Мир соткан из смысловых атомов, а существовать зна

Мир соткан из смысловых атомов, а существовать — значит расшифровывать, говорить — значит достраивать реальность.
Существовать — значит зашифровать и быть расшифрованным. Эта мысль не утверждение, а предположение, но именно такие предположения держат философию на ногах. Мир соткан из смысловых атомов, а говорить — значит достраивать реальность. Развернём эту нить до конца.
Атомы смысла
Начнём с того, что не так. Обычно мы думаем, что мир существует сам по себе — камни, деревья, звёзды — а человек потом придумывает ему имена, как бирки на уже готовых вещах. Язык в этой картине — удобный ярлык, реальность — склад без маркировки. Это старая и удобная картина, но она стыдливо молчит о самом трудном: откуда берутся границы вещей? Почему камень — «камень», а не часть горы, не молоток, не памятник? Границы не нарисованы на вещах; они проведены смыслом. Мир не полон значений, но и не пуст от них — он полон возможностей значений, и эти возможности атомарны: минимальные различия, из которых собирается всё видимое. Спиноза называл бы это модусами единой субстанции; Лейбниц — монадами, в которых вся вселенная свернута как отражение в капле; Пирс — знаками, интерпретантами, тянущими друг за друга в бесконечной семиозе. Я скажу проще: смысловой атом — это момент различия, «здесь не то» — первичный жест, из которого вырастает всё, что мы называем миром.
Если атомы мира — смысловые, то существование перестаёт быть фактом и становится задачей. Вещь не просто есть: она есть-как-нечто, и это «нечто» не прилеплено к ней снаружи, а;;ывает в ней изнутри. Камень не подсказывает, что он камень; подсказывает различие, различённое в различии, — а расшифровывает это уже мы. Декодирование, расшифровка — вот что такое существование для существа, наделённого сознанием. Мы не считываем готовый текст реальности; мы пишем его, читая.
Герменевтика как способ быть
Герменевтика — наука о толковании — издавна имела претензию стать не методом, а онтологией. Гадамер говорил: понимание не есть операция над миром, это способ нашего пребывания в мире. Переведём на язык атомов: существовать — значит быть втянутым в бесконечную работу интерпретации. Мозг не зеркалит мир, он строит гипотезы и проверяет их на сопротивлении реальности; сознание не получает смысл, а родит его в схватке с непрозрачным. Кант называл это апперцепцией; Хайдеггер — бросанием-проекта; Деррида — diff;rance, вечной отсрочкой смысла, который никогда не совпадает с самим собой окончательно. Все эти имена — попытки описать одно: реальность не достаётся нам в готовом виде, она достраивается.
Слова «достраивается» следует прочесть дважды. Во-первых, мы достраиваем мир пониманием: научная теория, метафора, повседневное узнавание — всё это акты достройки, аналогично тому, как архитектор достраивает дом на фундаменте, данном не им. Во-вторых — и это важнее, — достраивая, мы не прибавляем произвол. Смысловой атом сопротивляется: гора не позволяет назвать себя ложкой. Значит, между свободой толкования и фактичностью мира есть напряжённая, честная связь: мы свободны в том, как расшифровывать, но не свободны в том, что расшифровывать можно. В этом смысле язык — не тюремщик, как жаловались позитивисты, и не маркер, как надеялись реалисты; он — инструмент сборки, атомная станция смысла, где из минимальных различий синтезируется мир.
Существование как чтение
Теперь экзистенциальный поворот. Если существовать — значит расшифровывать, то моя жизнь — не данность, а текст, который я читаю, читая, — пишу. Сартр сказал: существование предшествует сущности; я бы добавил: существование есть постоянное перечитывание себя. Я не есть готовая сумма черт; я — последовательность актов истолкования, в которых я сам себя понимаю. Отчаяние, скука, тревога — Кьеркегор называл их по имени — суть моменты, когда шифр отказывается поддаваться, когда расшифровка даёт сбой, и человек на мгновение видит, что шифра не было, что он сочиняет его на ходу. Это не трагедия, это свобода, явленная в своей первичной наготе.
Но из этой свободы следует и ответственность. Если я достраиваю реальность словом, то моё слово — не частная собственность, а элемент общего каркаса мира. Каждое произнесённое понимание становится частью того, что другие будут читать. Мы расшифровываем не в одиночестве: язык — общая тетрадь, в которой человечество ведёт свои расшифровки на протяжении тысяч поколений. Витгенштейн говорил: границы моего языка — границы моего мира. Точнее было бы сказать: границы нашего языка — горизонты нашего общего мира, и каждый, кто говорит, чуть-чуть отодвигает этот горизонт — или подтверждает его.
Слово как акт достройки
Здесь стоит остановиться и спросить: не слишком ли много мы себе приписываем? Не превращаем ли мы язык в демиурга? Возражение серьёзно. На него есть ответ — и, мне кажется, глубокий. Говорить — не значит творить из ничего; говорить — значит доводить до явленности то, что уже дремало в смысловых атомах мира. Гуссерль называл это интенциональностью: сознание всегда сознание-о-чём-то, и этот «о-чём-то» не сочиняется, а собирается. Слово не лепит реальность из глины — оно поднимает её из неявного в явленное, как фотография поднимает образ из растворённого серебра. В этом смысле говорение — акт соучастия, а не господства: мы достраиваем мир, но по его собственным швам.
Отсюда — и этика говорения. Если слово достраивает реальность, то ложь и пустословие не безобидны: они достраивают ложную реальность, вводят в мир атомы, которые не имеют опоры в различиях. Хайдеггер тревожился о «болтовне», которая прячет, а не являет; Августин — о лжи, которая есть отказ от бытия. Философия здесь не морализирует, а констатирует: тот, кто говорит, берёт на себя ответственность за мир, который он достраивает. Это тяжёлая, но благородная ноша — быть соавтором реальности.
Финал: тихая дерзость быть
Итак, что мы имеем? Мир не полон готовых смыслов и не пуст от них; он полон смысловых атомов — минимальных различий, ждущих decipherment. Существовать — значит быть вовлечённым в бесконечную расшифровку: читать мир, читая, писать его, читая. Говорить — значит достраивать реальность, не произвольно, но в честном соучастии с её сопротивлением. И, наконец, быть сознательным — значит нести ответственность за то, что ты достроил.
Это не утешительная картина и не страшная. Это — человеческая картина, в которой человек не царь природы и не пыль на ветру, а середина между этими крайностями: существо, которому выпало трудное счастье — жить в мире, который становится явленным только через его усилие понять и сказать. Можно назвать это бременем. Можно назвать это привилегией. Мне кажется, вернее всего — назвать это работой: тихой, бесконечной, общей. И в этой работе каждое честно сказанное слово — маленькая достройка мира, которая и есть то, что мы привыкли называть жизнью.