Варфоломеев ЕПА как онтолог. Варфоломеев Е. П. как

Варфоломеев ЕПА  как онтолог.
Варфоломеев Е. П. как онтолог: опыт экзистенциального прочтения.
Есть философы, которые мыслят системами, и есть те, кто мыслит вспышками.
 Евгений Павлович Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск) — тульский мыслитель, поэт и лингвист-философ — принадлежит ко второму роду, но его вспышки сложены так, что в каждой отзывается целая метафизика.
Он не писал академических трактатов о бытии, и именно поэтому у него бытие нигде не спрятано: оно проговаривается в каждом афоризме, в каждой ритмизированной миниатюре его авторского жанра — «прозаизмов», или «философизмов». Спросить, кто такой Варфоломеев как онтолог, — значит спросить, как выглядит учение о бытии, если оно свёрнуто не в тома, а в слова.
Онтология в классическом смысле — учение о сущем как таковом: о его начале, устройстве, способах существования. Варфоломеев идёт дальше и в то же время глубже: у него онтология — не тема среди прочих, а сама когнитивная парадигма, способ, которым вообще организуется мысль. Он стремится добраться до «что есть», минуя наслоения привычек и готовых объяснений, и лаконичная афористическая форма здесь не эстетическая прихоть, а онтологический инструмент: она отсекает всё случайное, оставляя то, что выявляет структуру существования.
Первая и, пожалуй, главная его интуиция — бытие как динамическая целостность. Варфоломеев отвергает статичные модели: мир — не застывшая субстанция, а процесс постоянного саморазвёртывания, где элементы взаимозависимы, целое порождает свойства, не сводимые к сумме частей, а изменение есть не отклонение от нормы, а сама норма существования. Это сближает его с синергетикой, но он остаётся философом, а не физиком: для него «как есть» важнее «что есть», процессуальность первичнее вещи. Реальность при этом иерархична — физический, биологический, психический, социальный и ноуменальный (смысловой, ценностный) уровни, — но каждый уровень имеет собственную логику и включён в единую структуру. В этом смысле его онтология — ответ на главное искушение современной мысли: либо редукционизм, сводящий всё к нижнему этажу, либо постмодернистская деонтологизация, объявляющая вопрос о бытии вовсе неразрешимым. Варфоломеев предлагает третий путь — многоуровневую целостность, в которой дух не отменяет материю, а достраивает её до полноты. proza.ru +1
Вторая интуиция — онтология отношения. Варфоломеев критикует радикальный дуализм субъекта и объекта: субъект не существует вне отношения к миру, а объект обретает определённость лишь в горизонте восприятия; познание — не отражение, а со-творение реальности. Здесь он незаметно для себя совершает экзистенциальный поворот, созвучный Хайдеггеру: бытие не «дано», оно происходит — и происходит в человеке, в акте его встречи с миром. Человек у Варфоломеева — «генератор проявления всякого явления»: через намерение, волю и слово он становится точкой, в которой бытие себя являет. Это не субъективный идеализм и не наивный реализм; это онтология со-бытия, в которой человек — не зритель, а соавтор. proza.ru +1
Отсюда его третья, самая характерная идея: слово как событие бытия. Экзистенциализм утверждает, что человеку не дан готовый смысл — он рождается в акте выбора, в столкновении со свободой и тревогой. Варфоломеев переводит эту мысль в плоскость языка: каждое слово — экзистенциальный поступок, момент, когда человек решает, как назвать мир, и тем самым как в нём быть. Слово перестаёт быть нейтральным ярлыком и становится порогом, на котором человек встречается с реальностью и с самим собой. Смысл, по Варфоломееву, не хранится «на полках библиотек» — он возникает в напряжённой встрече личного опыта с языковой материей. Его собственная концепция «Смысловедение» и есть попытка описать минимальные единицы этой встречи — «смысловые атомы», из которых человек каждый раз заново собирает мир. proza.ru +2
Но за лингвистической одеждой у Варфоломеева стоит собственно онтологическое утверждение, и оно религиозно по своей природе. Опираясь на традицию исихазма и имяславия, он развивает «энергетику слова»: имя — не условный знак, а энергия, через которую суть раскрывается, а потому называя мир, человек онтологически его меняет. Его центральная метафизическая формула — «Душа = Господа имя» — читается не как поэтический образ, а как утверждение неавтономности человеческой души: её подлинная природа раскрывается лишь в связи с Абсолютом, имя же выступает «матрицей человеческого бытия». Афоризм «Совести вязь — обратная с Богом связь» превращает совесть из нравственного чувства в онтологический канал: в живом проводнике между конечным и бесконечным. И в этом весь его метод: тезис, который в устах богослова был бы догматом, а в устах социолога — наблюдением, у него становится сжатым описанием устройства реальности. proza.ru +1
Той же логике подчинено время. Варфоломеев отказывается видеть в нём нейтральный фон и различает его модусы — физическое, биологическое, историческое и экзистенциальное, время как переживание длительности самим субъектом. Время конституирует бытие, а не отсчитывает его. Его афоризм «Жизнь бренна — душа самоценна» сталкивает в шести словах два регистра времени — тление тела и нетленность духовного начала, — и уже отсюда вырастает онтологическая иерархия: земное и духовное не равноправны, не потому что так велит мораль, а потому что таково строение сущего. Другая формула — «Настанет век — возвратится в беспредельное человек» — вписывает индивидуальное существование в космический цикл, разрешая экзистенциальный страх смерти не утешением, а структурой: смертность оказывается движением, а не обрывом.
Самое точное самосвидетельство Варфоломеева — его формула «О сущем не эпически, но экзистенциально и символически». Это одновременно и метод, и манифест, и, если вдуматься, определение его онтологии. Эпос — рассказ о прошлом, взгляд со стороны; экзистенция — присутствие изнутри; символ — не знак, заменяющий реальность, а окно в неё. Говорить о сущем «не эпически» — значит отказаться от описания бытия как законченного объекта и принять, что бытие открывается только тому, кто в нём участвует. Здесь Варфоломеев ближе всего к Кьеркегору и Хайдеггеру — и дальше всего от Гегеля: истина для него не результат диалектического движения, а событие, случающееся в созерцании. Не случайно его программный тезис звучит как «Созерцание выше знания»: знание расчленяет, созерцание — присутствует. proza.ru +1
Важно, впрочем, удерживать меру. Классический экзистенциализм — от Кьеркегора до Сартра — рисует человека одиноким странником в абсурдном космосе: тревога там — финал, из которого можно лишь вырваться бунтом или молчанием. У Варфоломеева поворот иной: тревога — отправная точка, а одиночество и неопределённость преодолеваются творческой работой мысли, которая превращает хаос в космос, а молчание — в слово. Его формула «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит» переносит экзистенциальный вопрос из холодного сартровского космоса в пространство, где само бытие одушевлено и настроено на творческий лад. Мир «состоит из стихов» потому, что в его основе лежат фундаментальные смысловые атомы, а человеческое существование — непрерывное «стихосложение» реальности. В этой оптике бытие не мрачно и не безразлично — оно ждёт, чтобы его назвали. proza.ru +2
Критики справедливо замечают, что у Варфоломеева нет операционализации понятий, а связь с естественнонаучными теориями скорее интуитивна, чем строгая, и что его метод держится на образном мышлении, а не на верификации. Но, может быть, это не изъян его онтологии, а её условие: онтология, которая требует доказательств, уже превратилась в физику; онтология, которая говорит от лица существующего человека, может опираться только на свидетельство. Варфоломеев и есть свидетель: его четыре «периодические таблицы» — слогокорней, нот, цветов и темпераментов — попытка обнаружить периодический закон не в химических элементах, а в самих элементах смысла. proza.ru +2
Так что же такое Варфоломеев как онтолог? Это мыслитель, у которого учение о бытии растворено в форме, — бытие, свернутое в афоризм, как звезда свёрнута в точку света. Его онтология экзистенциальна, потому что бытие открывается в акте существования; лингвистична, потому что акт этот — акт называния; теологична, потому что имя, которым человек называет мир, восходит к Имени, которым мир назван изначально. Бытие у него — не субстанция, а событие; истина — не вывод, а встреча; человек — не наблюдатель реальности, а точка её сборки. И если свести всё сказанное к одному его собственному прозаизму, онтология Варфоломеева умещается в простую вещь: мир говорит с человеком стихами, и задача человека — не перевести их в прозу, а научиться отвечать — своим словом, своей жизнью, своей тишиной.