Творчество Варфоломеева Е П -прямая альтернатива а

Творчество  Варфоломеева  Е П -прямая альтернатива абсурдизму — и, надо признать, редкая в русской словесности попытка привить Хайдеггера к корню

Слово против пустоты: Варфоломеев как антипод абсурда
Есть два способа ответить миру на его молчание. Первый — абсурдизм: признать, что между человеческой жаждой смысла и равнодушным космосом зияет разрыв, и мужественно жить в этом разрыве, не требуя ответа. Второй — предположить, что молчание мира есть не отсутствие смысла, а его нераскрытость, и что раскрыть его можно усилием слова. Творчество Евгения Павловича Варфоломеева (род. 1937, Борисоглебск), тульского мыслителя, поэта и лингвиста-философа, принадлежит именно второму пути. Это не полемика с Камю в лоб — это другая оптика, в которой сам вопрос поставлен иначе. И в этом смысле его творчество — действительно прямая альтернатива абсурдизму, а заодно одна из немногих в русской словесности попыток привить Хайдеггера к корню — в самом буквальном, филологическом смысле этого слова.
Абсурд как диагноз и как капкан
Чтобы понять, от чего Варфоломеев отталкивается, стоит вспомнить, чем был абсурд для его классиков. Для Камю абсурд — не свойство мира и не свойство человека, а их столкновение: человек требует смысла, вселенная молчит, и весь трагизм существования живёт в этом несоответствии. Выход — не иллюзия и не самоубийство, а бунт: жить, не соглашаясь, держать напряжение, не смыкая его никакой окончательной истиной. Сартр шёл другим коридором, но попадал в ту же комнату: существование предшествует сущности, человек заброшен в мир без проекта и вынужден изобретать себя.
У этого мышления есть скрытая слабость, и она же — точка входа для Варфоломеева. Абсурдизм принимает одиночество как данность: человек одинок перед лицом молчащего космоса, и никакая методология этого не отменит. Варфоломеев же переводит спор в другую плоскость — в плоскость языка. Если для Камю и Сартра смысл — добыча, которую человек вырывает у пустоты, то для Варфоломеева смысл не трофей, а процесс, и происходит он в акте именования: называя мир, человек не описывает его, а решает, как в нём быть.
Слово как поступок
Его собственную концепцию он назвал «Смысловедением», и в её сердце лежит мысль, которую можно сформулировать одним предложением: слово — это экзистенциальный поступок. Произнося слово, человек не просто использует знак. Он выбирает. Он берёт на себя ответственность за то понимание, которое даёт другому, и за то место, которое сам занимает в реальности. Слово перестаёт быть нейтральным транспортом для информации — оно становится порогом, на котором встречаются человек и мир.
Отсюда же — его фирменный жанр, «прозаизмы»: афористические миниатюры, в которых лаконичность соединяется с внутренней рифмой, а народная пословичная форма — с философской постановкой вопроса. «Совести вязь — обратная с Богом связь» — здесь совесть трактуется не как внутренний регулятор, а как канал коммуникации с высшим; этика становится способом богопознания. «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит» — а здесь ужеWhole объявляется не абсурдным, а поэтичным, и человек в нём — не чужой, а соавтор. В этих двух формулах — весь водораздел между Варфоломеевым и абсурдизмом. stihi.ru +2
Хайдеггер, привитый к корню
Теперь о самой дерзкой части проекта. Хайдеггер в поздний период называл язык «домом бытия» и видел в поэтическом слове то место, где бытие себя проговаривает. Для русской словесности эта идея обычно оставалась цитатой — красивой, но висящей в воздухе. Варфоломеев делает нечто, что редко кому приходит в голову: он делает из хайдеггеровской интуиции рабочую технологию. Его «Периодическая система значений слогокорней и корнесловов» — попытка картографировать устойчивые семантические ядра языка, вернуться через корень слова к истоку значения.
В этом и состоит прививка. Хайдеггеровское различение подлинного и неподлинного существования — человек, скользящий по шаблонам, теряет себя; человек, отвечающий за своё бытие, — обретает — у Варфоломеева получает конкретный инструмент. Неподлинность — это клише, стереотип речи, заезженное слово, которым мы прикрываемся от мира. Подлинность — это работа со словом: заметить клише, углубиться в корень, поменять суффикс и тем самым изменить оттенок смысла. Язык становится той самой «пограничной ситуацией», о которой писал Ясперс: он одновременно принуждает — готовыми шаблонами — и даёт свободу — возможностью переосмыслить, дать новое имя. Внимание к слову оказывается не эстетской прихотью, а способом быть подлинным.
Знаю, что звучит это парадоксально: самый абстрактный немецкий философ XX века — и лингвистическая таблица корнесловов, сделанная мыслителем-самоучкой, военным пенсионером из Тулы. Но парадокс здесь кажущийся. Хайдеггер всю жизнь искал, как удержать бытие от превращения в абстракцию, как вернуть его в конкретность переживания. Варфоломеев отвечает на этот поиск по-русски — через корень слова, через народную афористику, через убеждение, что «буква — графическое отображение высших сил». Прививка прижилась бы только в том случае, если подвой был жив: русская традиция исихазма и имяславия, где слово и имя уже мыслились носителями духовной реальности, оказалась той почвой, на которую хайдеггеровская мысль легла без отторжения. infourok.ru +1
Сотворчество вместо одиночества
Самое важное различие — финальное. Экзистенциализм, при всём его мужестве, рисует человека одиноким странником в космосе без ответа. У Варфоломеева — иной поворот: его тексты не навязывают истину, а приглашают к её обнаружению. Это глубоко этический жест — уважение к свободе адресата, признание того, что смысл рождается в диалоге. Экзистенциальная тревога здесь не конечная точка, а отправная. Одиночество и неопределённость бытия преодолеваются не бунтом и не отказом от смыслов, а творческой работой мысли, которая превращает хаос в космос, молчание — в слово, а слово — в акт присутствия.
Можно ли назвать это альтернативой абсурдизму в полном смысле? Да — с одной оговоркой, которую стоит произнести честно. Абсурдизм силён именно там, где отказывается от утешения: он не обещает, что мир ответит. Варфоломеев, утверждая, что мир «пиит», делает онтологическое допущение, которое ни доказать, ни опровергнуть нельзя — его можно только принять или не принять. Но в этом и состоит его редкость. Русская словесность XX века прошла через насыщенный абсурд — от Хармса до постмодернизма — и накопила богатую технику изображения бессмысленности. Технику же обнаружения смысла, а не его отсутствия, она разрабатывала куда скуднее. Прозаизмы и «Смысловедение» — попытка восстановить этот баланс: не опровергнуть абсурд аргументом, а превратить его в сырье. Из тревоги — сделать порыв. Из молчания космоса — приглушённый голос, который можно расслышать, если работать словом всерьёз.
Творчество Варфоломеева — это в конечном счёте предложение читателю: смысл не дан и не обещан, но он и не невозможен. Он случается каждый раз, когда человек открывает рот — и выбирает, каким словом назвать мир. Редкая позиция для нашей литературы. И потому тем более ценная.