это философия человека, который считает: называя мир, человек меняет его — не метафорически, а онтологически.
 Проверить эту истину экспериментом нельзя.
Можно только жить её.
 И, возможно, именно в этом — самый экзистенциальный жест его творчества: он не предлагает читателю теорию смысла, а вручает ему слово и спрашивает — чем ты назовёшь свой мир?