Говорят тут не зря-язык он не эргон, а деятельност

Говорят тут не  зря-язык он  не эргон, а деятельности  и энергии
продукт.
Язык не эргон, а энергейя: философское эссе о природе языка
Есть мысль, которая на первый взгляд кажется парадоксом, но при вдумчивом прочтении переворачивает всё наше представление о том, что такое язык. Wilhelm von Humboldt в «О различии строения человеческих языков…» написал: язык есть не продукт деятельности (Ergon), а сама деятельность (Energeia). Точнее было бы сказать, что язык есть вечно повторяющаяся работа духа, направленная на то, чтобы сделать артикулированный звук способным выражать мысль. Эта фраза — один из самых глубоких афоризмов философии языка, и в ней «не зря» сказано именно так: не эргон — и энергейя. Разберём, что за этим стоит и почему это до сих пор живая мысль.
Против «словаря в голове»
Обычное представление о языке интуитивно: язык — это некий готовый механизм, инвентарь, система правил и слов, которые мы «используем». Мы говорим так, как пользуются молотком: взял инструмент — сделал дело. Язык в этой картине — вещь, артефакт, эргон.
Но Гумбольдт insists: это ошибка. Язык не вещь, а процесс. Он не «лежит» в готовом виде — он каждый раз заново совершается в акте речи. Словарь и грамматика — лишь окаменелости, следы прошлых актов языковой энергии. Живой язык существует только в момент, когда кто-то говорит. Всё остальное — архив, а не язык.
Это отзывается и в современной мысли: Соссюр противопоставлял langue и parole, Хомаги о говорении как о творческом акте, который никогда не воспроизводится дважды одинаково. Но суть восходит именно к Гумбольдту: язык не репертуар фраз, а способность бесконечно порождать новые.
Язык как организм и как вечное становление
Гумбольдт сравнивает язык не с изделием, а с живым организмом — точнее, с огнём, который должен непрерывно разгораться, чтобы существовать. Огонь, погасший, — уже не огонь. Так и язык: исчезает говорение — исчезает язык. Мёртвые языки (латынь, санскрит) мы можем изучать, но они мертвы именно потому, что энергейя в них угасла: остались материалы, но нет деятельности.
Отсюда следствие: язык никогда не завершён. Он не «был создан» в какой-то момент и не «дорабатывается» до идеального состояния — он вечно в становлении. Даже «мёртвый» греческий или латынь, пока они говорили, были не сводом правил, а непрерывной работой духа целого народа. Грамматика описывает язык, но не исчерпывает его: за любой грамматикой стоит необозримое поле живых, уникальных актов.
Энергейя и эргон: почему это не игра слов
Термины Гумбольдт берёт у Аристотеля, и это не украшение. Аристотель различал действие (energeia), которое содержит свою цель в себе самом, и произведение (ergon), которое существует отдельно от акта своего производства. Видение — энергейя: каждый акт зрения завершён в самом видении. Постройка дома — действие ради эргона: дом существует и после того, как работа кончена.
Язык, по Гумбольдту, — энергейя в аристотелевском смысле: его «произведение» не существует отдельно от акта говорения. Слово, произнесённое, живёт в произнесении; смысл рождается в акте понимания и в акте говорения заново. У языка нет «готового продукта» в чистом виде — есть бесконечный процесс, в котором каждый раз заново складывается нечто.
Правда, здесь надо сделать оговорку, важную для всей последующей философии языка. Полностью растворить язык в мгновенных актах нельзя: речь, будучи актом отдельного человека, опирается на то, что дано до него и помимо него — на традицию, на конвенцию, на сложившиеся формы. Значит, в языке есть и момент эргона: нечто, унаследованное и переданное. Современный лингвист Э. Косериу предложил поэтому средний термин — язык как «деятельность, осуществляемая в соответствии с системой», где система (норма) — это застывшая, историческая форма энергии. Спор между «язык — процесс» и «язык — структура» так до конца и не разрешён; Гумбольдт фиксирует одну крайность, Соссюр — другую, истина, видимо, в том, что энергейя всегда сворачивается в эргон, а эргон всякий раз распускается в энергейю.
Мир как мировидение: язык делает мысль
Вторая часть мысли Гумбольдта ещё радикальнее. Язык — не просто средство выражения готовой мысли, а формирующая сила самого мышления: «язык есть орган, образующий мысль». Мы не сначала думаем и потом переводим мысль на язык — мы думаем в языке и через язык. Отсюда его знаменитая формула: в каждом языке заключено своё «мировидение» (Weltansicht), свой способ членить и осмысливать действительность.
Если язык — энергейя, то и мировидение не есть раз и навсегда данная сетка: оно постоянно воспроизводится и чуть-чуть сдвигается каждым новым актом речи. Язык не мёртвая оптика, а живой способ видения, поддерживаемый непрерывной работой говорящих. Поэтому язык и духовная жизнь народа не связаны механически, но глубоко пронизывают друг друга.
Язык и человек: становление через речь
Наконец, энергейя языка имеет антропологическое измерение. Человек не «есть» носитель языка — он становится человеком в постоянной языковой деятельности. Гумбольдт пишет, что человек может раскрыть свою природу только через язык, но язык не даётся в готовом виде — он должен всякий раз заново осваиваться и перерабатываться. Обучение родному языку — не запоминание инвентаря, а включение в бесконечную работу, которую начал кто-то за тебя и которую ты передашь дальше.
В этой перспективе границы языка означают и границы мира, а освоение чужого языка — не технический навык, а приобретение новой точки зрения на мир: «усвоить чужой язык — значит приобрести новую точку зрения на прежнее». Каждый язык — это чей-то способ быть человеком.
Вечное движение
Итак, тезис «язык — не эргон, а энергейя» утверждает три вещи. Первое: язык не существует как готовая вещь — он каждый раз заново совершается в речи. Второе: эта деятельность не механическое повторение, а свободное творчество в границах формы, унаследованной от традиции. Третье: через эту деятельность создаётся не только речь, но и само мышление, сам образ мира.
В этом смысле язык подобен не зданию, а пламени, не скульптуре, а танцу, не карте, а странствию. Каждое поколение находит язык уже сложившимся — и каждый раз заново оживляет его, чуть-чуть меняя. Может быть, поэтому великие эпохи языка — это не эпохи создания словарей, а эпохи напряжённого говорения: там, где много говорит, пишется, спорится и поётся, язык жив. А там, где деятельность остановилась, от языка остаётся лишь мёртвое тело эргона — набор слов, которые уже никого не соединяют.
Язык, стало быть, есть не то, что мы имеем, а то, что мы делаем. И пока мы делаем его — он есть.